Цена молчания

Утро в Токио только начиналось, когда Аму, стараясь не разбудить спящего рядом Икуто, проскользнула в ванную. В руках она сжимала маленькую коробочку, а сердце колотилось где-то в горле. Когда на электронном табло четко проявился символ «+», мир вокруг замер. Радость мгновенно смешалась с паникой: последний курс университета дизайна, его новая должность в академии… Она побоялась, что эта новость разрушит их с трудом выстроенный ритм. Аму спрятала тест в самый дальний угол своего рабочего шкафчика в мастерской, завалив его банками с акрилом и кистями.С того дня в их отношениях появилась странная трещина. Аму начала отдаляться в интимном плане: она больше не позволяла Икуто обнимать её со спины и под любым предлогом избегала близости, боясь, что в моменты нежности он почувствует перемену в её теле или она просто расплачется, выдав секрет. Икуто, привыкший к их тактильному резонансу, метался в догадках, чувствуя этот холод в спальне и не понимая, в чем он провинился.       Две недели назад Осень принесла ледяные дожди, и Аму, чей иммунитет работал за двоих, сдалась первой. Всё началось с кашля, но уже к вечеру её бил сильный озноб. Температура поднялась до тридцати девяти. Две недели она жила в полузабытьи: лихорадка, слабость и тошнота изматывали её. Икуто не отходил от неё ни на шаг, но даже в бреду она инстинктивно отстранялась, когда он пытался прижать её к себе, чтобы согреть.       Настоящее время Аму сидела в мастерской, кутаясь в два колючих пледа. Её знобило, пальцы дрожали, пытаясь нанести штрихи на эскиз. Икуто вошел бесшумно, поставил поднос с едой прямо на чертежи и решительно забрал карандаш. Его лицо было жестким от беспокойства. — Хватит, Джокер. Прошло две недели, а тебе только хуже. Ты не ешь, ты бледнеешь от любого запаха, и ты месяц не подпускаешь меня к себе, — его голос сорвался на хрип. — Я вызываю врача. Прямо сейчас. Я думал, ты злишься, что я в чем-то виноват... Но этот холод между нами и твой вид... Аму, я не понимаю, что происходит! Аму посмотрела в его глаза, полные боли и непонимания. Она поняла, что её молчание разрушает его сильнее болезни. Она медленно поднялась, пошатываясь, подошла к своему шкафчику и достала из-за тюбиков с краской тот самый электронный тест. Вернувшись, она положила его перед ним. — Вот почему я не справляюсь, Икуто, — выдохнула она, закрывая глаза. — Я узнала это месяц назад. Я боялась, что мы не готовы... Я не подпускала тебя, потому что боялась сорваться и всё испортить. Прости, что заставила тебя чувствовать себя лишним.В мастерской повисла оглушительная тишина. Икуто замер, глядя на символ «+». Весь этот месяц странностей мгновенно сложился в одну мелодию. — Месяц... — наконец выдохнул он. — Ты целый месяц болела и носила это в себе одна? Он поднял на неё взгляд, полный такого глубокого шока и трепета, что у Аму перехватило дыхание. Икуто осторожно приложил лоб к её коленям и крепко обхватил её талию. — Аму, у нас будет ребенок.В этот момент в прихожую ввалился Кукай со своим ключом. Он привез апельсины, услышав от Утау, что Аму разболелась. Кукай заглянул в мастерскую и осекся, увидев Икуто на коленях и измученную Аму. Его лицо мгновенно стало серьезным. — Тсукиёми, что происходит? Ты довел её до слез?Икуто медленно поднялся и молча показал Кукаю тест. На его лице сияла такая ошеломленная и гордая улыбка, что Кукай невольно отступил. — Она не просто болеет. У нас будет ребенок. И она месяц молчала об этом.Кукай замер, спортивная спесь слетела с него в секунду. — Ого... — Он перевел взгляд на Аму. — Ладно, потише... Я сейчас звоню Утау. А ты неси её в кровать. Аму попыталась сделать шаг, чтобы самостоятельно дойти до спальни, но её тело, истощенное месяцем скрытой тревоги и двумя неделями лихорадки, окончательно сдалось. Мир перед глазами внезапно качнулся, краски мастерской смешались в серую пелену, а звуки голосов стали ватными. Пол под ногами перестал быть опорой. — Аму! — выдох Икуто прозвучал коротким ударом. Он подхватил её в ту самую секунду, когда её колени подогнулись и голова бессильно откинулась назад. Железная хватка его рук прижала её к груди, не давая рухнуть на пол. Лицо Икуто оставалось пугающе бледным, челюсти были сжаты так, что проступили острые желваки, а в глубине глаз вспыхнул ледяной ужас. — Кукай, вызывай скорую. Сейчас же. У неё критическая температура, и мы не знаем срок. Нужно стационарное обследование в больнице, немедленно!Кукай, мгновенно отбросив всю свою спортивную спесь, уже набирал номер экстренной службы. Его голос звучал сталью: — Токио, район Минато! Молодая женщина, беременность неизвестного срока, потеря сознания на фоне двухнедельной лихорадки. Срочно! Тишина квартала была окончательно разорвана нарастающим, пронзительным воем сирен, который рикошетом бился о стены соседних домов. Синие и красные всполохи маячков ворвались в окна мастерской, ритмично разрезая полумрак и превращая уютную квартиру в зону бедствия. Икуто не шелохнулся. Он сидел на краю дивана, превратившись в живое воплощение ледяной концентрации, и продолжал сжимать безвольную ладонь Аму. Его длинные пальцы музыканта едва заметно поглаживали её кожу, словно он пытался через это прикосновение удержать её ускользающее сознание здесь, не давая окончательно провалиться в серую бездну.Когда входная дверь с грохотом распахнулась и в квартиру ворвались медики, Икуто даже не обернулся на шум. В узком коридоре послышался резкий металлический лязг раздвижных носилок и тяжелые, торопливые шаги. В комнату вошли двое фельдшеров в светоотражающих куртках, принося с собой запах холодного ночного дождя, резины и резкого антисептика. — Отойдите, дайте пространство! — коротко и властно бросил старший бригады, на ходу раскрывая массивную оранжевую укладку прямо на ковре. Икуто встал, отступая ровно на шаг, но его взгляд оставался намертво прикованным к восковому лицу Аму. Он видел, как быстро и пугающе профессионально они работают: мгновенный замер давления, пульсоксиметр на палец, быстрая проверка реакции зрачков на свет фонарика. Каждый звук в этой тишине — шуршание раздувающейся манжеты тонометра, сухой писк приборов — отдавался в его голове натянутой до предела струной, готовой вот-вот лопнуть. — Температура тридцать девять и пять, пульс нитевидный, выраженная тахикардия, — быстро продиктовал фельдшер напарнику, который уже готовил капельницу. — Срок беременности?— Неизвестен. Скрывала... около месяца, — голос Икуто прозвучал пугающе ровно, без единой лишней интонации, но Кукай, стоявший в дверном проеме, видел, как добела побелели его костяшки, когда он сжал кулаки. В этом спокойствии Икуто было больше боли, чем в любом крике. — Понял. Подозрение на тяжелое осложнение вирусной инфекции, прямая угроза прерывания на раннем сроке. Грузим немедленно, счет на минуты! — скомандовал врач. Санитары слаженно, одним отточенным движением переложили Аму на носилки. Её голова бессильно качнулась, розовые волосы рассыпались по подушке, и Икуто непроизвольно дернулся вперед, чтобы подхватить её, но вовремя заставил себя остановиться, давая медикам делать их работу. В узком пространстве квартиры стало невыносимо тесно от их громоздких курток и лязга оборудования. Кукай буквально вжался в стену коридора, пропуская носилки мимо. Его лицо, обычно полное жизни и задора, сейчас превратилось в маску свинцовой, тяжелой тревоги. — Я еду с ней, — отрезал Икуто, накидывая куртку прямо на домашнюю рубашку. В этот момент он выглядел как обнаженный клинок — холодный, острый и смертельно опасный для любого, кто рискнет встать на его пути к жене.Он шел за носилками вниз по лестнице, не сводя глаз с бледного профиля Аму. На улице дождь превратился в мелкую, ледяную взвесь, колющую лицо. Когда задние двери машины скорой помощи распахнулись, Икуто запрыгнул внутрь следом за врачом, устраиваясь на узком откидном сиденье рядом с каталкой.Двери захлопнулись с тяжелым, окончательным металлическим стуком, отсекая их от ночного Токио. Внутри машины вспыхнул резкий, мертвенно-белый флуоресцентный свет. Под истошное завывание сирены, которая теперь казалась бесконечной, и мощный рокот двигателя, Икуто снова нащупал руку Аму под казенным одеялом. Он прижал её холодные пальцы к своей щеке, не сводя взгляда с её закрытых век. Весь мир — университетские чертежи, музыкальные классы, их тщательно выстроенные «взрослые правила» — перестал существовать. Остался только этот тесный, вибрирующий салон и прерывистое мигание монитора, за которым он следил так, словно от его взгляда зависел каждый следующий удар её сердца.