Часть 15 «Гнев и нежность»

“The Night We Met” – Lord Huron

Pov Chris: — Кто-нибудь, помогите! Меня здесь заперли! Слышу её голос снова. Пронзительный, отчаянный. Моё сердце… оно не просто сжимается — оно вырывается из груди. Она боится. Она зовёт. А меня нет рядом. Нет там, где должен быть — чтобы прижать её к себе, укрыть, защитить. Я вскакиваю. Стул падает, грохочет, будто предупреждает их всех — начинается буря. — Выпусти её, или я выбью дверь! — рычу, не узнавая свой голос. Я не мужчина сейчас. Я зверь. И если никто не двинется — двинусь я. И никто, сука, не двигается. Ни одна из этих змей не шелохнулась. Тогда я бегу. Шаги тяжёлые, гнев кипит. Поднимаюсь наверх. За спиной — шипение, возмущённый вой, но мне плевать. Я выношу дверь с ноги. Влетаю — и вижу. Ева. Скрученная в углу, как испуганный котёнок. Глаза заплаканные, руки сжаты, платье… Платье, которое я для неё выбрал. Платье, в котором она должна была чувствовать себя красивой, любимой. Платье — разорвано. В клочья. Меня трясёт. Гнев поднимается снова, как вулкан. Я уже готов повернуться и уничтожить этих сук. Но её голос… — Крис? — тихо. Слабо. Но в нём всё. И я таю. Я подхожу к ней, опускаюсь на колени, медленно, чтобы не напугать. Она моя. Моя девочка. Моя Ева. Снимаю пиджак, укрываю её, заворачиваю в него, как в броню. Она теряется в моей вещи, и в этом есть что-то правильное. Как будто ей и суждено быть в моих рубашках, в моих объятиях, в моей жизни. — Ева… — шепчу ей в ухо, нежно, тихо. Моя рука ложится на её шею — чувствую, как дрожит. И как с каждой секундой эта дрожь уходит. Я даю ей тепло. Спокойствие. Себя. — Что ты сделала с платьем, которое прислал тебе Крис?! — визжит эта старая сука, миссис Дженкинс, как сорванная сигнализация. — Неблагодарная девчонка! Я сжимаю зубы. Она пытается испортить этот момент. Эту тишину между мной и Евой. Эту святость. Я смотрю ей прямо в глаза. — Ты выглядишь прекрасно, — говорю Еве, не отводя взгляда. Сажусь перед ней на корточки. — Ты… идеальна. Она дышит ровнее. Я вижу — я передал ей свой покой. Я стою у камина, смотрю на часы. Сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Жду. И вот она. Ева. Она спускается медленно, в новой одежде, которую я выбрал для неё. Платье сидит на ней так, будто было сшито под её дыхание. Глаза чуть припухшие, щеки и нос розовые от слёз, но это только добавляет ей какой-то неземной, почти ранящей красоты. Чистой. Той, которую хочется тронуть — и оберегать. Я не могу оторвать от неё взгляд. Боже, как я хочу сорвать с неё это платье. Хочу подойти, взять её за талию, прижать, прошептать ей на ухо, какая она красивая. Целовать её… от ключицы до щиколотки. Она не должна стоять вот так — одна, под этими взглядами. Она должна быть подо мной, рядом со мной, на мне. Я чувствую, как в моих штанах становятся теснее, и заставляю себя сделать глубокий вдох. Возвращаю себе контроль. Сейчас не время. Пока что. Она замирает на ступеньках, поймав мой взгляд. Я знаю этот взгляд. Я пугаю её своей жаждой. Своей тишиной. Своим желанием. Я улыбаюсь, мягко, только для неё. — Я рад, что мой помощник смог доставить это платье так быстро. Ты выглядишь потрясающе. — Спасибо, — отвечает она, и её улыбка — не от дежурной вежливости. Она улыбается мне. И я чувствую, как всё во мне тянется к ней. — Миссис Дженкинс, где мне сесть? — спрашивает Ева, всё ещё с добротой. Даже к тем, кто плюёт ей под ноги. Даже сейчас. — На кухне, — шипит Никки, не отрываясь от бокала. Кажется, это уже шестой. А может, седьмой. Она снова разливает вино, как яд, как злобу. Во мне всё закипает. — Я ясно дал понять, что хочу, чтобы у Евы было место за этим столом, — голос твёрдый, лезвие по стеклу. — Почему нет стула? — спрашиваю, хотя знаю ответ. Это не забывчивость. Это намерение. Это оскорбление. Я вижу, как с лица Евы исчезает её свет. Улыбка тает, как снег в грязи. — Простое упущение, — выплёвывает старая ведьма, миссис Дженкинс, делая вид, что ничего не случилось.— Мы не привыкли, чтобы прислуга сидела с нами, — говорит она мне, но смотрит на Еву. Прямо. В упор. Хочет сломать её. Поставить на место. И тут влезает Никки. — Крисик, мама всё уладит. Садись рядом со мной, — мурлычет, облокачиваясь на стол. Грудь вываливается из платья, как дешёвый трюк в кабаре. Она думает, это работает? Я не сажусь. Не двигаюсь. Просто стою, пылая внутри. Смотрю на Еву. И понимаю — этот вечер будет длинным. Очень длинным. Но Ева — она будет сидеть рядом со мной. — Я никогда не слышал, чтобы элитная свадьба была организована за три дня. Это вообще возможно? —Вильям снова открывает рот. Не в первый раз сегодня пытается вытащить меня из этой трясучки, в которую меня втянули. И за это я ему реально благодарен. Он единственный, кто здесь не играет в спектакль, а смотрит на всё трезво. — Крис предложил сделать Никки честной женщиной, — начинает вылизывать ситуацию миссис Дженкинс, — и всегда лучше делать такие вещи быстро, чтобы избежать слухов, которые могут возникнуть. Или… Слушаю её и внутри ухмыляюсь. Эти сучки говорят о честности? Когда я уже знаю, что они соврали мне. Что меня ловили, как животное, как трофей. — Что ты думаешь, Ева? — перебиваю эту их тухлую речь. Смотрю только на неё. Только к ней здесь у меня есть уважение. Только её взгляд для меня имеет значение. Вильям — да, он не говно, но Ева…она единственная настоящая за этим столом. Её глаза поднимаются на меня. Она замирает на секунду. Делает вдох, как будто набирает в грудь не воздух, а храбрость. — Если… та ночь была её первой… — говорит она тихо, но чётко, будто режет тишину — то для неё это, вероятно, было очень особенным. Она, наверное, задаётся вопросом, было ли это особенным и для тебя. Её слова проникают в меня глубже, чем пуля. Её голос — не упрёк. Не жалоба. Это открытость. Она разделась передо мной сейчас сильнее, чем той ночью. И я это чувствую каждой клеткой. — Ты спрашиваешь, была ли та ночь особенной для меня? — повторяю я, уже не сдерживая эмоции. Да, чёрт возьми. Да, сука. Это была самая настоящая ночь в моей жизни. Та ночь изменила всё. Не из-за постели. Не из-за тела. А потому что я увидел Её. И понял — вот. Вот она. Не кукла, не шлюха, не трофей. Живая. Ранимая. Сильная. Реальная. Моя. Я смотрю прямо ей в глаза. Никаких игр. Никакой маски. Только правда. И я покажу ей, как много для меня значила та ночь. Покажу не словами — действиями. Всем, кем я стал. Всем, кем буду. Для неё. Только для неё.