Лос-Анджелес. Часть 1.

      

***

Аэропорт Лос-Анджелеса гудел как улей, в котором никогда не наступает ночь. Воздух был пропитан запахом кофе, духов и морской соли. Даже сквозь кондиционеры чувствовалось дыхание океана. Анарка сняла очки и чуть прищурилась, пока взгляд не зацепился за знакомую фигуру в толпе. Он стоял чуть в стороне от толпы ожидающих. Высокий, в темных солнечных очках и синими наушниками, спущенными на шею. Лука. Но не тот отчаявшийся Лука, который оставил Париж. Этот будто светился изнутри. Будто он стал другим человеком. Кожа загорелая, как после вечного лета. Плечи стали явно шире, движения уверенные, спокойные. Волосы, все так же окрашенные в небесно-голубой, теперь выгорели чуть сильнее и стали чуть короче. А глаза. Эти лазурные глаза сияли, как океан под солнцем. Счастьем. Любовью. Жизнью. — Мой мальчик! — Анарка выдохнула, прежде чем сумела вымолвить хоть слово. — Ты вырос! Опять! Это вообще законно? Она не выдержала, подбежала и заключила сына в объятия. Крепко так, словно боялась, что он исчезнет, стоит ей отпустить хоть на секунду. Лука засмеялся, прижимая ее к себе, обнимая и сгребая стоявшую рядом сестру в охапку. — Мама, я скучал, — он говорил низким, чуть осипшим голосом. — Ты даже не представляете, как сильно, Джул. Тебя мне не хватало тут больше всего. — Еще бы! — Джулека улыбнулась впервые за долгое время без тени сарказма. — Ты нас бросил в холодном Париже, а сам жаришься на солнце! Вон каким загаром обзавелся, — немного посмеиваясь и бросая ехидный взгляд на бронзовую кожу брата, сказала она. — Завидуешь — усмехнулся Куффен. — Ну, если хочешь, поменяемся. Джулека застыла на месте, оценивая серьезность сказанных им слов. Лука тут же подмигнул, сбрасывая напряжение, и его смех зазвенел легко, как раньше, в детстве. Она не могла отвести глаз от него. Перед ней стоял не только старший брат-близнец, но и целый мир, в который она так давно не имела доступа. Анарка тихо дышала, обнимая его снова, на всякий случай, словно проверяя, что это реальность, а не сон. Он же в ответ нежно поглаживал ее по спине и шептал что-то в поседевшие, казалось, еще сильнее волосы. Этот был момент, который они все запомнят на всю жизнь. Еще никогда прежде они не разлучались так надолго. Семья была для Луки всем. И вот сейчас он понимал это особенно остро. Парень вдыхал родной аромат от волос матери и погружался в далекое детство, когда мальчишкой находил покой в теплых ласковых объятиях. Немного отстранившись, он, более не церемонясь, взял чемоданы, будто они ничего не весили, и повел своих долгожданных гостей к выходу. — Поехали уже домой, — на выдохе проговорил он немного охрипшим голосом. Анарка шла чуть позади, сжимая в руках билет, который был уже не нужен, и думала, что сын стал не просто старше, он стал словно целостнее. Не таким уставшим, не таким сломанным. Будто за океаном он, наконец, научился дышать. Но в тоже время она прекрасно понимала главную причину его изменений. Ту, что осталась в Париже. — Ты хорошо выглядишь, — сказала она, когда они вышли под солнце. —Это все витамин D и любовь к жизни, — Лука рассмеялся, оглядываясь на мать и сестру. — И к музыке. Ну, или просто любовь. Но вы же знаете, без вас это все не то. Машина уже ждала на парковке. Блестящий, небесно-синий Cadillac Eldorado 1973 года. Она сияла под калифорнийским солнцем, словно сама американская мечта о свободе и стиле воплотилась в ней. Длинный капот переливался голубым металликом, хром блестел так, что в нем отражались пальмы и небо, а мягкая светлая кожа сидений манила присесть и раствориться в ее уюте. Cadillac точно отражал харизму Луки: мощный, но грациозный, свободный и немного дерзкий, как и его владелец. — Ого! — прошептала Джулека, разинув рот. — Я даже не знала, что такое может существовать в реальной жизни! Я думала, такие тачки только в коллекциях богатеев простаивают. — Мама, посмотри на это чудо! — Восторгалась девушка. Лука на секунду задержался позади. Солнце ударило в хром дисков, и он прищурился, словно от света, хотя на самом деле — от неловкости. Его пальцы скользнули по заднему карману джинсов. Потом он коротко усмехнулся, не глядя ни на машину, ни на сестру. — Да ладно тебе, — пробормотал он, будто оправдываясь. — Это просто подарок от отца на день рождения. Он пожал плечами. Слишком быстро, словно стараясь стряхнуть с себя чужое восхищение. Анарка медленно обошла машину, скользя взглядом по кузову, и усмехнулась краешком губ. Той самой улыбкой, в которой всегда жила буря. — "Просто", — протянула она, похлопав по капоту, будто по боку корабля. — Джаггед всегда умел извиняться. Громко и на всю бухту. Чтобы блестело, гудело и обязательно стоило, как хороший флот. Все засмеялись. Едкие замечания женщины всегды были крайне точны, особенно если они касались ее бывшего возлюбленного. — Тебя он тоже без внимания не оставит, — сказал парень просмеявшись, с привычной шутливой интонацией, беря сестру за руку. — Я в этом уверен. С его размахом и чувством вины перед собственными детьми. К тому же Джаггед не умеет дарить что-то обычное. Анарка хмыкнула, не глядя на сына: — Чувство вины у него, как прилив, — сказала она сухо. — Накатывает редко, но если уж накрыло, держись за мачту. Она прижала ладонь к решетке радиатора. Как будто хотела почувствовать через металл всю энергию этого зверя. — Не «Либерти», конечно. Но это настоящий символ твоей свободы, Лука. Отец не прогадал на этот раз. — Уже серьезно и с долей уважения произнесла женщина. Мадам Куффен не могла не заметить, как идеально эта машина характеризовала его самого. Яркая, смелая, притягательная. Как будто каждый изгиб кузова повторяет его силуэт, а блеск хрома — искру в лазурных глазах. Она чуть улыбнулась: Лука окреп, стал своим собственным миром, и этот автомобиль был несколько предметом роскоши и результатом успешной карьеры или, чего еще хуже, прихотью богатенького наследника, сколько олицетворением его души. Джулека устроилась на заднем сиденье. Пальмы мелькали, как ноты в партитуре, каждая звучала по-своему. Лука за рулем выглядел крайне необычно и непривычно для нее, но невозможно было признать, что это было органично. Девушка украдкой смотрела на профиль брата. На линию челюсти, на руки на руле, такие уверенные, спокойные, словно он всегда таким был. И от этого становилось странно и немного больно. Этот Лука не вписывался в ее воспоминания: худой, потерянный, вечно смотрящий куда-то сквозь людей. Этот точно знал, куда едет. Ветер трепал его волосы, и от него пахло солью, древесиной гитары и чем-то новым, легким, почти невесомым. “Если бы Маринетт увидела его сейчас.” Мысль кольнула болезненно, как игла под ноготь. Она отвернулась, точно пальмы могли спасти от этого образа и чувства вины. Дорога пульсировала жизнью: то и дело с небольших придорожных кафе доносились запахи свежего хлеба и кофе, гудки машин перекликались с криками чаек, а пальмы раскачивались, словно дирижеры, задавая ритм этому маленькому оркестру. Здесь во всю вступала в свои права весна. В воздухе царил не на что не похожий аромат из смеси океанского бриза, жасмина и густого медового, даже слегка дурманящего запаха цветущих апельсиновых и лимонных деревьев. Джулека и Анарка сидели, затаив дыхание, наслаждаясь каждой деталью. И это был не просто новый, неизведанный для них город, это была сцена для Луки, его нынешняя жизнь. Женщина неожиданно поймала себя на мысли, что радость за сына смешалась с тревогой. Здесь свет, тепло и движение. А там, за океаном. «Либерти». Каюта, в которой сейчас, возможно, гаснет свет раньше обычного. Девушка, оставшаяся одна, с тишиной, которая не лечит. Она уверяла, что справится и им не стоит о ней, беспокоится. Что все хорошо и она вовсе не одна. Анарка знала, Маринетт всегда умела быть сильной. Слишком сильной. А сильные женщины чаще других остаются одни, когда им нужнее всего чье-то плечо. Она видела, как девушка расцвела за последние пару месяцев, знала, что это все благодаря Луке. Но боялась. Надолго ли это. Она вырастила достойного мужчину, но она понятия не имела, как отреагирует он, узнав правду. — Как вам Калифорния — спросил Куффен, возвращая обеих в реальность. Город открывался перед ними шумными бульварами и переливами света. — Слишком ярко, — фыркнула Джулека. — Даже солнце тут как будто с эффектом глянца. Дома лучше. — А мне нравится, — отозвалась сидящая рядом с сыном Анарка. — Пахнет свободой и немного тобой, — смешно поморщившись, сказала она, ткнув пальцем в немного взмокший от пота лоб парня. Лука засмеялся, бросив на нее короткий теплый взгляд. — Тогда добро пожаловать в мой новый мир Капитан Анарка. Мадам Куффен улыбнулась, но внутри что-то болезненно сжалось. “Новый мир.” Она смотрела на сына и думала не о доме и не о дороге. Она думала о том дне, когда этот мир рухнет. Когда он узнает, что любимую девушку не просто сломала, ее лишили выбора. Что она носит под сердце дитя. Что она решила оставить его. Что он и есть причина ее длительного молчания и избегания его после отъезда. И самое страшное, что он, Лука Куффен, не был рядом, чтобы закрыть ее собой, чтобы спасти и защитить ее. Анарка знала: есть мужчины, которых такая правда не просто ранит, она выжигает их дотла. Машина свернула с главной улицы, и город сменился простором: холмы, зелень, голубое небо, тянущееся до самого океана. Вдали показался дом, невысокий, с деревянной верандой и огромными окнами, за которыми дрожала музыка ветра. — Приехали, — Лука заглушил мотор. — Мой маленький рай. Не судите строго, у меня не было времени сделать это место домом. Еще не все обжил, но как есть. Он вышел, открыл двери для них, словно представлял самых дорогих гостей. И пока они поднимались по ступеням, Анарка подумала, что сын стал мужчиной. Настоящим. Не потому, что по возрасту положено. А потому, что теперь в нем было что-то новое. Уверенность, которой раньше не хватало. И этот свет в глазах, который появляется только тогда, когда человек, наконец, знает, кого любит и ради кого живет. Дом встретил их тишиной. Солнечные лучи проскальзывали сквозь жалюзи и ложились на пол мягкими полосками, как на пленке старого фильма. В этой тишине все звучало иначе: щелчок дверной защелки, шаги по паркету. Тихий вдох. — Ну и гнездо ты себе свил, — хмыкнула Анарка, проходя внутрь. — Просторно. Светло. — И чисто, Что подозрительно, — добавила Джулека. Лука усмехнулся. — Сам в шоке, — как всегда отшутился он. — Проходите, не стесняйтесь. Я сейчас поставлю чай. Пока он возился на кухне, Анарка медленно обошла холл и вошла в большую комнату. В ней пахло гитарным лаком, морем и свежесваренным кофе, который, кажется, парень так и не успел допить перед поездкой в аэропорт. Сквозь широкие окна гостиной лился солнечный свет, и лучи ложились на старые фотографии, развешанные на стене гостиной. Анарка подошла ближе. На первом снимке - их трое: она, обнимающая Джулеку и Луку. Следом другое фото: они двое еще долговязые, худощавые подростки. Снимок у реки, где они впервые сыграли семейным трио. Концерт в Париже, маленький клуб, где Анарка пела, а Лука, совсем мальчишка, за гитарой, с еще не выкрашенными волосами, глядел на зал, как на бескрайнее море. Ее ладонь чуть дрогнула, когда взгляд наткнулся на другую фотографию. Ту самую, где Лука и Маринетт стояли рядом на музыкальном фестивале на сцене «Либерти»: он — с гитарой, она — с блокнотом, в котором тогда набрасывала свои первые эскизы. Она такая светлая, смеющаяся, счастливая. А у Луки тот самый взгляд, в котором сразу можно было прочесть, что он уже выбрал свою судьбу. Джулека остановилась рядом с матерью. Они смотрели на снимок молча, как смотрят на икону, не прикасаясь и, кажется, не дыша. — Она тогда была так счастлива… — едва слышно прошептала брюнетка. Мать кивнула, молчаливо соглашаясь. “ И даже не знала, сколько боли ей еще придется вынести в одиночку…” — Обе подумали об одном и том же, но ни одна не решилась сказать это вслух. — Ты взял ее с собой, — тихо сказала Анарка, не вопрос, констатация. Лука обернулся, заметив, куда смотрит мать, и улыбнулся чуть виновато: — Да… просто не смог оставить. Он подошел ближе, поставил чемоданы у стены. Прошел дальше, остановился рядом с фотографией, и пространство вокруг нее стало гуще, плотнее. Его взгляд смягчился буквально на вдохе. Лазурь глаз потеплела, в зрачках мелькнуло отражение света, и они заблестели так, точно внутри вспыхнуло что-то живое, трепетное. Уголки губ дрогнули, распускаясь в той самой нежной улыбке, которую невозможно сыграть. На скулах проступил легкий румянец, едва заметный, но настоящий, как у человека, которого внезапно застали врасплох. Он выдохнул медленно, почти неслышно, и имя Маринетт само сорвалось с губ. Пальцы едва коснулись стекла, как будто он боялся, что сотрет что-то важное, если коснется сильнее. Анарка наблюдала за ним, смотрела на его руки у рамки и чувствовала, как внутри поднимается холод. Ей хотелось рассказать, поделиться с ним страшной тайной. Но она обещала, — дала слово Маринетт. Но что будет с ним, когда он узнает? Когда осознает в полной мере, что его возлюбленная пережила насилие. Что она выбрала не делиться с ним. С НИМ. Что она выбрала молчание, отчуждение, одиночество. Что решила не просить. Не звать. Не жаловаться на всю несправедливость ситуации. Женщина знала этот взгляд сына. И молилась только тому, чтобы он не сломался, а шел в бой до конца. Не терял веры в силу любви и нашел в себе свет простить и принять ее выбор. — Здесь все напоминает о тебе, — вполголоса заметила Джулека, обходя комнату. — Зря ты волновался, что не обжился в этом доме. — Так солнце здесь другое, — попытался пошутить Лука, но голос прозвучал мягко, почти нежно. — Пойдемте покажу еще, раз вам так понравилась эта инсталляция. Он кивнул в сторону длинного коридора и толкнул дверь. Это оказалась спальня. Небольшая комната в синих оттенках с деревянной мебелью. Она очень сильно напоминала его каюта на «Либерти», но все же была просторнее. На стене висела пробковая доска с приколотыми на ней заметками и фотографиями. Его фотографий с Маринетт. На одной: — она смеется, спрятавшись лицом у него под подбородком. На другой: — он держит ее за талию, уткнувшись носом в ее волосы, а она смотрит прямо в объектив. Рядом то самое фото, что сделала Джулека в аэропорту. И несколько нечетких снимков, совсем свежих. Присмотревшись, гостьи поняли, что это скрины экрана. Лука распечатал каждый значимый момент с тех пор, как метиска вновь впустила его в свою жизнь. Он делал стоп кадры из ее видео, сообщений, из присланных сестрой видео в рождественское утро, делал запись экрана, когда она читала ему. Это были просто фото, без какой-либо претензии на искусство. Выцветшие от солнца, но не от чувства и ценнее самых именитых работ художников, что обычно украшают стены дорогих домов знаменитостей. Лука смотрел на эти снимки так, как смотрят на настоящее, без сомнений, без страха. В его взгляде больше не было тоски по утраченной любви. В нем была ожившая уверенность человека, который знает: его чувства не отвергли, они больше не разрывали его сердце и не напоминала о себе душевной болью. Они нашли отклик. Маринетт смотрела на него с этих фотографий живо, открыто, без защиты. И Лука это видел. Чувствовал. От этого внутри него поднималась тихая радость, почти счастье, смешанное с благоговением: меня впустили в свое сердце. В этот миг чувство внутри него не просто жило, оно разгоралось, расширялось, наполняя грудь теплой, почти болезненной полнотой. Лука улыбался не фотографии, он улыбался тому мы, которое у них появилось. Анарка остановилась, словно время на мгновение застыло. В этих снимках как-будто не было прошлого, в них было сейчас. И это «сейчас» дышало теплым, живым, почти осязаемым присутствием. Она смотрела не столько на фотографии, сколько на сына. На то, как он стоит, чуть склонив голову, как дышит ровнее, чем раньше, как в его теле нет напряжения, которое она привыкла видеть годами. “Он любит. И его любят в ответ.” От этого было и светло, и страшно одновременно. — Красиво, — только и сказала она, чуть тише обычного. Лука с точностью до секунды мог бы рассказать целую историю их сближения, но лишь смущенно улыбнулся и пожал плечами. Его девочки и так все сами поняли. На тумбочке у кровати лежали открытые тетради. Ноты — аккуратные, местами исчерченные до дыр. Рядом — черновики стихов. Сестра провела пальцем по краю страницы. — Все пишешь? — Всегда, — просто ответил Лука. — Если перестану, в голове станет тихо. А я тишину не выношу, ты же знаешь. На кровати, прислоненная к вельветовой подушке, лежала гитара. Струны туго натянуты, будто дышали вместе с хозяином. На корпусе красовалась глубокая царапина, оставшаяся после былых геройских дней. Куффен провел по ней большим пальцем, вздохнул и заговорил тихим голосом. — Все думаю починить, но… она звучит только с этой трещиной. Без нее — не то. Совсем не то. Анарка посмотрела на сына долгим взглядом, тем самым, который смотрит глубже слов, в самую душу. — Может, и людям нужно немного трещин, чтобы звучать по-настоящему? Он улыбнулся, обнимая ее за плечи: — Мама, ты все еще философ, хоть и маскируешься под рокершу. — А ты все еще мальчишка, хоть и стал похож на мужчину, — фыркнула она, но в голосе была теплота. Джулека тем временем подняла с пола лист с набросками. — Forget Me Nots… — прочла вслух. — Это что, новая песня? — Типа того. Пока только черновик — ответил Лука, потупив взгляд. — Но да, я хочу ее закончить к выходу альбома. — О ком она? — спросила сестра, хотя ответ знала заранее. Он не стал отвечать. Просто сел на кровать, взял гитару, провел по струнам — тихо, почти шепотом. Мелодия родилась сразу, будто ждала их возвращения. Легкая, воздушная, немного грустная, но в ней было то же чувство, что в его взгляде сейчас: благодарность, тоска, любовь и что-то похожее на прощение. Анарка закрыла глаза, слушая. Дом наполнился тем звуком, который невозможно перепутать — звуком сердца, играющего само на себе. И в эту минуту ей показалось, что все трое снова дома. Она посмотрела на сына, потом на фотографии. — Ты счастлив, Лука? Он провел рукой по лицу, словно стирая невидимую тень, и на секунду опустил взгляд — не потому, что не знал, что ответить, а потому, что искал слова, которые не соврут. — Я живу, мама. Иногда это почти одно и то же… — он усмехнулся тихо, без иронии. — Бывает не легко и не всегда радостно. Порой накрывает так, что хочется все бросить и сесть в первый самолет обратно. Особенно по ночам, когда дом вдруг становится слишком большим и слишком тихим для меня одного. Он поднял глаза, в них не было растерянности, только усталость и честность. — Я счастлив в моментах. В том, что просыпаюсь и знаю, зачем встаю. В том, что пишу музыку и она снова звучит живой. В ней снова есть надежда и светлая любовь. В том, что чувствую… — он замялся на долю секунды, — что меня ждут. Что я нужен не только как музыкант, не только как сын, брат или друг, а просто как я. Лука выдохнул, словно сбрасывая с плеч лишний груз. — Здесь я научился быть собой. Не прятаться, не бежать, не доказывать. И это, наверное, и есть счастье. Не готовое, не идеальное — но настоящее. Он на мгновение улыбнулся — мягко, почти по-детски. — Я знаю, что это временно. Что через год, может даже раньше, я вернусь в Париж. Домой. — Он сказал это слово особенно тихо, но в нем было больше смысла, чем ему хотелось бы сейчас открывать. — И когда вернусь… — он на секунду замолчал, глядя не на них, а куда-то внутрь себя, — я не хочу больше уезжать. Не хочу жить на чемоданах. Не хочу больше откладывать свою жизнь «на потом». Куффен выдохнул глубже, словно решаясь на что-то внутри себя. — Я смогу строить свою жизнь уже не под строгим руководством отца и команды продюсеров, а так, как хочу, не из страха не успеть и не из боли быть снова отвергнутым, а из того чувства, что здесь внутри наконец сложилось. Он коснулся груди ладонью, чуть неловко, но искренне. — Я хочу продолжать делиться с миром своей музыкой, хочу стать известным музыкантом. Иначе зачем все это? — он окинул взглядом пространство вокруг себя, выставив ладонь вперед. — И я делаю все для того, чтобы воплотить все свои мечты. Но еще больше я хочу чего-то простого, человеческого… И признаться честно… у меня уже есть все, что нужно, чтобы быть по настоящему счастливым. Просто сейчас… не хватает нескольких людей рядом. И одного города. — немного нервно усмехнулся он. — Все остальное — я уже нашел. Он нежно коснулся корпуса гитары. Жест был немного неловкий, но очень личный. Куффен прикрыл глаза и тут же увидел милое личико любимой девушки, что заливалась краской от его порой слишком откровенных фраз и взглядов. Ему хотелось уже воплотить все свои желания в жизнь. Хотелось зацеловать ее манящие сладкие губы до красноты, чтобы они опухли от его ласк. Хотелось подарить ей всего себя. Хотелось, чтобы она принадлежала ему так же, как и он ей. Хотелось быть с ней одним целым во всех приличных и неприличных смыслах. Боже, как же много ему всего хотелось и только с ней. Секундная тишина сменилась его неожиданной откровенностью. Слова сами нашли дорогу и вырвались буйным беспрерывным потоком. — Я хочу просыпаться рядом с тем человеком, ради которого все это имело бы смысл. Который верил в меня, несмотря ни на что. И продолжает оставаться рядом. Вдыхать в меня жизнь. И последнее время я особо остро чувствую это. Если бы не она, я давно бы уже все бросил и слонялся бы по «Либерти», посыпая голову пеплом. Но я здесь, иду к своей цели. А она там. И каждый день она разделяет со мной все радости и неудачи. И я хочу строить не только свое, а наше будущее. Настоящее. С ответственностью. С осознанным выбором. С обещанием, которое дают один раз и всерьез. В комнате повисла тишина — плотная, тяжелая. Парень прикусил губу, понимая, что только что сказал слишком много. Сейчас явно было не то время, чтобы поднимать эти темы, но сказанного не вернуть. Да он и не хотел забирать ни одного из произнесённых им слов. Джулека медленно выпрямилась. Смотрела на брата так, будто впервые увидела его по-настоящему взрослым мужчиной. Анарка прослезилась, но выдержала паузу. Она смотрела на своего возмужавшего сына с гордостью и восхищением. — Ты… уверен? — спросила она тихо. — Прямо вот так. До конца? Лука кивнул, не раздумывая. — Абсолютно.