Часть 19 «Ради Евы»

“Jealous” — Labrinth

Pov Chris: Я сказал “да”, но не ради неё. Не ради шелестящего платья Никки и её скользких пальчиков, что сползают всё ниже. Я остался ради неё. Ради Евы. И когда она убежала — глаза в слезах, плечи опущены — что-то внутри меня оборвалось. Я чувствовал, что нужно пойти за ней. Сказать, объяснить, прижать к груди и стереть эту боль с её лица. Я знал: она не в порядке. Я знал: мне нужно быть рядом. Тихо, почти на цыпочках, я спустился на кухню. Там, где всегда пахнет горечью, страхом и чужим потом. И именно там я услышал это. — Вы знали, что Никки заставила… заставила меня переспать с Кристофером? Я застыл. Голос Евы. Её дрожь. Слова, которые раскололи меня изнутри. Она признаёт это. Здесь. Сейчас. В аду этой кухни. Я сжал кулаки, чтобы не влететь туда, не сорваться. Но я слушал. — Ты думаешь, что Никки сама могла придумать этот план? — смеётся мисс Дженкинс. Смеётся, как ведьма, что только что бросила ребёнка в костёр. И тогда я вошёл. Медленно. Без спешки. Но каждый мой шаг — как удар. Каждое движение — сталь. Я опёрся руками о край стола. Спина напряжена, грудь вздымается. Глаза — ледяные. И в голосе — металл. — Какой план Никки придумала? Молчание. Они обе поворачиваются. Дженкинс побледнела. А Ева… Ева смотрит на меня, будто боится, что я исчезну. Я вижу её слёзы, я вижу следы боли. И чёрт возьми — это убивает. — Никки? Эм… Никки планирует чудесный сюрприз на брачную ночь, — бормочет Дженкинс. Лжёт. Нагло, в глаза. Думает, я идиот? Я не отвожу взгляд. Перевожу его с неё — грязной, мерзкой лгуньи — на Еву. И только к ней мой взгляд становится мягче. Я хочу, чтобы она знала: я здесь. Я рядом. Я верю ей. Но она молчит. Не готова. Не может. Я не тороплю. Я подожду. Для неё — хоть вечность. — Где Никки? — резко бросает Дженкинсон, заметив, куда я смотрю. Встаёт между мной и Евой, как заслон. Жалкая попытка контролировать то, что давно вышло из-под её власти. Я приподнимаю бровь. Flashback — Теперь, когда мы помолвлены, почему бы тебе не остаться со мной на ночь? — Никки прилипает ко мне, её руки уже на моём животе, пальцы скользят вниз касаясь паха, слишком уверенно, слишком нагло. Она смотрит на меня снизу вверх, с этой своей фальшивой игривостью, которая больше похожа на пародию, чем на страсть. Но я всё равно медленно киваю. — Хорошо, — говорю. Я смотрю на неё. Блестящие губы. Накладные ресницы. — А где спит Ева? — спрашиваю резко, в лоб, прямо в глаза. Не могу сдержаться. Мне плевать, как это звучит. Её улыбка кривится. — Это не имеет значения, — ядовито бросает Никки, хватаясь за мой подбородок, пытается повернуть мой взгляд обратно на себя. Но я уже не с ней. Я смотрю на дверь. Туда, где скрылась Ева. Где она сейчас? Плачет? Спит свернувшись клубком, как испуганный ребёнок? Мне хочется знать. Мне хочется быть там, а не здесь с шлюхой, которую все зовут невестой. — Мисс Дженкинс, мне нужно ваше одобрение по поводу… э… подстриженных кустов, — протягивает голос из-за дерева. Он звучит… странно. С намёком. С интонацией, будто «кусты» — это совсем не про сад. Я поворачиваю голову. Садовник. Растянутый взгляд. На её плоской зад. Он облизывает губы, будто она — его завтрак. И она… чёрт, она улыбается. Вся выгибается, накручивает прядь на палец. — Я сейчас, Юнас, — мурлычет она. И уходит. Бегом. За ним. А я стою. Молча, а в голове складывается куча вопросов. Вот это и есть её «брачная ночь»? Вот почему она так спешила объявить нашу помолвку? Вот где её страсть? Я вспоминаю слова миссис Дженкинс — «красивая попка». И теперь понимаю. Она говорила про него. Про садовника. Улыбаюсь. Да плевать. Пусть трахается хоть с целым ботаническим садом. Мне нужна не она. Мне нужна та, что прячется за дверью. Та, чьё имя не сходит с моего языка даже в мыслях. Та, ради кого я готов терпеть весь этот цирк. Ева. — Она пошла поговорить с садовником, — говорю холодно, глядя прямо в глаза мисс Дженкинс. Я вижу, как на её лице вздрагивает мышца. Она знала. Конечно знала. И эта её паника сейчас — чертовски забавна. — Не могу поверить, что она снова убежала с Юносом, — срывается с её губ. Только потом доходит, что сказала вслух. Глаза округляются. — Извините… я… я пойду её поищу. Конечно. Уходи. Прячь свои следы, пока не поздно. Но прежде чем скрыться, она ещё успевает кинуть яд туда, куда привыкла — в Еву. — Твои игры в переодевание закончены на сегодня. Заканчивай с посудой! — рявкает она и, проходя мимо, толкает её плечом. Кровь во мне закипает. Как ты смеешь так с ней? Ты, старая змея, воняющая духами, ложью и амбициями. С ней нельзя так. Ни ты, ни твоя дочь, ни весь этот дом. Я пропускаю её. Закрываю за ней дверь. Медленно. Тихо. Без звука. Не хочу, чтобы она снова ввалилась сюда с криками. Поворачиваюсь. Ева. Стоит у мойки. Тонкая спина, хрупкие плечи. Смешно. Платье на ней — как с обложки, а она моет тарелки, будто слуга. И в этом есть что-то болезненно прекрасное. Я вижу, как она борется сама с собой. Как дыхание её сбивается. Как пальцы дрожат. Хочется стереть с неё весь этот вечер. Хочется вернуть её смех. Я подхожу. Бесшумно. Встаю за её спиной. Мой торс касается её спины. Я вдыхаю в её ухо. Глубоко. Медленно. Одна рука ложится на её талию. Я мягко, но уверенно притягиваю её ближе. Вторая — накрывает её руку. Провожу по ней сверху вниз, вплетаю пальцы в её пальцы. Слушай, Ева. Просто слушай мое сердце. — Не позволяй ей так с тобой разговаривать, — шепчу в её ухо, почти не касаясь губами её кожи. Она поворачивает голову. Смотрит на меня. Медленно. Осторожно. А я не отрываю взгляд от её губ. Эти губы… Сочные. Мягкие. Я знаю, они на вкус как вишня. И всё, что мне сейчас нужно — это попробовать. Только один раз.