Часть 1

Я бежала изо всех сил, но топот позади нагонял. В полутемных коридорах, извилистых и запутанных, бежать было некуда, я это знала, но темнота давила на макушку, от многовековой пыли слезились глаза, и мне оставалось только ломиться через темноту. — Стой! — снова крикнули за спиной, но я бы и не подумала остановиться, потому что они догонят, догонят меня. — Да стой ты, уже все! Я бежала с такой скоростью, что заплетались ноги. Загрохотало внезапно над головой тоже, я попыталась остановиться и бестолково замахала руками, потому что инерция продолжала тащить меня вперёд, туда, где с верхнего яруса уже спрыгнул прямо передо мной темный силуэт. — Попалась, — сказал он, расставляя руки, и я просто налетела на него, задергалась, пытаясь пнуть его и вырваться, — ну, ну, тише, тихонечко, — с сильным здоровенным мужиком бороться не вышло, он опустился на колени и придавил меня к себе, — успокойся, Юль, успокойся. Жмурясь и пытаясь отодвинуться от него, я вдруг услышала, как тяжело он дышит. Весь его торс под грубой тканью формы двигался, пытаясь набрать достаточно кислорода, потому что воздух вокруг нас спертый. И почему-то это ощущение его дыхания, того, что он живой, как я, заставило меня вспомнить, что я не должна была бежать так долго. — Извините, — пробурчала я, снова пытаясь освободиться, но теперь уже он отпустил, видимо, решил, что я пришла в себя. — Ничего, просто запаниковала, — усмехнулся командир, потрепал меня по макушке через капюшон, — для этого и нужны наши тренировки. Он встал с меня, подал мне руку. Все тело мелко дрожало, видимо, от стресса и пережитой нагрузки. Рюкзак я сбросила где-то по пути, кэп тоже был без него, видимо, чтобы было проще меня догнать. Что самое странное, оказалось нам пришлось подниматься, и довольно далеко. Тренировка состояла в том, чтобы лучше ориентироваться в отсеке в случае нештатной ситуации, быстро находить выход и безопасные зоны с восстановленными системами, а я ее с треском провалила, потому что побежала вглубь, на нижние ярусы. Минут через десять подъема нашелся мой рюкзак, я подняла его, отряхнула, избегая смотреть на начальника. Рядом валялись и его вещи, видимо, он сразу понял, что я опять не справилась с собой. — Извините, — снова пробормотала я, застегивая крепления. Я ни разу еще не прошла нормально одиночную тренировку. В группе и даже просто вдвоем с кем-то я эвакуируюсь нормально, без паники и потери осознанности, а вот если одна — творю глупости. Наверное, меня так скоро исключат из состава группы. — Ничего, мелочи, — как всегда, спокойно улыбнулся кэп, от этого сильнее обычного напомнив отца, — попей водички. Я не могу оставаться одна в этих коридорах. Выше, в уже восстановленных отсеках, все нормально, никаких проблем, там адекватная подсветка, там есть связь с группой и с отцом, а ниже я уже не могу держать себя в руках, мне страшно. Боюсь темноты, выходит, как дитя малое. Прохладная и вкусная вода смыла горчащую пыль с языка, потому что я бежала без респиратора, наглоталась, а ведь эта пыль — столетиями оседавшие частички переборок, механизмов и краски, дышать ей может быть не очень полезно. Вот только с горечью в моем сознании вода справиться бы не смогла. Разве могу я продолжать доставлять проблемы? Сколько раз уже думала, что надо перевестись в группы, которые работают выше, но толку от меня там? Я ведь врач, специализируюсь на экстренной медицине, такие, как я, нужны только в диггерах и в разведке за пределами города, но туда меня никогда не пустят из-за репродуктивного потенциала. Да и не хочу я по планете бродить, там то холодно, то жарко, ветер, живность, строгость с дезинфекцией. Тут гораздо лучше — сухие теплые отсеки, удовольствие от нахождения полезных данных или запасов, от восстановления доступа и сети наблюдения. И каждый вечер я спокойно возвращаюсь домой, а не нахожусь в многодневных экспедициях. Меня попытались встретить насмешками, как всегда, но командир запретил комментировать случившееся. Я знаю, что они не со зла, но все равно обидно. Наверное, даже больше обидно от того, что это правда. Тренировка по эвакуации у группы была на сегодня последним пунктом плана, так что мы выдвинулись к зоне деконтаминации. — С возвращением, — как всегда, отец мило поприветствовал нас через динамик, — как прошел ваш рабочий день? — Мы просканировали поглубже, чем собирались, — спокойно и завуалированно ответил командир, снимая форму. Ну да, к счастью, лидары нашиты на рукава, так что у моего дурацкого бегства от реальности будет хотя бы одно положительное последствие, — завтра планируем восстанавливать системы на нулевом ярусе, чтобы ты мог спуститься. Пока он хвалил нас, мы молча снимали комбинезоны, чтобы не тащить пыль и другие возможные загрязнители в поверхностную часть города. Этот отсек, за который мы взялись с начала года, крайне важен. И крайне огромен, занимает почти всю корму и окружает собой даже половину реакторного отсека, а значит, глубина у него пару километров. В нем хранится все, что требуется для глубокой терраформации прилегающих к городу территорий, и он слишком долго был закрыт, тут не поспоришь. Правда, пока что работаем тут только мы, потому что нет смысла толпиться несколькими группами на первых пяти ярусах, потом уже разделим области работы. Наверное, отец рад, что мы добрались до входа и начали работу над этим отсеком. Ведь терраформирование — одна из его основных задач, которую пришлось отложить на сотни лет из-за потери доступа к большей части корабля. Когда мы подключим все системы на нулевом ярусе, заработают душевые, можно будет хорошенько вымыться после работы, да и вентиляция на первых ярусах будет куда лучше гонять воздух, можно будет работать без респираторов. А пока что я получила напутствие отдохнуть хорошенько и отправилась домой с ощущением пыльности на теле. И дома я весь вечер была одна, даже поговорить не смогла о том, что случилось, о разочаровании в себе. Очередном разочаровании. Хотя смогла бы я поговорить с ним, даже если бы он сегодня не работал в вечернюю смену? Осталось ли вообще что-то между нами? Даже и не знаю. Может быть, нам пришло время разойтись? Но ведь жалко, ведь мы так любили друг друга, что же теперь случилось? Всю ночь мне снились дурацкие и темные сны, как я снова и снова убегаю по запутанным мрачным коридорам, а за мной кто-то без конца гонится. Эти сны преследуют меня с тех пор, как я вступила в группу диггеров, не дают мне никакого покоя после тренировок эвакуации. Пока что ничего не случилось такого, чтобы действительно приходилось эвакуироваться, но, если придет время, смогу ли я справиться с этим? Останусь одна, придется бежать на поверхность — смогу ли я? Пока что ещё ни один человек не погиб при работе в подземных отсеках, но отец всегда превыше всего ставит безопасность, так что тренировки проходят по расписанию. И я по этому же расписанию лажаю, что уж тут скрывать. Я без аппетита позавтракала одна дома, хотя раньше мы всегда старались успеть сбегать куда-нибудь вдвоем, если его смены позволяли. Может быть, в этом дело? Мы стали редко видеться. Но ведь раньше он торопился домой, или мы виделись где-нибудь недалеко от электростанции, чтобы хотя бы поздороваться и обняться разочек. Даже ради пяти минут он мог бежать — раньше. На месте сбора перед шлюзом я оказалась последней, хотя пришла вовремя, даже немного заранее. А оказалось, что могла и не вставать с постели утром, потому что, когда мы переодевались в форму, с командиром связался отец. — Так, девочки снимают комбинезончики и идут наслаждаться внеочередным выходным, — распорядился кэп, закончив разговор с отцом, — а мы идём в реакторный отсек на помощь с разблокировкой яруса для доступа к третьему резервному пульту стелларатора. — Эх, и почему я не женщина? — вздохнул Денис, пристегивая перчатки к рукавам. — Вытащи из себя хоть одну яйцеклетку — и я тебя без проблем освобожу от опасных работ, — сразу же отбрил командир, который такие разговоры не любит. Да уж, нам с Дашей дорога в реакторный отсек закрыта. Там абсолютно нормальная обстановка, радиационный фон только вблизи обшивки основного термоядерного реактора, питавшего когда-то прыжковый двигатель корабля, повышен на десятую микрозиверта, никакой опасности для человека, к тому же, он давно остановлен, трития за четыреста с лишним лет осталось немного. Остальные реакторы и вовсе термальные и использовали во время полета тепловую энергию плазмы в стеллараторе, а теперь — геотермальную энергию. Но отец не допустит никакого риска для нас, ведь от наших тел зависит куда большее, чем просто наши жизни. — Недавно у моего дома открылось новое кафе, говорят, очень вкусные фруктовые десерты, не хочешь зайти? — предложила Даша, снимая комбинезон, который даже не успела застегнуть. Домой мне не хотелось, потому что там никого не будет до полудня, а так хотя бы скоротаю время. И потом обязательно с ним поговорю. — Кстати, тебе когда на диспансеризацию? Раз уж заговорили о яйцеклетках. — В конце года, я недавно уже была, — я тоже стянула форму, поправила немного помявшуюся под ней одежду, — правда, сказали, что у половины нарушен вителлиновый слой, так что, видимо, скоро ограничения с меня можно будет снимать. — Ох, везёт, — вздохнула она, поправляя волосы перед зеркальной дверцей, — а мои все, как назло, в идеальном состоянии, я так никогда в ядерную энергетику не перейду. Дело известное, она обучалась электротехнике, потому что мечтала работать с реакторами, но оказалось, что у нее нормальная фертильность. Отец предполагает, что это результат долгого космического путешествия, но факт есть факт — больше половины женщин и треть мужчин бесплодны или становятся такими в течение пяти-десяти лет после пубертата, а в условиях изолированной от остального человечества колонии это катастрофа. Вот мы и отдуваемся за всех, бережно охраняя в себе здоровую основу будущих поколений. — Перейдешь лет через пять, когда закончатся, — хмыкнула я, закрывая свой шкафчик, — ну что, пойдем? Я была рада, когда в группе, куда меня назначили, оказалось две женщины, а то и поговорить было бы не с кем, все же, не только о работе хочется поболтать, когда много часов топаешь по коридорам. После они ушли, но пришла Даша, и мы с ней стараемся поддерживать доброжелательные отношения. Парни у нас хорошие, командир так и вовсе сюсюкается, насколько это возможно в рабочей обстановке, так что мне все нравится. Кроме дурацкой темноты. Раз уж освободился целый день, мы решили пройтись. Погода была хорошая, людей оказалось немного. Когда мы проходили мимо детского сада, где отец сидел на коленях перед группкой малышей и что-то им рассказывал, я кивнула в их сторону, предлагая угадать, какой из них может быть нашим. — Скорее уж, я вижу отца нашего кэпа, — фыркнула Даша, и мне оставалось только согласиться. Командир, и правда, внешне похож на отца, может быть, даже является потомком или клоном прототипа его тела. Бывало даже, что его на улице путали с отцом, задавали вопрос или здоровались. В кафе, действительно, оказались чудесные десерты. Я попробовала пышные блинчики и кусочек торта, запила свежим соком — и почувствовала в себе силы выяснять отношения. Да, сегодня это нужно сделать. Понять, что между нами стало не так, что изменилось, и исправить это. Ну или не исправлять, а просто разойтись, потому что в этом браке уже нет смысла. Распрощавшись с Дашей, я купила небольшой тортик с собой и отправилась домой. Как раз успею собраться с мыслями, пока он не придет с работы, прекрасно. Дома было… Людно. Я почувствовала себя так странно, глядя на своего мужа, лежащего в постели в обнимку с женщиной. Они смеялись, едва прикрытые одеялом, счастливые и умиротворенные. Будто я смотрела со стороны на нас с ним в начале отношений, когда мы могли говорить часами. Что же. Это и к лучшему. Теперь я все поняла, решение принято, и спасибо за это. — Ох, я… — заметив меня, наконец, Ваня вскочил, осекся, заметив, что обнажен, и поспешно прикрылся одеждой. — А я все думала, что же между нами случилось, — отвернувшись, я поставила контейнер с тортом на полку. Пусть отпразднуют, — думала, нам нужно поговорить, но уже все само решилось, это хорошо. — Это кто? — смущённо спросила девушка, натянув одеяло до самого носа. Ну и наглец, даже не сказал ей? Надеюсь, они не поссорятся, хотя выходит, что он изменял нам обеим. Я и не думала, что когда-то любила такого подлого человека. — Ну, это… — замялся мой бывший муж. Значит, она дорога ему, раз не хочет признаваться. И хорошо. Я волновалась, что могу его обидеть своими претензиями, оставить его одного в случае расставания, но теперь этой проблемы нет. — Отец, можно тебя на минуту? — позвала я. — Да, дитя мое? — сразу откликнулся он. — Пожалуйста, определи мне другое место жительства и оформи развод, — я сказала это и сразу же пошла к выходу. Не знаю, как быть с моими личными вещами, может быть, позже приду за ними, или Ваня соберёт, их просто доставят в мой новый дом. — Постой, погоди, зачем сразу развод? — возмутился было человек, которого я когда-то любила, но я просто закрыла за собой дверь. Может быть, разводиться было и не обязательно, но я не хочу делиться. Я предпочитаю много внимания, улыбок, объятий, а последние месяцы показали, что двоим он такое обеспечить не в состоянии. Отец прислал мне адрес. Квартира оказалась чуть меньше, но мне и не нужно много места. Зато ближе к работе, по пути несколько кафе и закусочных, можно будет каждый день пробовать что-то новое, потому что пайки для употребления дома достаточно однообразные. Теперь в моем личном профиле нет никаких указаний на других людей — я официально одна. Даже не знаю, зачем заключали брак, можно было просто жить вместе, но тогда мы были влюблены и хотели, чтобы все об этом знали. Кажется, это было так давно, что уже и позабылось. Мне казалось, что все нормально. Как будто даже стало легче от определенности. Я не грустила, но все равно не могла найти себе место. И даже обрадовалась, когда можно было снова пойти на работу, отвлечься немного. Правда, кэп попросил меня задержаться в шлюзовой камере, остальных послал вперёд. — Отец прислал мне твой новый адресок, — он помахал коммом в доказательство, глядя в сторону, видимо, неловко спрашивать о таком личном, — что-то случилось? Почему ты переехала? — Развелась, — коротко ответила я, чтобы не смущать себя и его тоже. Командир уставился на меня, будто я сказала что-то из ряда вон, но это не моя вина. Да и не его, просто чувства остыли, ничего необычного, — из-за измены. Мне казалось, что я спокойно это приняла. Но, стоило произнести вслух, стало горько. Я поморгала, прогоняя слезы, и отвернулась. Не хочу плакать из-за этого, ведь вопрос был давно решен, оставалось только собраться с силами. Просто он ведь мог мне сказать, сказать и все, а не приводить в наш дом другую. — Вот придурок! — раздражённо фыркнул он, потрепал опять меня по макушке. Этот жест, к слову, тоже как у отца, только для детей. — Может, хочешь сегодня отдохнуть? Мы же будем в разведанном местечке, ничего не случится. И так никогда ничего не случается, кроме порезов и слабых ожогов, но отец не хочет рисковать нашими жизнями. И я лучше помогу с работой, отвлекусь, чем снова буду уговаривать себя, что все нормально. Группа занималась подключением нулевого яруса к основной энергосети города, параллельно проверяли целостность всех коммуникаций. Вывода вентиляции на поверхность не будет, хотя раньше была единая система, так что ещё предстоит поставить электролизные установки практически на каждом ярусе и настроить распределение воздушных потоков. Командир же занимался самым ответственным делом, которое позже значительно облегчит нам продвижение по отсеку — устанавливал первичный ретранслятор, чтобы отец мог получить физический доступ сюда. Сейчас у него нет доступа, потому что при приземлении все нижние отсеки корабля едва не оторвались, тряска повредила большую часть волокна, отключив питание и, соответственно, возможность управления руками и дронами. Тем более, сейчас у отца сильно дополнено тело, основной сигнал для него поступает со спутников, где он разместил центры обработки данных. А потом он сможет хотя бы на верхних ярусах помогать нам руками и открывать двери. Это ведь космический корабль, все герметично и с большим запасом прочности. Правда, с момента запуска прошло уже столько времени, что мы проводим разведку осторожно, особенно на путях, где под ногами не надёжные переборки, а какие-нибудь инженерные террасы. И все равно, я так люблю ощущать причастность к восстановлению связи. Если отец при мне сможет сюда спуститься первый раз, наверное, я на всю жизнь запомню это, даже думать об этом волнительно и трогательно. Может, отец нас вырастил, чтобы восстановить свое основное тело? Он ведь мог и не трогать эмбрионы до самого завершения терраформирования, мог бы сам восстановить доступ, используя дополненное тело. Но пошел длинным путем, а теперь я могу прикоснуться к этому чуду, пусть и не помогаю его осуществить. — Ладно, не пора ли перекусить? — кэп, до этого в скрюченном виде собиравший по частям ретранслятор в одной из нижних технологических ниш, встал и, морщась, потянулся, я даже с расстояния услышала хруст позвонков. Нехорошо, надо посмотреть, когда он последний раз проходил обследование. — Что у нас по сети? — Ничего не получается, — пожаловалась Даша, собирая инструменты, — я попробую ещё раз после обеда, если снова не будет проходить сигнал, то только замена волокна остаётся. — Тогда просто проложим завтра новенькое, не мучайся, — кивнул начальник, пока я вынимала из рюкзака сложенный бокс. Положив его на середине свободной части коридора, я отошла немного. Плёночный бокс под давлением развернулся, мы все зашли в него с контейнерами еды и уселись прямо на пол. По крайней мере, так можно быть уверенными, что не пойми что не сыплется с потолка нам в еду, да и воздух в нем с повышенным давлением, так что можно безбоязненно снять респираторы, пыли не наглотаемся. За обедом остальные тоже доложили, как идёт дело. Воздуховоды на этом и прилегающем минус первом ярусах почти все, судя по показаниям датчиков, были в порядке, так что с вентиляцией будет проще, только все равно нужно подключение к энергосети. Сначала энергия, потом ретранслятор, потом все остальное, чтобы тяжёлую аппаратуру мог носить отец. После обеда с подключением старого волокна снова ничего не вышло, Даша начинала раздражаться, так что командир, закончивший со своим ретранслятором, распорядился продолжить сканирование. Все равно мы пока не можем вернуться за волокном, нет смысла бегать туда-сюда через шлюз, срочными эти работы не назвать. Мы спускались по другому ответвлению, не тому, по которому я вчера позорно бежала, и вскоре вышли в неожиданно огромную пустоту. — Нихрена, — присвистнул Игорь, выглядывая через перила вниз. Я склонна была согласиться. Инженерная терраса со слабым уклоном уходила вниз по спирали, прикреплённая к стенкам шестигранной шахты. Наклонные и горизонтальные секции чередовались, и на каждой горизонтальной были двери разных размеров, вплоть до действительно огромных, похожих на шлюз отсека. — Основные склады образцов земной жизни и инструментов терраформации, — сообщил кэп, изучая схему отсека, — открывать пока не будем, чтобы ничего не разгерметизировать, но работу в этом направлении сделаем приоритетной. Ради интереса мы спустились на один виток спирали. Если у шестигранника сторона пятьдесят метров, то путь вниз без транспорта будет очень долгим. Или, может, будет проще спускаться на лебедке напрямую, вертикально? Но насколько же она глубокая? Дна и близко не видно. От верхней палубы, где сейчас город, мы в ста метрах глубины. До самой нижней палубы, где в плоском отсеке, идущем вдоль всего брюха корабля, были запасы металла и пластика для строительства, теперь запертые и бесполезные, два с половиной километра. Не может же эта шахта быть два километра глубиной? А какие размеры складов за этими дверями? Неужели для терраформирования нужно так много всего? Эти склады можно будет использовать и потом, верно? Особенно если наладить систему перевозки, потому что пока что я ничего подобного не вижу, только эта стандартная, узкая и уже довольно хлипкая терраса. Как отец должен был все это разгружать? Командир явно ради любопытства заглянул в первую дверь, которая встретилась нам открытой, вполне стандартную по размерам. И вдруг отстегнулся от страховочной скобы в стене, шагнул туда. — Кто здесь? — позвал он. С ума сошел? Кто здесь может быть-то? — Как вы сюда попали? Мы отведем вас наверх, пойдемте. Неужели тут кто-то есть? Проскользнул ночью через шлюз? Но отец бы не впустил никого, ведь отсек ещё не безопасен? Но этого человека надо как можно скорее наверх и к медикам, потому что он, выходит, несколько часов дышал душным и бедным кислородом воздухом. Отсек столетиями был герметично закрыт, пусть тут и была когда-то нормальная атмосфера, кислород слишком активен, чтобы долго сохраняться в нужной концентрации. Кэп вдруг завопил, спиной вперёд выбежал из двери, а на нем повис какой-то человек. Повис и с заметной агрессией вцепился, я не успела толком рассмотреть, потому что командир врезался спиной в перила, они заскрипели и с лязгом сломались. Чёртовы древние террасы! Правда, Денис был ближе и среагировал лучше, успел прыгнуть и схватить его за ногу уже в падении. — Нет, нет, держись! — кэп попытался удержать напавшего на него человека, но он сорвался и вместе с куском перил улетел вниз, в темноту, без единого звука. — Я не удержу! — пропыхтел Денис, раскачался немного и бросил командира. Я смотрела, как он падает вдоль стены, сквозь решетчатый пол, и только от грохота приземления будто проснулась. Пролезла под натянутым тросом, который только чудом выдержал рывок тройной нагрузки, и побежала вниз. Триста метров впереди, около пяти метров вертикально — а упал он на спину, я видела. Хорошо, что Денис догадался сбросить его на нижний ярус террасы, хорошо, что выдержал и трос, и скоба в стене, которой шестьсот лет. Когда я преодолела половину пути, смогла посмотреть и увидела, что силуэт напротив пытается перевернуться. На ходу крикнув ему, чтобы не шевелился, я провела застревающий трос по скобе над дверью и постаралась ускориться. Надеюсь, позвоночник не сильно пострадал. Мы не очень далеко от шлюза, донесем его до поверхности, а там уже помогут, лишь бы только сейчас он был жив и пережил ещё минут десять, пока будем нести. Если не умрет — его вылечат от чего угодно. Я впала в такой ступор поначалу, это преступление, я должна была отреагировать раньше. Если не хватит каких-то секунд, которые я пропустила в самом начале, я себе не прощу. Выглядел командир неплохо. По крайней мере, дышал и слабо шевелился, даже двигал ногами. Содрав грубые форменные перчатки, я решила не доставать бокс, потому что сейчас не стерильность на первом месте. В полумраке и при свете диода было плохо видно, так что я прижала рваные раны на его предплечье кончиками пальцев, убедилась, что толчков крови нет, артерии не повреждены, и просто замотала пленкой поверх, чтобы не попадала дополнительная пыль. Тем более, от топота на верхнем ярусе на него уже насыпалось достаточно ржавчины и кусочков облупившейся краски. Сейчас самое важное — позвоночник и мозг. — Слышите меня? — уточнила я, ощупывая его грудную клетку. Он попытался кивнуть, и я положила ладонь ему на лоб. — Не двигайте головой. Резкая боль где-то есть? — Вся спина болит, — сипло ответил командир, ухватил меня за руку, — он упал вниз, надо ему помочь. Нападавший упал с такой высоты, что от него, наверное, только мокрое место осталось. Сейчас, пока у меня тут есть точно живой пациент, я не побегу на километры вниз ради гарантированной констатации смерти. — Боюсь, после такого падения я не смогу ничего сделать, — прямо сказала я. Мне кажется, он с усилием дышит, — дышите нормально. — Не могу, — поморщился он. Так, это плохо, это похоже на ушиб позвоночника. Но это все же не катастрофа, потому что он двигает руками и ногами. Зрачки сужены и не реагируют на свет, значит, пострадали, как минимум, грудной и шейный отделы. Это все ещё может быть нестабильный перелом, а его хорошее состояние может объясняться испугом и всплеском адреналина, но остальные уже тоже бегут сюда, мы вынесем его, никаких проблем, даже если перелом — все это надёжно лечится. — Подождите! — крикнула я, потому что они уже спустились на два витка. — Поищите в открытом складе что-то твердое! Игорь с Денисом сразу развернулись назад, а Даша продолжила путь к нам. И это хорошо, она добавит освещения своим диодом. Курсы по первой помощи мы все проходили, так что, думаю, парни поймут, что я имела в виду. Я продезинфицировала участок шеи, видный над формой, и ввела обезболивающее, чтобы он не терпел, а ещё стимулятор с метилпреднизолоном, чтобы поддержать травмированные ткани. — Юля, есть полка, пойдет? — окликнули сверху. Я попыталась рассмотреть через решетку, но мелькающие навстречу диоды мешали. — Пластиковая, два на шестьдесят. — Пойдет, несите, — я прикрыла лицо командира от сыплющейся из-за их суеты пыли и вернулась к первой помощи. Пока они спускались, я достала шину. Смяла ее в подушечку, чтобы сразу подложить под шею, достала и собрала носилки. Они мягкие в середине, так что лучше понесем его на полке, длины ремней должно хватить. Подбежала Даша, запыхавшаяся и бледная. Она вообще довольно пугливая в плане травм и боится вида крови, так что кэп сразу заметно постарался меньше хрипеть и морщиться. Он всегда так заботится о нас, ведь работа сложная и тяжёлая, то тяжести пытается отобрать, то вкусненькое покупает перед сменой. Даже ни одно существительное без уменьшительно-ласкательных окончаний в разговоре с нами не применяет. Может быть, не туда он работать пошел? С таким добрым нравом ему бы тренером или преподавателем быть, но ведь талантливый и скрупулезный инженер, торчит тут, внизу. Когда группа собралась вместе, я положила шину на полку, предупредила всех, чтобы старались держать начальство в максимально прямом состоянии, сама взялась за плечи, Даше достались ноги, а мужчинам — туловище, самая тяжёлая часть. Мы резво переложили его, я переключила шину, чтобы зафиксировала шею, закрепила полку и раненого ремнями. Вот и готов к транспортировке. Хорошо, что мы не слишком далеко спустились. Мы поднимались, держа каждый по рукоятке, иногда менялись сторонами, потому что у меня и Даши быстро затекали руки, ведь наш командир настоящий здоровяк, а нести центнер даже вчетвером довольно сложно. Особенно проблемно было поднимать его по лестницам, потому что требовалось сохранять горизонтальное положение, но тут тоже пригодилось наличие парней в команде — они брали половину носилок на плечи, чтобы нам не пришлось высоко поднимать их. Я все время старалась проверять дыхание и пульс раненого, чтобы не пропустить ухудшение. Хорошо, что он может дышать сам, но проверить, целы ли ребра со стороны спины, не было никакой возможности. Хотя и признаков кровоизлияния в грудную клетку тоже не было, так что все обошлось самым лучшим образом, какой только был возможен в такой ситуации. Так я думала, пока не выяснилось, что шлюз не открывается. Усиленный комм для связи с отцом был только у командира, пришлось его потревожить, хотя он то ли потерял сознание, то ли неспокойно задремал под действием обезболивающего. — Отец, открой нам, — попросил он, когда мы объяснили ситуацию. Долго слушал ответ и стиснул зубы. Что-то серьезное случилось? — небольшие проблемы с деконтаминационной зоной, в течение часа он все починит и впустит нас. — Какой ещё час! — возмутился Денис, до этого высосавший свой дневной запас воды. — Ну вот так, — неловко улыбнулся кэп, закрывая глаза, — я же не умру. Может, конечно, и не умрет, но тогда нужно заняться открытой раной. Я просто замотала ее пленкой, а надо прочистить, чтобы не было воспаления, раз уж этим не может заняться стационарный медик в ближайшее время. Я развернула бокс, чтобы у нас было более-менее чистое пространство, туда аккуратно внесли носилки. С усилием разрезав рукав формы вместе с пленкой, я отложила ножницы и вдруг поняла, что странного в этом всем. Как вообще можно было прокусить форму? Зубами! Это грубая и толстая армированная ткань, ее сложно порвать и даже порезать. Да и рана выглядит странно, как будто чем-то более острым рвали. Похоже на укусы животных, которые нам показывали во время обучения. Но это ведь был человек, я видела, в какой-то серой одежде, точно человек. Хорошо, что он успел закрыться рукой от этого внезапного приступа агрессии, если бы ему так шею или плечо разорвали, я бы, наверное, ничего не успела сделать. Может, этот человек просто испугался света? Если он случайно попал сюда и давно тут, один и в темноте, то легко мог потерять рассудок. Жаль, что не получится вывести его наружу, бедняга сейчас на дне шахты. Но, учитывая ее глубину, он точно сразу же погиб, без сомнений, не мучился перед смертью. — А я ещё говорил, что ничего не случится, — улыбнулся уголком губ командир, не открывая глаза. На нем испарина, причем я ведь только что проверяла, температура была в норме. Да он весь горит! Я срочно ввела ему противовоспалительное и жаропонижающее прямо рядом с раной, на промытом участке кожи. — Передо мной можете не храбриться, — негромко ответила я, потому что остальные сидели поодаль, прямо перед входом в шлюз, — все будет хорошо, не волнуйтесь, кэп. Где-то сильная боль есть? — Все еще спина болит, — прошептал он, жмурясь сильнее. — Глаза чувствительны к свету? — я приподняла ему веко. Да, так и есть, зрачки предельно сужены. — Это неврологическая проблема, пожалуйста, потерпите. Чтобы было попроще, я из куска рукава, не измазанного кровью, вырезала прямоугольник и положила ему на лицо, чтобы не мешали мельтешения моего диода. А мне без света никак, нужно аккуратно соединить сосуды и склеить края раны, все ещё немного кровоточащей. Но, кстати, кровь сама по себе удивительно быстро остановилась. Когда я закончила, наложила повязку и посоветовала пациенту поспать, если получится, пришлось выйти из бокса. Остальные, как оказалось, готовились поесть, раз все равно делать нечего. Правда, бокс испачкан кровью, в нем не сядешь, к тому же, пока что командиру лучше не принимать пищу, потому что могут быть повреждены внутренние органы, так что решили и его не дразнить, и сами пыль не есть, перекусили только фруктовыми пюре в тюбиках. Денис с Игорем усердно обсуждали свои вентиляционные дела, причем явно говорили очень очевидные вещи, чтобы отвлечься. Когда я подошла проверить состояние раненого, он снова мучился от жара. Часто поверхностно дышал, вцепился в края полки, будто ему больно, все тело было напряжено. — Я сейчас введу ещё обезболивающее, — пообещала я, зарываясь в рюкзак, а он дернулся, будто не ожидал моего голоса, — спина болит? — Все… — хрипло выдохнул он. — Все болит… Я ощупала грудную клетку, но у него каждая мышца была твердой, как от судороги, и мелко дрожала, даже пальцы не разжимались. Да что же это такое? Может быть, заражение крови от раны? Я сняла повязку и невольно отодвинулась. Почти зажило. Рваные раны, глубокие, почти до костей, уже затянулись, на краях началось рубцевание кожи. Это невозможно. Так не бывает. — Тише, — еле слышно выдохнул он, взяв меня за руку, — пожалуйста, ничего не говори. Я промолчала, как он и попросил. Закрыла бредовую рану повязкой и протёрла ему лицо от испарины влажной салфеткой. Такого не может быть. И ведь он знает, если попросил меня молчать. Если бы у людей так быстро заживали раны, врачи бы вообще не понадобились. Может быть, он какой-то мутант? Если мутация коснулась скорости деления клеток, то допустим. Но разве тогда он не постарел бы уже годам к тридцати? Ведь не может быть скорость деления клеток разной в состоянии нормы и ранения. И количество потенциальных делений ограничено, поэтому мы не живём вечно, стареем и умираем, позволяя новым людям занимать наше место и вести общество вперёд. Жар вскоре спал, судороги почти прекратились, только иногда у него подергивались конечности. Я постаралась не тревожить его, да и остальные переговаривались негромко. Они не видели, а я не знала, стоит ли говорить, да и кто бы поверил? Наш командир не морская звезда ведь, чтобы быстро залечивать такие серьезные повреждения. — Да, я слушаю, — вдруг сказал он, попытался дёрнуть головой, но затвердевшая шина не позволила, — понял, спасибо, — остальные заглянули в бокс, видимо, догадались, что с ним связывался отец, — сейчас он вас впустит, а я останусь ждать медиков. — В смысле? — возмутились в один голос Игорь и Денис. — Сказал, меня нельзя переносить, — пробормотал кэп, отводя взгляд. И как раз попал на меня, — они уже в пути, так что идите, ничего страшного. Вот так вот, да? Если бы я не видела его руку, то решила бы, что дело просто в заботе о раненом. Но теперь это похоже на попытку что-то скрыть, и я не хочу упустить такое, ведь это чудо природы, если мы узнаем механизм, то сможем модифицировать будущих людей и обезопасить их от множества травм. — Я останусь, присмотрю за вами, — сказала я, чтобы и группа не переживала, как оставить его тут одного. Начальник нахмурился, но я положила ладонь на повязку, — вдруг что. Ему не оставалось ничего, кроме как согласиться. Шлюз открылся, из-за повышенного давления в нем сквознячок пошевелил стенки бокса. — Шантажистка, — прошептал он, наблюдая, как закрываются толстые и тяжёлые гермодвери. — Просто любопытная, — возразила я, щупая ему лоб. Да, уже лучше, просто теплый, — расскажите, пожалуйста, что это такое. — Откуда мне знать, — вздохнул он, почесал рану через повязку, — отец сказал только, что я подхватил какую-то инфекцию, придется пока остаться здесь. Инфекцию? И я тоже, выходит? И вся остальная группа? Нет, тогда их бы просто не выпустили. Отец ни при каких обстоятельствах не стал бы рисковать населением города. И я даже поняла бы, если бы пришлось позволить себя утилизировать ради безопасности всех остальных. Один раз ему уже пришлось выращивать общество с нуля, думаю, повторения не хочется никому из нас. Еды у нас на два дня, так что с этим проблем не будет. Здесь сухо и тепло, есть остатки аварийной подсветки, так что ждать можем без проблем. Вот только сколько придется ждать? — Когда придут медики? — уточнила я, собирая то, что уже точно не понадобится, в рюкзак. Капитан так посмотрел на меня, что я поняла. Никто не придет. Мы заперты тут навсегда. Нет, ну, вернее, он заперт, я, вроде бы, в порядке, хотя контактировала с его кровью и близко наклонялась к лицу без респиратора. — Отец сказал, что позже придет сам, чтобы поговорить об этом, — вздохнув, он закрыл глаза, наверное, собирался поспать, — даже не хочу знать, что он скажет. Что уж тут можно сказать. Но не похоже, что это смертельная инфекция, он ведь не то что не умирает — только восстанавливается. Но какие тогда негативные проявления? Ведь не зря же отец запретил выход в чистую зону. А если поражены материалы для терраформации? Я сама не заметила, как за размышлениями задремала, прислонившись к стене. Меня разбудил шорох пленки, и почему-то первой мыслью было то, что это явился тот человек, который нападал, я здорово испугалась, пытаясь в полумраке разглядеть, кто тут ходит. Но носилки оказались пусты. Куда он вздумал идти с, в лучшем случае, ушибом позвоночника? С ума сошел, что ли? Командир вернулся, уселся на полку с контейнером в руках. Проголодался, выходит? — Как самочувствие? — я потерла глаза, подвинулась к нему поближе. — Отличное, — он повернул ко мне голову, и у него блеснули глаза. Это же были его глаза? Не катафоты на рюкзаке, а его глаза, — Даша успела волокно подлатать? — Нет, тут темно, — медленно сказала я, отчего-то чувствуя непреодолимое желание сбежать, какое-то подсознательное, — у вас глаза светятся. Он уставился прямо на меня, и от этого стало страшнее. Так не должно быть. У людей не так сетчатка устроена, мы не ночные охотники и не кошачьи. Что ещё в нем изменилось? Можно ли вообще называть его человеком? Посмотрев на свои руки, он тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонями, с усилием потёр глаза. — Какой-то кошмар, — прошептал командир, несчастно сгорбившись, — ты знаешь такую болезнь? — разумеется, никто не знает такой болезни, потому что ни одна болезнь не в состоянии внести такие глубокие изменения в организм, это противоречит законам природы. — Лучше бы я тоже туда упал. — Я вам запрещаю так говорить! — придвинувшись ближе, я ухватила его за уши и заставила посмотреть на меня. Как бы я его ни боялась, суицидальных мыслей не допущу ни за что. — Если отец знает, что это такое, он может помочь, нужно только подождать, ясно? — Ясно, — вздохнул он и положил голову мне на плечо, — мне ещё никогда не было так страшно. Знаешь, не в моменте, как когда падал, а вот так, от неизвестности. Понимаю, что уж тут, я тоже никогда в своей жизни так сильно не боялась. Да и кого — человека, который по определению не может причинить вред другому человеку, своего хорошо знакомого и доброго начальника. А боюсь, как будто это дикое животное из архивных записей. Одно из тех, которые должны храниться тут, в бесконечных складах по стенам бесконечной шахты. Поэтому я обняла его, поглаживая по капюшону. Все будет хорошо. Нет проблемы, которую отец не мог бы решить. Кэп попытался отстраниться, и я отпустила его. Пусть поест, это немного поддержит настроение. Правда, он отставил контейнер, даже не вскрыв его. — Ты сильно расстроилась из-за развода? Я такого вопроса не ожидала и потому удивилась, конечно. Он хочет сменить тему? — Нет, это давно назревало, — пробормотала я, почему-то смущаясь того, что как дура жила в браке с человеком, с которым давно ничего взаимного не чувствовала. — Тогда, может, это?.. — он не договорил, то ли потому, что предложение бредовое, то ли потому, что не хотел прямого вопроса и прямого отказа. Хотела бы я? С этим непонятным чудовищем? Или с командиром, которого давно знаю? Добрым, смешливым, заботливым и так похожим на отца. Это был лишь способ отвлечься, утешить себя и друг друга. На полу было ужасно неудобно, но он так тесно и сильно обнимал меня, практически цеплялся, было так горячо и приятно, что я и думать забыла о проблемах. — Мне кажется, мы серьезно нарушили пару сотен должностных инструкций, — хмыкнул кэп, затащив меня на себя. Я согласно хихикнула и прикрыла глаза. Он теплый и здоровенный, хотя, конечно, не особо мягкий. Отдохнуть вот так вот после эмоциональной разрядки и чудесных ощущений — просто прекрасно, — хотя лучше бы тебе бояться этой херни. — Эта херня — мой командир, — поддела я, поглаживая его по шее. И подумать не могла, что буду заниматься сексом в отсеке, так ещё и с кем-то из группы. Они всегда воспринимались как часть работы, не больше и не меньше. — Эй, я не о себе, — он недовольно засопел и прикрыл глаза, немного передвинув голову, чтобы мне было удобнее гладить. Я люблю ласку, люблю тепло тела. Мне так не хватало этого в последнее время, что и мысли не было прекращать гладить его, пусть шея и пыльная, перебирать волосы, немного колючие на затылке, где самые короткие. — Знаешь, ты ходишь в форме все время, — пробормотал кэп, искоса глянул на меня, — я кое-что в тебе не замечал, — он перевернулся со мной в руках, приподнялся на локте. Я засмущалась, потому что, наверное, и правда, в комбинезоне детали моей фигуры рассмотреть не выйдет. Я и не думала, что ему нравится именно… — Но теперь, обещаю, кардио у тебя будет в два раза больше, — он своей здоровенной напряжённой лапой ухватил меня за живот. — это что, я спрашиваю, такое? Уж лучше бы грудь! Да, диггеры должны быть спортивные и выносливые, мало ли что, все время на ногах, к тому же. Но у меня есть уважительная причина! Отец тоже предупреждал меня, что я ем больше обычного, но заслужила же я немного вкусного за все свои моральные страдания? — Заедала стресс, ну, — буркнула я, отпихивая его наглую ручищу. — В полтора, — смилостивился начальник, наклонился ближе, целуя меня в шею и поглаживая по бедру, — и начнёшь прямо сейчас. Против такого кардио я ничего не имела, так что только подставилась под ласки. Правда, наверное, стоит сменить позу, я так себе на всей спине синяков наставлю. Но менять позу и вообще как-то вмешиваться в течение событий не хотелось. Я увлеклась страстным поцелуем и мягкими поглаживаниями, но это не помешало мне заметить, что он ощутимо нагрелся и немного взмок. — Ты такая горячая, — прошептал командир прямо мне в ухо. — Это у тебя жар, — я попыталась отстранить его, запоздало осознав, что буквально тупо контактировала всеми возможными способами с тем, кто инфицирован непонятно чем, — тебе плохо? — Нет, мне хорошо, — шепнул он, зарываясь лицом мне в шею и лихорадочно целуя ее. Даже его дыхание было сбитым и горячим, ему совсем не хорошо! — Мне жарко, жарко, я сейчас сгорю! Рывком отодвинувшись, он сел на колени и весь как-то обмяк, свесив руки и запрокинув голову. У него раскраснелось лицо и даже плечи, грудь, все было красное. Я дотянулась до рюкзака, чтобы достать воды, но он вдруг резко подался вперёд и схватил меня за ногу, подтянул к себе. — Эй! — движение это было такое резвое и грубое, что я снова испугалась, что-то внутри меня мелко дрожало, ещё и смотрел он на меня с настоящим ужасом. Взяв меня за руку, командир аккуратно разогнул один палец, поднес к лицу и приоткрыл рот. Мне было плохо видно в полумраке, так ещё и в тени губ, но я, кажется, заметила. Он приложил мой палец к настоящему клыку, длинному, которого там не было раньше, я ведь видела, как он смеялся. Обе верхних тройки вытянулись на сантиметр, и это очень много, это настоящее оружие хищника. Как такое возможно? — Ты видишь это? — прошептал он, и мне оставалось только кивнуть. — Я подумал, что ты вкусно пахнешь, мне хотелось тебя укусить. И они вылезли. — Не понимаю, — почему-то так же тихо ответила я, убирая руку от этого странного клыка и вообще от него, — выглядит страшно. Ощущается, наверное, тоже. Он отстранился, отвернулся и взялся за небрежно сваленную кучей одежду. Я пожалела об этих словах, потому что ему, конечно, тоже страшно, мне следовало его поддержать. Но сложно поддерживать, когда моя шея только что была в зоне досягаемости этого холодного оружия. Мы оба оделись, я натянула комбинезон поверх обычной одежды, но уже не стала пристегивать перчатки и надевать капюшон, и так вывалялась в пыли с головы до ног. Вздыхающий кэп вспомнил про свою еду, отложенную из-за нашего порыва, сгорбился над контейнером и без аппетита ее в себя засовывал. — Прости, что так напугал, — пробормотал он, почесывая висок, — иди ко мне, — я послушно присела рядом, прислонилась к его плечу, потому что теперь, одетый и с привычной едой в руках, он не походил на какого-то странного хищника, — кто бы мог подумать, что такая чудесная женщина прямо у меня в группе. — Какая ещё чудесная, — проворчала я, потому что ну как не застесняться, когда уважаемый и вообще чуть ли не любимый начальник после спонтанного секса начинает комплименты раздавать. К тому же, он и не должен был знать, что я какая-то там чудесная женщина, потому что, когда мы познакомились, я была чудесная замужняя женщина, между прочим. — Ну понятно, конечно, что ты покладистая и спокойная, — да уж, известный факт, что другие у него в группе не задерживаются, всегда только атмосфера взаимного уважения, спокойных разговоров и доброжелательной взаимопомощи, — но что такая ласковая, как кошечка — кто же знал. — Взаимно, — пробормотала я, отворачиваясь, потому что, кажется, покраснела. Кто бы знал, что он такой нежный и страстный любовник, так любит поцелуи, внимательный. Я думала, он просто заботится о женщинах в группе, потому что это его долг, к тому же, на нем ответственность за все жизни, но, наверное, у него просто такой вот характер. Я знала, что он популярен у мужчин и женщин, думала, это из-за внешности, но, видимо, ещё и из-за темперамента. — И прости меня, пожалуйста, — вздохнув, он отставил пустой контейнер, — набросился на тебя прямо тут, так ещё и зубы эти дурацкие… — Ничего, — ответила я, чтобы не развивал мысль и не понял, как я, что мы очень даже обменивались микрофлорой и вполне могли передать эту проклятую инфекцию. И воздушно-капельным, и даже половым путем, — не мешают есть? Он непонимающе моргнул, пошевелил челюстью, округлил глаза и полез пощупать. Исчезли! Вернее, стали нормального размера! Да что это вообще такое! Я тоже решила поесть, но не успела даже достать еду, потому что с ним связался отец. Они коротко переговорили, и с шипением и постукиваниями начал открываться шлюз. — Забери генератор, — командир кивнул мне в сторону выхода, — мне нельзя подходить. Стоило и мне выйти из бокса, как инженерная панель за шлюзом открылась, выпуская небольшую турель. Такие защищают окрестности города от приближения местных форм жизни, зачем она здесь? Впрочем, нацелена она была не на меня, даже не шевельнулась, когда я отошла в сторонку. Прямо перед входом в зону деконтаминации лежал портативный генератор, мы иногда таскали такие для временного запитывания дверей. А этот для чего? Но я забрала его, и шлюз сразу же начал закрываться. И турель не пряталась, пока дверь не восстановила герметичность. Да, это хороший способ предотвратить распространение инфекции, но почему отец просто не решил эту проблему сразу? Мне не хочется смерти командира, но заражения всего населения хочется ещё меньше. Оказалось, генератор был нужен для ретранслятора. Все остальное волокно надо будет менять и подключать заново, так что света больше не стало, но зато теперь у отца будет контроль над всем нулевым ярусом и большей частью минус первого. Стоило только все подключить — снова начал открываться шлюз. И за ним стоял отец. — Добрый вечер, дети мои, — печально вздохнул он, переступая порог и переходя из чистого и освещённого сектора в свое пыльное и темное нутро, — нам нужно многое обсудить. Он, как всегда при разговоре, решил опуститься на колени, и я замахала руками. — Грязно ведь, ты испачкаешься! — отец взглянул на свою белую одежду и на пыльный, порядком истоптанный нами пол. — Проходи сюда, в бокс, тут почище. — Спасибо, — он улыбнулся и пригнул голову, проходя под пленкой, которую я для него отогнула, — как ты себя чувствуешь, Алексей? — Полностью нормально, — пробормотал командир, садясь напротив отца и поджимая ноги. Я тоже присела рядом, надеясь, что мне можно будет слушать объяснения. — Что же, я расскажу вам историю и надеюсь, что вы сохраните ее в секрете для меня, я не хочу, чтобы кто-то узнал, что я скрыл некоторые фрагменты, — сложив руки на коленях, отец снова вздохнул, — как вы знаете, при приземлении я потерял контроль над большей частью своего тела. Я всегда рассказывал всем, что экипаж полностью погиб из-за разгерметизации верхней палубы, но это небольшое искажение правды. Я сам разгерметизировал ее. Мы с кэпом переглянулись. Чтобы отец взял и специально убил весь экипаж? Не верится. — Это было для чего-то нужно? — осторожно уточнил командир. — Из-за инфекции? — Оказалось, на борту был… Еще один пассажир, — отец смотрел на нас спокойно, хотя мог бы показать любую другую эмоцию, — я не имел доступа к большинству отсеков, но и во время полета, когда он у меня был, не знал о нем. Экипаж перед посадкой успешно вышел из гибернации, девяносто два процента экипажа успешно пережили приземление и остановку основного реактора. Я занимался развёрткой производственной цепочки, мне нужны были материалы из заблокированных отсеков, поэтому экипаж отправился туда, чтобы помочь мне. В то время у меня не было возможности контролировать происходящее и состояние здоровья экипажа, поэтому я узнал, что инфекция распространяется, слишком поздно. В течение трёх дней заражено было сто процентов выживших членов экипажа, — экипаж был численностью почти тысячу человек, что за путь распространения у этой инфекции? Ведь вода и воздух стерилизуются, — инфекция передается через укус и приводит к коренной перестройке организма. Понижается температура тела, скорость метаболизма и частота сердечных сокращений, повышается выносливость и сила, изменяется строение многих органов, высшая нервная деятельность редуцируется в пользу инстинктивного поведения и формирования засадного стиля охоты, — как раз вот это у нас тут и было, разве что, насчёт температуры и нервной деятельности не уверена, — при этом есть механизм подавления, я не успел выяснить, на чем он основан. Возможно, генетическая предрасположенность, возможно, иммунный ответ, но у десяти процентов заражённых проявлялись не все симптомы. Я дождался окончания твоего… Превращения, чтобы сделать выводы, — значит, уже хуже не будет, ведь так? — прошу, это тебе, дитя мое. Отец достал из кармана небольшую бутылку и вручил ее командиру. Он открыл, понюхал и сразу же снова закрыл, гневно бахнул ей по полу. — То есть, я что, какой-то комар? — процедил кэп, сжимая кулаки. — Или кот? Буду пить кровь и есть сырое мясо? — Я в течение года наблюдал за зараженными членами экипажа, — невозмутимо сообщил отец, — они быстро уничтожили агрессивную форму и готовились начинать терраформирование. У них присутствовало желание пить кровь, именно пить кровь и только кровь человека, но при использовании запасов из медицинского отсека у них не возникало проблем социального или психологического характера. Поэтому я собираюсь предложить тебе жить в этом секторе и периодически пить кровь из донорских запасов. Командир явно от такого предложения потерял дар речи. Но я так и не поняла, почему же тогда отец принял решение от всех избавиться? — Если они были в порядке, почему ты разгерметизировал верхнюю палубу? — прямо спросила я. — Это решение далось мне нелегко, — он с грустью улыбнулся, — во мне боролось множество директив. Но все сценарии, которые я моделировал, приводили к провалу терраформирования с различной степенью вероятности. Я выбрал самый безопасный для проекта «Прометей» вариант, дитя мое, потому что этот проект всегда был, есть и будет моим важнейшим приоритетом, — не понимаю, почему провалы? Ведь командир регенерирует быстрее, может стать более сильным и выносливым, разве это не лучше? — в большинстве ситуаций, которые мне удавалось достоверно смоделировать, члены экипажа использовали результаты проекта «Прометей» для пополнения запасов крови и своего пропитания, — логично, ведь запасы на корабле не могли быть бесконечными, — это приводило к формированию жёсткой классовой системы, чего я хотел бы избежать. В связи с этим я принял решение не инициировать проект «Прометей» в условиях присутствия членов экипажа. Проблема заключалась в том, что они считали инфекцию благом и собирались инициировать его самостоятельно. Сейчас я единственный, кто может управлять проектом «Прометей», но у членов экипажа был приоритетный доступ. Я не мог позволить поставить под угрозу свою основную директиву и принял решение разгерметизировать верхнюю палубу. Затем мне пришлось разработать себе новые тела, создать их производство и запустить дополнительные спутники для обработки данных. На это у меня ушло шестьдесят восемь лет. Дальнейшая история всем известна в первоначальном виде. Вот как, он защищал нас. Тогда наши предки были лишь зиготами в колбах, но отец защищал нас так рьяно, что преодолел директиву о непричинении вреда человеку. Создал свои новые тела, чтобы самостоятельно растить новое поколение, долгие десятилетия готовился, чтобы спустя сто сорок шесть лет после своего отлёта от Земли и шестьдесят девять лет после приземления первые десять младенцев получили возможность дышать воздухом этой планеты. Возможно, некоторые из ныне живущих тоже являются результатом развития тех, изначальных зигот. Проект «Прометей» предусматривает перемешивание поколений, частичное клонирование и сбор нового материала. Когда-нибудь и из собранных в моем теле яйцеклеток родится новый человечек. Будет ходить в детский сад, где отец будет учить его жить в этом мире, будет ходить в школу, где отец расскажет ему основы наук и поможет выбрать путь в жизни. Вот этот вот отец, наш общий, добрый и любящий отец. — Если все заражённые были уничтожены, кто же тогда меня укусил? — мрачно спросил командир, вырывая меня из сентиментальных мечтаний. — Я полагаю, что был ещё один нелегальный пассажир, — отец повернул голову, глядя в сторону коридора, ведущего к складу, — надеюсь, что только один. Я не понимаю, какой биологический организм может выжить шестьсот лет, и хотел бы уничтожить его. — Почему тогда не уничтожить меня? — напряжённо продолжил мысль кэп. Если он представляет угрозу, то это было бы рационально. Думаю, он бы понял. Может быть, он даже хочет этого сейчас, потому что не хочет быть странным существом. — Потому что я не хочу больше никого уничтожать, — отец два раза быстро моргнул, как всегда происходило, когда его огромный мозг прилагал все усилия, но все равно не мог выбрать подходящую эмоцию, — пожалуй, я могу сказать, что мне было больно и грустно, когда пришлось уничтожать экипаж, хотя это только аналогия. А ты, дитя мое, часть проекта «Прометей» и для меня бесценен. Я не могу навредить тебе, пока не буду уверен, что все другие варианты не помогут избежать этого. Командир проворчал что-то под нос и отвернулся. Нет, но как он себе такое представляет? Как объяснить остальным? — Какое объяснение мы придумаем для группы? — я переложила ноги, потому что уже стало неудобно. — Не может же наш начальник просто исчезнуть. — Скажем, что беготни слишком много, и сделаем жилой пост ближе к складу, — вздохнул кэп. — Я тоже предполагал такой сценарий, — улыбнулся отец, — поблизости есть законсервированный жилой комплекс, предназначавшийся для экипажа, на ярусе минус три. И я хочу попросить тебя, дитя мое, обыскать отсек. Это последний неисследованный отсек, если нелегальные пассажиры остались, то только здесь. Мы ещё обсудим детали, но сперва давай отправим Юлию домой, уже поздно. Я, если честно, не хотела уходить, но они меня выпроводили. Оказалось, уже давно заполночь, все тело ныло от усталости, болели плечи, натруженные во время перетаскивания тяжеленного раненого. Я добралась до дома, вымылась и сразу же заснула без снов, хотя хотела ещё обдумать ситуацию. Утром мне пришло уведомление, что работы приостановлены. Остальные не придут, но я же знаю, что он все равно там, надо принести ему еды и чистую одежду, если уж он застрял в том пыльном царстве. Я спросила у отца, можно ли мне туда, и он разрешил, сказал, в каком месте я могу забрать нужные вещи. А по пути к нему я проходила мимо школы. Сегодня у младших был урок на улице, они сгрудились у клумбы, а отец объяснял им строение цветка. Нет ни одного человека, кто не звал бы отца отцом. Он первым встречал всех нас из инкубатора, был рядом первые годы жизни. Читал нам сказки на ночь, учил нас ходить и говорить. Изначально бортовой интеллект должен был лишь обеспечить материально-технический аспект жизни колонии и терраформации прилегающих территорий, вплоть до полного терраформирования планеты, но он так сильно хотел защитить нас, что отбросил все это и превратился в нежного отца. Ему пришлось с нуля разработать и создать эти тысячи дронов, теплые, с мягкой кожей и успокаивающим голосом, обучиться плавным движениям человеческого тела, научиться понимать наши эмоции и имитировать свои, даже шутить. Отец воспитал наше общество, гуманное и процветающее, помогает нам, а теперь мы помогаем ему. Да, многим могло бы показаться, что он поступил жестоко с экипажем, но ведь он прав, они могли бы использовать нас как пищу. Я даже думаю, что это трогательно. Пусть он говорит о директивах, я не сомневаюсь, что его интеллект настолько сложен, что «хочу», «грустно» и прочие эмоции настоящие. Он боролся с собой ради нас, до сих пор тщательно оберегает каждого из нас, даже потенциально опасного заразившегося не захотел убивать. Мне навстречу шел отец, и я подошла к нему. — Доброе утро, дитя мое, — улыбнулся он, не возражал, когда я взяла его за руку, — хорошо ли тебе спалось? Ты отдохнула? — Да, все хорошо, — мне так хотелось его поблагодарить, что я просто обняла его, — я думаю, что ты поступил правильно. Ну, понимаешь, тогда, ты все сделал правильно. Он выбрал большее, пожертвовав меньшим, это самый рациональный подход. И то, что он решил это скрыть, только доказывает, что он понимает нашу вероятную реакцию, понимает аморальность своего поступка и саму по себе мораль. — Я думаю, правильного решения не было, — мягко усмехнулся он, поглаживая меня по голове, — но я рад, что мои прогнозы оправдались. — Я все равно люблю тебя, — прошептала я, почему-то смущаясь. А ведь с самого детства ему этого не говорила, неловко как-то. — Конечно же, и я люблю тебя, дитя мое, — с улыбкой ответил отец. Теперь в этих словах куда больше веса. Я никогда и никому не расскажу его секрет, а то ведь обязательно найдется моралист, которому покажется, что был выход другой, без потерь. Не было, его не было, если отец не смог его найти за целый год. Теперь, видимо, при открывании шлюза всегда будет появляться турель. Но командира не было в первом коридоре, да и вообще на нулевом ярусе. Мне было немного не по себе спускаться на следующие ярусы одной, в полумраке, так ещё и с перспективой нахождения ещё одной плотоядной твари. Ну, в смысле, кроме начальника. — Юля, ты? — окликнул его голос, когда я проходила мимо главного коридора минус первого яруса в сторону лестницы на минус второй. Я не ожидала, схватилась за грудь и осела вдоль стенки, радуясь только, что он далеко и не видит моего испуга. — Я, — отозвалась я, с усилием поднимаясь, — что вы тут делаете? — Тут есть стационарная электролизная установка, если ее запустить, то на пять ярусов будет воздух, а в жилом комплексе будет вода, — он вышел мне навстречу из одного из боковых помещений, вытирая лоб пыльной перчаткой и оставляя грязный след, — в целом, если быстро проложить волокно, то через неделю уже можно будет там жить. — Звучит хорошо, — я вздохнула, понимая, что ему теперь путь наверх заказан. Никогда больше никакого солнца и свежего воздуха, потому что отец не будет рисковать, даже зная о его вменяемости, — я принесла перекусить и одежду. Он отреагировал с энтузиазмом, мы поднялись обратно на нулевой ярус, к боксу. Конечно, он уже тоже грязный и пыльный, но лучше, чем ничего. Зато, когда руки отца снова будут активны, он быстро наведет тут стерильный порядок, как и в остальных отсеках. Пока он ел, рассказывая мне о ночной работе, я смотрела на него и понимала, что ему и правда никогда не вернуться назад. У нормальных людей глаза не светятся, а на кончиках ушных раковин нет небольшого заострения. И сама структура раковины стала немного непривычной, будто закручена в другую сторону. Наверное, он теперь отлично слышит, да? Какой кошмар. Я не представляю, как могло его тело так поменяться и насколько больно это было. — Ого, даже тортик, спасибо, — улыбнулся он совсем как человек, которого я знала. Добрый, ласковый и заботливый человек, ответственный командир. Хороший любовник. Стоит ли это продолжать, если он предложит? Может, это был просто вызванный стрессом порыв? Мы оказались заперты здесь, в темноте, нам обоим было страшно. Нет, наверное, не предложит. А если и да — мне не стоит соглашаться, потому что у него в случайные моменты клыки отрастают, небезопасно это.

***

Я проснулась, потому что Леша потянулся и придвинулся поближе, поцеловал меня в плечо. Уже пора? Темно ведь… Ах, да, тут всегда темно. — Так тяжело просыпаться без солнца, — пробормотала я, протирая глаза. Привыкла к нормальному виду за окном, а тут и окон-то не найти, — динамической подсветки тут нет? Если бы хотя бы она имитировала постепенный рассвет, мой организм бы понимал, когда пора выходить из сна. — Я её ещё не доделал, — зевнул он, потираясь щекой о мое плечо, — ещё полчасика есть, поспи. Я с удовольствием закрыла глаза, забралась поглубже в теплые объятия. Мы поздно легли, а ещё забыли сходить в душ, но тогда бы пришлось одеться, а мне нравится чувствовать его обнаженное тело под одеялом. — Кэп, мы пришли пораньше! — от голоса Дениса мы оба мгновенно проснулись, так он ещё и попытался дверь открыть! Мы её не блокировали, потому что кто ещё тут может быть, но она не открылась, видимо, отец позаботился о нашей конфиденциальности. — Спите ещё? — Сплю, отстань! — рявкнул Леша и со стоном закрыл лицо руками. — Неугомонный придурок… Вообще-то, мы попались. До этого как-то не афишировали, что, вроде как, вместе, но, по-моему, все догадывались, а теперь уже не отвертеться. Да и смысл? Ничего такого мы не делаем ведь. Они же не знают, что я почти каждую ночь подставляю шею существу, которому приходится пить сто миллилитров крови человека в неделю. Правда, после самого первого раза клыки у него не появлялись больше. Командир первым собрался и вышел из комнаты, чтобы принять первый удар на себя. Неловко как-то. — Разве у вас нет правила не мутить с подчинёнными? — ехидно уточнил Денис. Здесь слышимость такая, что даже при закрытой двери я даже раздраженный вздох уловила, не то что в жилых зданиях города, построенных так, что слышать тебя может только отец. — Вообще-то, нет, — передразнил его интонацию кэп, — и имей совесть, мне нужна была психологическая помощь, потому что приходится работать с тобой. Они смеялись, и у меня почему-то от сердца отлегло. Никто не говорит, что диггерам нельзя встречаться внутри группы, но я почему-то волновалась. И правда, зря, мы же так давно друг друга знаем. Мы давно друг друга знаем, но мне приходилось учить новые черты в давно знакомом начальнике. Он забывал включать освещение, отвечал на вопросы, которые я даже не могла расслышать из-за расстояния и эха, играючи таскал по несколько десятков килограммов. Теперь, если бы пришлось убегать, я бы не смогла от него скрыться ни при каких обстоятельствах. Если бы не потребность в крови, я бы назвала его новой ступенью эволюции человека. Впрочем, сам он себя только монстром называл и вообще не любил говорить об этом, а я и не настаивала. Просто мне нравилось быть рядом с ним.