Целующий Харуно Сакуру

Им уже было по шестнадцать, когда Саске впервые поцеловал Сакуру. Холодный ветер рвал с ветвей лепестки сакуры, кружа их в безумном вальсе. Они падали на «влюблённых» (какое глупое слово), цепляясь за розовые пряди её волос. Юноша впился в губы Сакуры с яростью обречённого. Для Харуно это был не поцелуй, а жестокое признание в любви. Его пальцы, грубые, вцепившись в лебединую шею, спутывали локоны с лепестками. Она ответила дрожью — не страхом, но вызовом, а её ладони вцепились в широкие плечи. Учиха всё неустанно покрывал россыпью поцелуев линию челюсти Харуно, видя в том, признаться честно, одно из истинных проявлений его тлетворных чувств. Всем своим пустым нутром он желал уморить её голодом, заставив жаждать этих дерзких, слегка неопытных и порой грубых касаний. После Саске прижал её к стволу сакуры так, что кора больно врезалась в девичью спину, заставив Харуно издать стон боли. Его дыхание пахло грозой и железом. Потом он оторвался, чтобы встретить её взгляд. Зелёные глаза напомнили болото, затягивающее в трясину. Он ненавидел этот свет, ненавидел то, как он прожигал его тьму. Зубы впились в шею, отчего она вскрикнула, но звук был сломленным, словно рождённым не в горле, а где-то глубже — в рваной ране, что зияла меж рёбер. — Ты… ненавижу… — прошипел он. Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку гроба. Руки рвали ткань её одежды, обнажая кожу, сияющую при дневном свете. Она не сопротивлялась — её пальцы, дрожа, расстёгивали его пояс, будто развязывая узел, затянутый годами молчания. — Я люблю тебя, — выдохнула Сакура, касаясь после губами руки, прижимающей ладонь к её груди. Сердце билось в такт его — бешено, неистово, как будто пыталось вырваться из клетки рёбер и слиться с яростью Учихи. Они рухнули на землю, на зеленистый покров, ещё хранящий капли утренней росы. Холод травы обжёг её спину, но Саске уже был над ней, когда Сакура попыталась приподняться. Его прикосновения не знали нежности: пальцы оставляли синяки на бёдрах, губы выжигали клятвы на ключицах. Когда он вошёл в неё, боль пронзила тело, как клинок, но Сакура вцепилась в чёрные волосы, притягивая ближе, глубже, пока ногти не впились в бледную кожу. Он зарычал, будто зверь, пойманный в капкан, и двинулся резко, грубо. — Саске-кун, зачем ты... шаринган... — Задыхаясь, Сакура сжала в пальцах иссиня-чёрные волосы, когда он укусил за винно-розовый ареол. — Тсс, — в ответ грубо прошептал парень, языком пройдясь от груди до пупка. — Молчи. Он, несомненно, гордился собой, когда из-за него куноичи покрылась сладостной дрожью, стала выгибаться и запрокидывать голову, будучи не в силах сопротивляться этой неге. Её тёплые стеночки трепещали вокруг члена Учихи. Она скулила, умоляла, царапала спину юноши. Его ненависть была огнём, её любовь — маслом. Он ненавидел тепло этой кожи, ненавидел тихие стоны, срывающиеся с нежных уст, ненавидел то, как её тело принимало его, не требуя ничего, кроме самого факта существования. И всё же... Вдруг он замер, дрожь пробежала по его спине. Лоб упал на её грудь, а губы, ещё секунду назад жестокие, прошептали: — Сакура... Имя Куноичи прозвучало как признание, как проклятие, как молитва. Она ответила не словом — слеза скатилась по щеке и исчезла в чёрных прядях, а на устах заиграла милая улыбка. Он задвигался снова, но уже медленнее, глубже, срывая с обкусанных уст новые стоны. Два изломанных существа пытались слепить из боли и удовольствия нечто, отдалённо напоминающее любовь. А ветер тем временем хоронил лепестки под их телами.