Цвет неба

Twinkle, twinkle, little star,

How I wonder what you are!

Up above the world so high,

Like a diamond in the sky.

When the blazing sun is gone,

When he nothing shines upon,

Then you show your little light,

Twinkle, twinkle, all the night.

Then the traveller in the dark

Thanks you for your tiny spark;

He could not see which way to go,

If you did not twinkle so.

In the dark blue sky you keep,

And often thro’ my curtains peep;

For you never shut your eye,

Till the sun is in the sky.

‘Tis your bright and tiny spark

Lights the traveller in the dark;

Though I know not what you are,

Twinkle, twinkle, little star.

Twinkle, twinkle, little star,

How I wonder what you are.

      

Колыбельная Twinkle, Twinkle Little Star — Jason Graves

***

Февраль в Париже стоял необычайно мягкий. Снег уже давно растаял, оставив после себя лишь влажный блеск на булыжниках набережной. Воздух был прозрачен, свеж, будто вымытый ночным дождем. Туман над Сеной еще не успел рассеяться полностью, и свет полуденного солнца пробивался сквозь него мягкими золотыми струями. Все вокруг дышало ожиданием весны, робким, еще неуверенным, но таким живым, что хотелось улыбнуться. Просто так, без причины. Но где-то вместе с этим предвесенним настроением жила и тихая, почти неуловимая грусть, как у любого чуда, которое вот-вот должно случиться. Париж словно был в предвкушении, весь сжимался, теплился, готовился к новой, расцветающей жизни. В каждом отражении в витринах, в каждом блике на мостовой чувствовалось то, что невозможно описать словами. Но каждый ощущал ожидание перемен. И, может быть, именно поэтому воздух казался таким прозрачным: как будто город сам хотел вдохнуть что-то новое, сбросить старую кожу, стать мягче. В нем было то чувство, которое приходит, когда все еще тихо, но сердце уже знает: скоро солнце согреет каждого своими лучами, обогреет и возродить жизнь, пробудит все от зимней спячки. Прохожие, спешившие по своим делам, невольно замедляли шаги, когда взгляд цеплялся за стоящий у причала корабль. «Либерти» стоял, покачиваясь на мягких волнах, и весь светился в золотом мареве. Иногда казалось, что он сам дышит вместе с людьми, тихо поскрипывая досками, словно живое существо. И теперь он, старый корабль, готовился стать свидетелем новой главы. Не просто праздника, а символа того, что боль позади. На мачте уже переливались первые ленты — тонкие полосы органзы и атласа, розовые, небесно-голубые, цвета сливочного крема и утренних облаков. Они трепетали на ветру, словно дыхание самого неба, вплетаясь в прозрачный свет. Их нежное шуршание сливалось с шумом реки, и вся картина выглядела так гармонично, что несколько туристов остановились, чтобы сделать снимок, не понимая, что стали свидетелями чуда в процессе создания. Между гирляндами мерцали прозрачные воздушные шары, словно мыльные пузыри, наполненные перьями и блестками, легкие, будто сотканные из облаков. Их нежные оттенки розового и голубого сияли на солнце, отражаясь в воде. Будто сама Сена решила поиграть в предсказание и сделать ставку. Но главной красотой стали живые цветы. По перилам и вдоль ступеней вились гирлянды из гортензий, пышных, небесно-голубых и кремово-розовых, перемешанными с белыми ранункулюсами и мелкими астрами. Их лепестки чуть дрожали от ветра, отбрасывая мягкие тени на палубу. Повсюду мелькали крошечные детали, милые детские вещички, словно разбросанные по волнам будущего. На столиках стояли миниатюрные баночки с конфетами, бутылочки с лимонадом, мягкие игрушки в форме звезд и облаков. На маленьких деревянных дощечках лежали пинетки и крошечные носочки, перевязанные кружевом. Рядом — буквы из белого дерева, складывающиеся в слова "boy" "girl" и "Baby". Солнечный свет ложился на все это, превращая корабль в живую декорацию, где каждое дыхание было пронизано нежностью. Роуз и Зои возились у фотозоны, добавляя последние штрихи. Деревянная поверхность стены из старого дуба была украшена сотнями бумажных конфетти, блестящих кружков и воздушных шаров и надписью "boy or Girl?". Блондинка с неизменной улыбкой и румянцем стояла, пританцовывая, крепя недостающие флажки. Солнечные лучи путались в ее коротких волосах, а голос звучал звонко и уверенно: — Зои, подержи чуть выше! Да, вот так! — И шарики, что Зои пыталась удержать, разлетелись, заставив их обеих рассмеяться. Их смех, легкий и живой, наполнил пространство, такой звонкий, что даже чайки на минуту затихли. Джулека неспешно развешивала последние ленты из органзы. На солнце они переливались, как волны, касающиеся света. В руках у нее ткань струилась, будто живая. — Пусть все будет немного хаотично, — пробормотала она себе под нос, — но красиво. Как жизнь. На другом конце палубы Нино и Макс колдовали над музыкой и светом. Провода извивались, как морские змейки, колонки дремали в ожидании первого звука. На корме стояли белые столы с кружевными скатертями, готовые принять сладкий фуршет: торты, капкейки, макаруны и лимонады уже ждали своего часа в тени камбуза. Здесь царил запах ванили, сахарной пудры и цветов — нежный и немного волнующий, как предчувствие чего- то удивительного. До прихода Маринетт оставалось всего несколько часов. Солнце стояло высоко, мягко касаясь поверхности воды. Весь «Либерти» дышал ожиданием, как человек, затаивший дыхание перед долгожданной встречей. Все уже было почти готово — и в этом «почти» жила особая магия. Анарка стояла у перил, облокотившись на них и наблюдая за происходящим с таким видом, будто дирижировала оркестром. Яркий комбинезон, цветные бусы, растрепанные волосы — она была живым воплощением праздника. Она никогда не думала, что доживет до дня, когда снова будет бояться расплакаться от счастья. Анарка не верила в покой и гармонию — она жила бурей, в которой и рождались все ее начинания, проекты, песни и даже дети. Но сейчас буря внутри стихала. Ее Маринетт… неожиданно ставшая такой родной, теперь не просто взрослая, а сильная, стойкая, выстоявшая все невзгоды. В глазах мадам Куффен мелькнуло что-то почти материнское – то, что она обычно прятала за иронией и шумом. Сколько ночей она тайком переживала за девчонку, сколько раз ругала Луку за нерешительность, сколько раз пыталась быть для нее «только Анаркой», а не матерью. Но сейчас все смешалось. Она понимала, почему ее сын выбрал эту девчушку, понимала, почему его сердце так тянулось к ней, и признаться честно, ей бы и самой хотелось, чтобы рядом с ним была такая чистая и светлая душа, как Маринетт. «Вот же, — подумала она, — у каждого корабля свой штиль. Даже у таких упрямых, как я и мой сын». — Осторожнее с гирляндой! — выкрикнула она, кивая Джулеке. — И кто, ради всех богов, видел мой степлер?! — Ты им фотографии вчера крепила, — хихикнула Роуз, не оборачиваясь. Адриан, немного нервный, держа в руках список дел, то и дело бегал из одного конца палубы в другой, проверяя доставки, свежесть цветов и просто нервничая. Сегодня важный день для всех, но он чувствовал особенную ответственность за то, чтобы этот праздник стал идеальным. Они с Джулекой и Альей потратили кучу сил и энергии, что воплотить каждую свою идею в жизнь. Они создали целый сценарий сего мероприятия, и его главная задача — следить, чтобы все шло ровно по расписанию. К трем часам дня на борту собрались почти все гости: Натаниэль и Марк, Ким и Ундина, Кагами и Феликс. Айван присоединился к банде котиков, и теперь они репетировали новую песню, мелодичную и плавную, больше похожую на колыбельную. Маринетт появилась, когда солнце уже клонилось к мягкому вечернему сиянию, и «Либерти» утопал в золотистом свете. Она стояла у трапа, рядом с ней верные подруги: Алья, Аликс и Милен, улыбающиеся заговорщицки, как троица добрых фей. Ветер трепал ее волосы, касался подола платья, который выглядывал из-под короткого пальто, и от этого она казалась еще более хрупкой и живой. Первые ее шаги по палубе были осторожными, и от восторга дыхание перехватило. Все это было для нее. Для них. Для ее крошечного чуда, которое еще даже не родилось, но уже стало центром целой вселенной. Гирлянды, цветы, шары — все слилось в вихрь света и красок, а друзья, один за другим, окружили ее, обнимая, смеясь, поздравляя. Роуз первой подскочила к ней, запах цветов и карамели коснулся кожи. — Ты только посмотри на себя! — воскликнула она. — Самая красивая мамочка! За ней последовали остальные — голоса, смех, звуки поцелуев и хлопков по плечам. Все было шумно, немного хаотично, но искренне, с теплом, которое невозможно подделать. — Это все для тебя, малышка, — сказала Анарка, которая слишком долго ждала своей очереди, и в ее голосе было что-то дрожащее. — И для твоего крохи. Маринетт плакала, смеялась, запиналась от нахлынувших чувств. Она смотрела вокруг и не могла поверить, что все это правда. Все внутри нее звенело от счастья. Она не знала, как благодарить, слова казались слишком маленькими для этого момента. Казалось, сам воздух искрился от музыки, запаха гортензий и ванили, от того, как свет играл на волосах друзей, от их глаз, полных любви. Нино взмахнул руками, привлекая внимание и заговорил в микрофон: — Внимание, внимание, господа и дамы, время делать ставки! — Он указал рукой в сторону фотозоны. На столе уже стояла большая доска, разделенная на две половины, с натянутыми нитями, а рядом на подносе красовались бумажные боди голубого и розового цвета и в небольшой вазочке лежали маленькие прищепки. — Прошу каждого хорошенько присмотреться к нашей звезде сегодняшнего вечера и проверить свою интуицию. Выберите стикер и впишите свое имя, чтобы мы точно знали героев в лицо, — весело объяснял Ляйф задачу. — Мальчик или девочка? Что думаете? Лично я голосую за девочку! Этому миру определенно не хватает еще одной принцессы! Все добродушно засмеялись, начались шуточные споры. Каждый подходил, брал бумажное боди и прикалывал свое предположение. Большинство, к удивлению, проголосовали за девочку. Веселые разговоры, смех, подколки сыпались один за другим. — Девочка — сто процентов, — подмигнула Зои серьезному Максу. — Слишком уж много вокруг нежности. — А я ставлю на мальчика! — возразил Натаниэль. — Слышал где--то что мальчик делает женщину еще красивее! Они перевели взгляд на будущую маму и тепло улыбнулись. — Глупости! Конечно это девочка! — воскликнула Роуз. — Ничего подобного, — возразил снова Нат, — будет мальчик, с характером! — А вдруг двойня? — вставила Милен, на мгновение все замолчали, переглядываясь, и в следующую секунду смех разлетелся по палубе, как искры. Потом начались конкурсы. Роль ведущей на себя взяла Аликс. Мальчики получили по кукле и комплекту подгузников, распашонок и пеленок, и вскоре вся палуба взорвалась громким хохотом. Ким мучительно пытался понять, с какой стороны застегивать памперс, Нино упорно держал куклу вверх ногами, а Феликс с видом хирурга делал все идеально, что вызвало бурю аплодисментов. А Адриан держал свою куклу на вытянутых руках, словно обезвреживал мину. — Вот видите! — засмеялась Алья. — Есть еще надежда на будущее поколение! — А я вот опасаюсь за светлое будущее человечества, — сквозь смех проговорила Кюбдэль, наблюдая за тем, как Айван своими большими руками пытался засунуть маленькие ручки пупса в крошечные рукава распашонки. Девушкам же досталось задание попроще. Им нужно было проявить свои творческие способности и раскрасить белоснежные бодики. В ход шли акриловые краски, маркеры, блестки и нашивки. К ним с большим удовольствием присоединился и Курцберг, который к всеобщему умилению с большим трепетом и старанием вырисовывал каждую линию на полотне. Солнечные пятна ложились на ткань, смешиваясь с узорами, и выглядело это как целый калейдоскоп любви… Родители Маринетт стояли чуть поодаль от шумной толпы, держа друг друга за руки. Сабин то и дело вытирала уголки глаз, а Том, пытаясь скрыть волнение, неловко поправлял бабочку. Они смотрели на дочь с такой гордостью и нежностью, что не нужно было никаких слов. Том впервые понял, что его девочка действительно выросла. Еще вчера она бегала по пекарне, перепачканная в муке и тесте, с волосами, заплетенными в смешные хвостики, пахнущими ванилью, а теперь она стоит посреди этой палубы, и весь свет словно собрался вокруг нее. Он почувствовал в груди ту тяжесть, что бывает, когда любовь становится слишком большой, чтобы ее удержать. Его маленькая принцесса Маринетт стала совсем взрослой женщиной и вскоре сама станет матерью. Сабин тихо всхлипнула, но не от грусти, а скорее от переполненности. В ее памяти мелькнули утренние сборы в школу, первые эскизы дочери, ночи, когда Маринетт не спала, сидя за швейной машинкой с тканью и кружевом… Она всегда знала, что в ней живет свет. Но сейчас этот свет был другим: мягким, женственным, зрелым. После продолжительного веселья, ставок и громких тостов, сопровождавшихся шипением пузырьков шампанского, Нино объявил, что настало время наконец-то открыть главную тайну сегодняшнего вечера, и под всеобщие овации месье Дюпен выкатил величественный торт, украшенный перламутровыми цветами и сахарными фигурками мальчика и девочки. Маринетт взяла нож, задержала дыхание — и под пристальными взглядами притихших друзей отрезала первый кусочек. — Желтый?! — воскликнула она. — Да вы издеваетесь! — не сдерживая нервного смеха и удивления, проговорила метиска. Том немного виновато пожал плечами и расплылся в улыбке. Он прекрасно понимал, что Адриан не позволит им узнать такую информацию раньше времени, поэтому нисколько не удивился такой просьбе от парня. Следом всех попросили переместиться к фотозоне, где Агрест пытался удержать огромный черный шар, украшенный лентами и надписью «Guess what?». Маринетт взяла булавку дрожащими руками и, закрыв глаза, проткнула его. Изнутри вырвалось целое облако из блесток, конфетти и перьев всех цветов радуги. Снова послышались смешки, свисты, аплодисменты, кто-то в шутку крикнул: — Значит, будет еще один художник! Мари смеялась вместе со всеми, но внутри у нее все дрожало. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось. Слишком много света, радости, эмоций – и все это для нее. Она подняла глаза на голубое небо, которое уже становилось темнее и расплывалось золотыми полосами уходящего солнца. Она пыталась собраться с мыслями. Рядом вдруг оказалась Джулека. Она обняла ее тихо, без слов, просто прижала к себе, и это короткое прикосновение словно заземлило, вернуло дыхание. — Все хорошо, — прошептала она и потянула за руку ее в сторону сцены. За их спинами разливался красивейший закат. Джулека не отпускала руки Маринетт, стараясь передать ей всю свою любовь и поддержку. Она чувствовала, что нужно ей именно сейчас. А еще она знала, что девушка хотела бы, чтобы сейчас за руку ее держал Лука и ни секунды не раздумывая она шепнула ей: — Я конечно не мой брат, но я рядом… Эти слова пронзили словно током что-то глубоко внутри. Лука. Имя не было сказано вслух, но звенело между строк. Тихо, как аккорд, которого никто не услышал, кроме нее. В груди поднялась волна нежности, и в этой нежности было чуть-чуть боли. Но впервые боль не пугала, она просто имела место быть, напоминая, что она всего лишь человек со своими слабостями. И этого оказалось достаточно, чтобы Дюпен-Чен выдохнула и немного успокоилась. Она крепче сжала руку младшей Куффен и с благодарностью улыбнулась. В этот момент голос Адриана, громкий, уверенный, позвал всех: — Друзья! Прошу вместе со мной дать обратный отсчет! Пять… четыре… три… два… один! Маринетт задержала дыхание и перед глазами промелькнула картинка, где почти шесть месяцев назад она заплаканная под громкий стук своего сердца открыла глаза и увидела яркие две полоски на первом тесте. Тогда ей казалось, что весь ее мир рухнул и жизнь кончена... но теперь, прикрыв веки, она ощущала переполняющее ее счастье и трепет... теперь она точно знала, что все только начинается, а ее мир обрел свое воплощение в крошечном еще не рожденном человечке... Когда последние слова обратного отсчета сорвались с губ друзей, на мгновение все стихло. Корабль погрузился в оглушающую тишину, даже город, казалось, притих в эту секунду. Время будто остановилось, растянулось, как дыхание перед прыжком. Она ощутила, как весь воздух вокруг наполнился ожиданием, будто сам Париж затаил дыхание вместе с ней. Все нутро Маринетт будто звенело одной-единственной нотой — «сейчас». Небо золотисто-алое, словно нарисованное рукой художника, взорвалось ослепительным сиянием. Сначала вырвался вверх столб густого синего дыма — мягкий, как вуаль, разливающийся по воздуху, будто кто-то разлил над Парижем целый океан. Дым клубился, закручивался спиралями, а за ним в небо рванули искрящиеся залпы фейерверков. Синие, васильковые, бирюзовые, небесные — тысячи оттенков, каждый ярче другого. И вдруг над этим синим каскадом вспыхнула золотая надпись, словно сама звезда рассыпала буквы по небу: It's a boy. Толпа взорвалась восторгом. Кто-то завизжал, кто-то хлопал в ладоши, кто-то просто стоял, прижав руки ко рту, не в силах сдержать слез. Голоса, смех, аплодисменты смешались с гулом фейерверков. Нино поднял руки вверх, крича: «Это мальчик!» Ким подхватил его крик, и уже все, кто стоял на палубе, кричали от счастья. Алья в истерике пыталась удержать камеру, чтобы не упустить момент, но слезы мешали видеть экран. Сабин закрыла рот ладонью, а потом бросилась к Тому, и он подхватил ее в объятия, смеясь и плача одновременно. — У нас внук! — выдохнула она, и Том только кивнул, утирая глаза рукавом. А рядом, почти незаметно, стояла Анарка. Она улыбалась, но взгляд ее вдруг стал растерянным — словно это слово, внук, неожиданно зацепилось за что--то внутри нее и разожгло маленький огонек надежды. Она не успела даже осознать, как Сабин вдруг повернулась к ней, все еще захлебываясь от эмоций, и по-женски, по-матерински обняла. — Поздравляю, — сказала она. Том, подхватывая ее порыв, притянул обеих к себе и крепко обнял: — Вот видите, я же говорил! Бабули у нас будет внук! — сказал он в шутку, и только потом замер, осознав, что сказал. На секунду возникла легкая пауза, не неловкая, просто теплая, странно хрупкая. Анарка хотела что-то ответить, но Сабин, улыбнувшись, мягко сгладила момент: — Разве не правда? — сказала она. — Ты же как вторая мать для Маринетт. И я думаю Мари согласится с нами, что ты имеешь полное право считать себя бабушкой. Если ты конечно не против… И Анарка рассмеялась. Негромко, с сиплым теплом в голосе. — Я, пожалуй, не против, — сказала она. И почувствовала, как в груди что-то дрогнуло и потеплело: маленькое, но живое. Она не собиралась говорить, не собиралась чувствовать, но мысль сама вспыхнула, не спросив разрешения: «внук». И от этой мысли стало не страшно, а странно спокойно — как будто кто-то вернул ей давно забытую мечту. Тем временем фейерверки не утихали. Синие нити дыма тянулись над водой, отражаясь в закатном золоте. Маринетт стояла в центре палубы, заливаемая светом и счастьем. Ее глаза блестели от слез, губы дрожали в улыбке. Все вокруг — друзья, огни, смех, запах гортензий - расплывалось, становясь чем-то нереальным. Внутри все тонко вибрировало, как натянутая до предела струна, едва удерживающая ноту. Сердце билось быстро, больно, будто не знало, куда деваться от переполняющего чувства. Ее окружали смех, свет, любовь. И все это было для нее. Для них. Для мальчика, которого она уже любила всем своим существом. Она подняла глаза к небу, и голубой дым будто стал продолжением ее дыхания. Лука любит этот цвет. «Цвет спокойствия», всегда говорил он. И она теперь знала — это цвет ее сына. Мари прижала ладони к животу, тихо выдохнула: — Мой мальчик… — прошептала она. Ее губы дрожали. — Я знала. Чувствовала. Слезы покатились по щекам, но это были не слезы боли, а чистые, легкие, почти сияющие. Любовь нахлынула так сильно, что ей показалось, что сейчас разорвет грудь изнутри, но вместо боли пришло спокойное, бесконечное тепло. На миг ей захотелось, чтобы Лука был рядом. Не потому, что без него трудно, а потому что это — важный момент, и ему стоило бы его увидеть. Мари не знала, что он почувствует, если узнает. Сможет ли принять, простит ли, поверит ли, что она скрывала от него эту правду не потому, что не доверяет, а потому что еще боится... Их отношения еще слишком хрупки, и ей до безумия страшно потерять его… Она не готова к этому. Не сейчас… Она не была уверена, что и потом будет готова. Возможно, у него не получится сразу принять ее решение. Но почему-то она верила, что все будет хорошо. Что его сердце услышит то, что говорит она. Что любовь, какая бы сложная ни была между ними, все равно сильнее страха. Она вспомнила их разговоры, как он слушал, молчал, улыбался краешком губ. Как будто между словами пролетали искры — не те, что жгут, а те, что освещают. Между ними было слишком много того, что нельзя объяснить. Слишком много правды в каждом взгляде, каждом вдохе. В этот момент Джулека, все еще обнимавшая ее за плечи, словно прочитав ее мысли, снова шепнула ей на ухо: — Ему бы понравилось. Все небо в его цветах… — она тихо усмехнулась и добавила: — Он полюбит его, потому что любит тебя. Она притянула метиску к себе и поцеловала ту в висок, улыбнулась точно так же, как делал это Лука, когда был счастлив. И вдруг, как вихрь, ворвался Адриан. — Так! — крикнул он с самым торжественным видом. — Кто тут главный крестный?! Прежде чем кто-– то успел ответить, он уже заключил Маринетт в объятия и закружил так, что у нее перехватило дыхание. — У меня будет крестник! — громко объявил он, и толпа вокруг взорвалась смехом. — Осторожнее! — воскликнула Алья, смеясь. — Ты сейчас из нее ребенка вытрясешь! — Я просто рад, — беззлобно парировал Адриан и наклонился к животу Маринетт. — Ну что, малыш, как тебе имя… Брюс? Он произнес это с пафосом, приподняв палец к небу. — Брю... кто? — переспросила она, не веря своим ушам. — Брюс. Как Бэтмен. — Восторженно повторил Агрест. В ответ Маринетт дала ему легкий щелчок по носу. — Не-ет, не-ет и нет! — сказала она сквозь смех. Алья, наблюдая сцену, закатила глаза и шлепнула Адриана по затылку, так как делала это в школе, когда он тупил: — Ну не дурак, а?! — сказала она сквозь смех. — Ты уже отобрал у ребенка право на нормальное детство, став крестным, не хватало еще и имя ему дурацкое дать. Смех прокатился по палубе. Все – от Роуз до Тома – смеялись так, будто хотели удержать этот миг навсегда. Даже Джулека сдержанно улыбалась, пряча глаза в прядях волос. Маринетт, отдышавшись, посмотрела на всех – на друзей, родителей, на синее небо над Сеной – и сказала тихо, но уверенно: – Я еще не знаю, как будут звать моего сына. – Она улыбнулась, погладила живот, в котором малыш мягко толкнулся, будто одобряя ее решение, и добавила: – Я выберу ему имя, когда увижу его. Так будет правильно. Тишина опустилась на секунду – теплая, трепетная. И словно в знак согласия небо снова вспыхнуло – последним, тихим фейерверком, рассыпав над «Либерти» голубую пыль. Когда салют стих, на палубе остались только голоса, ветер и легкий запах дыма. Адриан стоял чуть в стороне, глядя, как Маринетт смеется с друзьями, и вдруг понял, что впервые не чувствует злости за случившееся с лучшей подругой. Только усталость и странную нежность – ту, что приходит, когда отпускаешь. Том обнял Сабин, шепнув ей на ухо что-то о том, как быстро растут дети, а она только кивнула, не находя слов. Анарка подошла ближе, бросила им короткий взгляд, в котором было все: благодарность, боль и тихое понимание: теперь они все связаны не прошлым, а стремительным будущим. А над ними тянулось небо: глубокое, темно-синее, спокойное, такое, как будто само благословляло их. Цвет неба. Цвет мальчика. Цвет их новой жизни, которая идет своим чередом, не смотря ни на что. Джулека, все еще сияя, подхватила Роуз за руку и потянула к сцене, давая сигнал остальным котятам. Музыка зазвучала почти сразу: гитара, легкие аккорды, нежные ноты пианино, неспешный ритм, что отбивали барабаны. Голоса Роуз и Джул слились в один звонкий, чуть дрожащий, наполненный чувством. Песня была написана накануне спонтанно, "на вдохе", как сказал бы Лука, и теперь звучала как благословение. Она рассказывала о небе, в котором рождается свет, о реке, что несет жизнь, о женщине, чье сердце стало домом для новой души. Маринетт слушала, не в силах сдержать слез. Не было в мире подходящих слов, чтобы описать все чувства и благодарность к своим друзьям и близким. Еще несколько месяцев назад она боялась осуждения, боялась быть непонятой, А теперь ее окружали не просто школьные товарищи и приятели, ее окружала огромная семья, потому что каждый на борту «Либерти» ощущал именно это чувство по отношению друг к другу — любовь.