Часть шестая, целлофановый пакет

Первая дорога далась тяжело — Женю затошнило от настолько сильного запаха химии, встал ком в горле, правую ноздрю расцарапали кристаллы. Кто-то, кто стоял рядом и держал банковскую карточку, ограждая ею остальные дороги (чтобы Женя, если вдруг бы чихнула или начала кашлять, не сдула их), подсказал поднять голову. Легче не стало. Нужно срочно протолкнуть ком. Кто-то — уже с другой стороны — протягивает открытый «Святой источник». Женя пьет, мычит и на всякий случай встает ближе к толчку. — Ща полегче станет, первая она всегда такая, — поясняет Дима, и голос его не был ни веселым, ни возбужденным. Очень и очень спокойным. — Так надо было небольшую чертить, — говорит Маргарита, заплетая ленивую, растопыренную косичку. — Куда такие жирные? Комплексы?  — Гагарин долетался, а ты допиздишься. Женю тошнит, а по памяти — будто бы тошнит всю ее маленькую жизнь в приморском городке. От нервов ли, отравления или ротавируса. Больше всего ненавидела, когда после рвоты в животе — наверняка где-то в центре души, в месте силы и концентрации — обнаруживалась пугающая клокочущая пустота. Осознание того, где она, с кем и что делает, пришло внезапно — пустота затянулась, стало очень холодно, как дома, где все еще не дали отопления, и плиточные стены взорвались, керамическая крошка взлетела. Приход подошел так же внезапно. Женя не считала больше времени, не анализировала одноклассника, Диму, следя за каждым его движением — как он водил боковинкой банковской карты, перекручивал купюру — и не следила за пальцами Маргариты. Дима предлагает переместиться в комнату. Женя запоздало трясет головой, а, присев на диван, чувствует вдохновение, затейливое тормошение, которое чувствовала, когда садилась рисовать и часы за мольбертом косили страхи и неуверенность. Одеяло, накинутое при болезни. Маргарита присаживается рядом, Дима перетаскивает из ванной полку из холодильника на письменный стол. На ней же долбил кристаллы и чертил дороги. Главный свет вырубает, зашторивает окна и подключается к Яндекс-станции. — Музыку? — Пока да, — кивает Маргарита. Женя не прислушивается к музыке — размеренной и незнакомой — она разглядывает свои ладони и пальцы; ее смешит, насколько они исполосованы, как линии закручиваются в водовороте и выстраиваются в тесные квадратики. Ни Дима, ни Маргарита, которую она видела сегодня впервые, больше не лишние, чужие, неинтересные. Спокойствие проросло ватой, сцепило горячим сахаром все остатки хорошего, глаза бегали от мебели к мебели, от одноклассника до его подружки, все было прекрасно и вновь хотелось жить. Дядя, плохие оценки, неумелые руки — безразлично. Когда-нибудь: «Шрам не болел уже двенадцать лет. Все было хорошо». Зима мягкая. Щадящая. Успеваемость не исправлялась, прогулы хаотичны, как и всегда. Косячки дымные. Поцелуи в красные щеки капризные, а оргазм по-прежнему простой и мокрый. Ване скоро семнадцать, и это подходящий возраст для того, чтобы ничего не знать, ничего из себя не представлять и перед сном открывать неактивный телеграмный диалог, чтобы жать на осеннюю фотку улыбающейся девочки. Он страдал недолго. Был готов к прекращению общения, хоть и был обманут дружелюбием Сахаровой, ее будто бы искренним интересом, чем он занимается, какие биты пишет, как искусно умеет открывать бутылку пива и чувственно играть, мурча под нос, песню Керри из «Cyberpunk 2077». Ему казалось, что единственная преграда — ее парень, которого она, конечно же, выдумать не могла, но и которого Ваня, как бы ни старался, не находил. Он ни разу не замечал, чтобы Сахарова обжималась с кем-то в школе, на улице, чтобы кто-то, кроме светлокудрой девочки, ждал ее около раздевалки. Даже Мел не помог. Хэнк тем более: «Я ебу? Я с ней не общаюсь». Женя не просила ее провожать, не просила выгуливать и надеяться на что-то большее. Вся инициатива от Вани, махнувшего рукой на первый несостоявшийся поцелуй и невидимого парня. Но инициатива помириться пошла от Жени — болтливой и пьяной. Она позвонила ему, когда Ваня стоял в магазине по поручению мамы и выбирал более-менее живые морковки для поджарки к супу. Он растерянно глядел на экран телефона. Это было неожиданно, не был готов. Оглянувшись по сторонам, Ваня слепо набрал моркови в целлофановый пакет, кинул их в корзину и потянул зеленую трубку в центр. — Алло. — Алло-алло, — со смехом выдала Женя, — занят? Что делаешь? — Не провожаю тебя, не присылаю сырые демки и, в общем-то, не достаю. Все верно? — обидчиво ответил Ваня, отходя подальше от овощей и шатающейся старушки в сером пальто. То, что Женя была пьяной, Ваня подумал по ее смеху — слишком звонкому, долгому и отчасти тупому. Посмеявшись, девочка жалостливо протянула: — Прости. — А после затараторила: — Давай увидимся, пожалуйста. Я скучаю. Но не в том смысле, что прям скучаю. Не сижу на подоконнике, не жду тебя у подъездной двери, не плачу в подушку. Я по-доброму скучаю. Была открыта лишь одна касса, и кассир, запоминавшийся Ване своим уродливым лицом, неторопливо пикал товар и проводил оплату. По маминому списку нужно было еще обойти два отдела. Очередь не уменьшалась. — Ты че несешь? — спросил Ваня, поменяв ухо. Сережка цокнула. — Просто приходи, пожалуйста! Поговорим. — И куда же? — Я скину адрес. Адрес знакомый. Недалеко. Ваня решил зайти как бы по пути — с пакетом продуктов для мамы — и ненадолго задержаться, поболтать, выкурить пару сигарет у подъезда. Возможно, адрес белокурой подруги Жени. Возможно, ее родители свалили к родственникам или друзьям, девочки решили собраться, выпить; разложили таро, как оно бывает на таких посиделках, и судьба да градус уговорили Женю вернуться. Вернуться туда, где ей — может быть, совсем ненадолго — будет хорошо. Очередь теперь не отвращала — пусть будет очередь, Ваня успеет подумать, расчесать затылок и вспомнить, сколько осталось сигарет в пачке, но кассир — по-прежнему уродлив. Ничуть не лучше бомжей, которые зимой прячутся здесь за банкоматами у батареи, а летом дерутся с собаками за колбасу-просрочку. Вроде бы он должен был после путешествия в «Пятерочку» встретиться с Хэнком и Мелом, заторчать с ними в компьютерном клубе, шлепая мышку о деревянную панель, разбирая клавиатуру и крича на Хэнка, когда тот начинал тупить за персонажа, которым ни разу до этого не играл, получить несколько предупреждений от менеджера и пойти домой, к стоявшему на плите борщу и маме. В магазине Ваня вспотел. Ветер облизывал шею и спину. Шапки не носил с четырнадцати лет. Уши краснели, хрящи обгладывал мороз. Дом, у которого Женя попросила встретиться, — девятиэтажка с блоками из кварца и вырубленными балконами. Вместо «Щас спущусь» в качестве ответа на «Я тут» Женя отправила этаж и номер квартиры. Дверь открыл Дима. Да, вроде бы его звали Дима. Тот самый, с которым любила общаться Ритка на переменах, но Рита не была уж настолько их близкой подругой-одноклассницей, чтобы бегать к ним с докладами о своей личной жизни. Она могла похвастаться, показывая профиль мальчика в инсте, познакомить на тусовке, и на этом все, ничего о Диме, кроме того, как он выглядит (темненький, рослый, накладывающий черно-белый фильтр на все фотки для нелепой эстетики), в каком классе числится (одиннадцатый «Б») и каким статусом пользуется (староста), Ваня не знал, и потому стоял недовольный, хмурый, ничего не понимающий, с белым пакетом продуктов. Дима, ничего не говоря, отступил в сторону. Ваня, ничего не говоря и что-то для себя поняв, зашел в освещенный коридор и закрыл за собой дверь. Женя поспешила встать с дивана, выбежать из комнаты и обнять Ваню, будто бы не было между ними ссоры. Тело ее было горячим. Спина мокрая. Она что-то тараторила — быстрее, чем в телефонном звонке — и вежливо что-то уточняла, оплевывая нежностью его плечо, как никогда раньше не делала. Ваня отлипнул и, взяв ее подбородок рукой, задрал Женину голову. Окончательно понял. Заглянув в комнату для надежности. Все верно — на столе валялся еще не добитый зиплок, на стеклянной полке заготовлено три дорожки. Разочарование бьет по ебалу сильнее тренера по кикбоксингу. Ни Диме, ни Маргарите (девушке в домашних шортах, с косичкой и так же расширенными зрачками) Ваня не доверял. Под мефом Женя казалась еще более мягкой и беззащитной. Ни привычной осторожности, ни бордовой помады. Босые ноги, потливость, закусывание нижней губы, чтобы не скрежетать зубами, и звездочки в черноте глазок. Прежде, чем забрать Женю с собой, Ваня уточнил: — Давно? — В первый раз, — ответила коротко она, бегло поняв. — Так мы будем разговаривать? Я так хочу с тобой поговорить. Ваня дальше не слушал. Он вообще никого из троих не слушал. — Да-да. Одевайся. Дима и Маргарита отдали Женю без лишних расспросов. Они явно хотели уединиться. Дима знал, что Ваня связан с наркотой, поэтому осуждения или стукачество не ждал, и знал еще, что он с Женей тесно общается, доверять можно. Со стороны они выглядели как типичная школьная парочка, которая по-странному гармонично смотрится, постоянно ссорится и сходится. Они спустились по ступенькам. Подъездную дверь Ваня попридержал. Помог одной рукой натянуть капюшон. Снег на дорогах не слоился: выпадал — и через время таял. Кроссовки у Вани грязнущие, пострадали даже шнурки. У Жени — сапоги с черным мехом внутри и гиперреактивность. Она всегда, как ему казалось, смотрела на мир вокруг иначе — из-за причастности к живописи, но теперь взгляд ее был куда менее осмысленным и более одержимым. Ваня не уважал химию и не притрагивался к ней ни как потребитель, ни как продавец. Таблетки он химией не считал. Это аптека, другой род. Нанюханная Женя по-естественному отвращала, Ване уже не хотелось с ней говорить, возбуждение иссякло, и тем не менее он считал своим долгом удостовериться, что с ней все будет в порядке. — Эй. — Ваня позвал девочку, взял ее под локоть. Она рассматривала грязь у скамейки и блестящий тротуар. — Зайдем ко мне, я занесу маме пакет, а потом пойдем на базу, уговор? — И что мы будем там делать? — протянула Женя, раскачиваясь, будто бы воткнула в уши наушники со своей поп-музыкой прошлой эпохи. — Хотя! Совсем не важно! Главное, что с тобой! Ваня раздраженно выдохнул. Говорят: под химией человек более откровенен, раскрепощен. — Тебя кто-то уговорил принять? — Не-е-ет, что ты! Понимаешь… Мне было так плохо все это время. И всегда было очень интересно, как ощущаются наркотики. — Лучше бы натуралку попробовала. — А правда, что ты продаешь? — Женя выскользнула, стала идти спиной вперед и лукаво склонила голову. — И что на траве сидишь? — Упадешь, — предупредил Ваня. — А правда, что у тебя никакого парня нет? — Правда. Я соврала, чтобы ты больше не лез ко мне. О-о-о, но ты не подумай лишнего, мне очень нравится с тобой общаться. Ездить к твоим теткам, бабушке, планировать поездку на машине, пытаться разобраться в твоих битах, заставлять учить мои любимые песни, есть шаурму на набережной. Так интересно, приятно! Мне хорошо с тобой. Но для отношений я еще не подросла. Мне как будто бы пока не надо. И даже недоотношения не по мне. Как будто бы все общение портится как раз отношениями, понимаешь? Это все так ужасно сложно. Я хочу общаться с тобой как общаюсь с Мелом, как ты общаешься с ним, с Геннадием и Борей. Даже в книгах, фильмах… романтические истории недолговечные, запутанные и тупые, как в жизни. Таким радостным выражением лица Ваню еще не отправляли — официально — во френдзону. — Поэтому и соврала. Я хочу начать с дружбы. А что у тебя в пакете? — Она остановилась, Ваня раскрыл пакет. — Морковь, «Cheetos», куриные ножки, сосиски… это свекла? Ваня опустил глаза. — Да, это свекла. — Я искала свеклу. — Блять… — Закрыл пакет, вымученно поглядел в сторону. — Мне нужно выпить, чтобы вывозить диалог с тобой. Женя перебивала. Много говорила — очень и очень много. Шмыгала носом, стучала зубами. Спрашивала и не давала отвечать — рассуждениями покрывала желание подать голос. Просила быть друзьями, продолжать общаться, извинялась и повторяла, как ей хорошо и как прекрасен вечер: должно быть темно, но светло из-за остатков снега и частых фонарных столбов. Она рассказала, что сиротка, будто бы Ваня это не знал; будто бы не доставал Хэнка расспросами. Она рассказывала про маму, про то, что совсем не помнит, как они жили вместе до аварии, жил ли с ними отец — сны и воспоминания со временем смешиваются друг с другом, нельзя уже понять: что было, а что привиделось, — про саму аварию; про то, как ненавидит больницы, уколы в попу и «кукушку»; про то, куда бы хотела поступить, какие экзамены нужно будет сдавать и про какого-то Якова Дмитриевича; как хочет подарить себе часы после окончания универа, запомниться творцом, как познакомилась с Ниной и почему ее любит. Про дядю она ничего не говорила. Ваня не был уверен, что вообще с ним знаком. Ваня оставил Женю на лестнице. Посоветовал встать у батареи и погреться, пока он поговорит с мамой и занесет ей пакет. «Нет, не хочу, мне и так жарко. Давай быстрее, пожалуйста». Мама отнеслась к новости с привычным раздражительным смирением. Ваня не упрашивал отпустить — никто под замком и не держал, — а успокаивал: завтра школы нет, с ним надежный Боря Хенкин и, как только вернется, обязательно попробует ее борщ. Подъезд этого малоэтажного дома был любим и Ване, и Кисе. Тут не было лифта. Квартиры выстроены по двум стенкам — ровно, без удлиненных, как в новостройках, коридоров. Стены — желчь школьной вахтерши. То ли желтого, то ли зеленого цвета. Покрашены лишь стволы. Рисунки, надписи, автографы. По лестницам по бокам катятся две багряные речки. Ваня возвращается к Жене тихо. Чтобы не спровоцировать включение света. Она сидела на ступеньках, поглядывала на газовую трубу. Синяя темнота, видимо, ее успокоила, Ваня позволил себе присесть на корточки напротив девочки и вспомнить: «Понимаешь… Мне было так плохо все это время». И он не понимал. Все это время, поглядывая на нее со стороны, обидчиво и любопытно, Ване казалось, что Женя Сахарова живет хорошую, даже счастливую жизнь. — Жень, — полушепотом позвал, — а почему тебе плохо? — Скажи честно: ты уже пробовал… — глаза побегали в секундном смущении, — …ну, секс? Ваня подумал, что его вопрос учтиво проигнорировали, затем — удивился: Женя знает про слухи насчет наркоторговли и травы и не знает про его шлюшную репутацию. — Ну да. — По любви? Наверное, нужно было подумать. Над такими темами всегда долго думают, стоят на балконе и покуривают, размышляя над бытием, материей, душой и смыслом жизни. Но Ваня заспидранил: — Когда как. — У меня не по любви. В ангаре было холодно. Всегда было холодно, начиная с середины осени. Поэтому Гена еще пару лет назад притащил обогреватель — огромную такую батарею на колесиках. Зимой они предпочитали компанией собираться в ДК, оставив ангар в спячке — прибирались, уносили личные вещи, запирали дверь и баррикадировали окна. Навещали изредка, чтобы проверить: пробрались ли бомжи. Ваня отбил диван, постелил на него плед Бори. Порыскал — и нашел еще несколько пледов, даже подушку. Наверное, стоило познакомить маму с Женей или увести к подружке. Или оставить на той солевой квартире. Теперь же, раз все решено, сделано, нужно постараться, чтобы она не замерзла. Обогреватель заработал. Оба сняли куртки. Оба молчали, сидели на диване. Женя выглядела так, будто бы ей многое еще хотелось сказать. Она и звала его, чтобы поговорить, объясниться, но Ване уже далеко и давно было все равно на их ссору в коридоре и школьном толчке, он принял все извинения, никакие дополнения не нужны. Женю начало отпускать. Сначала она попросила включить музыку. Что именно — не могла сказать, поэтому Ваня просто-напросто передал ей телефон с открытым ВК. Они слушали, молчали, головы — об спинку дивана. Затем Женя начала чувствовать холод и сон. Ваня соорудил ей хорошенькую кроватку: подушка у подлокотника, два пледа сверху. Помог с обувью, согревал руками ноги, затем сообразил и надыбал мужские носки. Надел, заправил в них брюки. Женя попросила согреть руки. И потянула на себя. Объятье — разогретое сливочное масло в кипяченом молоке. Объятье — долгое, очень сладкое; затекают руки. Из телефона — девчачья рок-группа нулевых. Про сердце, про то, что оно поет и ждет. Ваня ложится к спинке, Женя прижимается и дышит в шею, объятье возвращается. Ваня пришел к тому, что хочет сохранить Женю Сахарову в своей жизни. Все было хорошо.