Obs. 2.

      После отбоя Хогвартс выглядел зловеще. Высокие каменные стены давили если не величественностью, то исходящей от них магической силой. Коридоры, когда-то известные как собственные пять пальцев, выглядели незнакомо. Словно во время восстановления школы кто-то случайно поменял их местами. Хотя, естественно, это было не так. Эхо собственных шагов звучало пугающе и чуждо, будто следом шел таинственный преследователь. Тень не давала покоя, и казалось, что призраки прошлого обрели физическую оболочку, шептали имя и призывали к действию.       Портреты, обычно весело болтающие о чем-то своем, замерли. Не было привычного шепота, сопения или шиканья, звучащего как персональное заклинание по призыву Филча, стремящегося блюсти порядок в замке в любое время дня и ночи. Такой преданности своему делу мог позавидовать любой Пожиратель, безжалостно вырезавший маглов во время Второй магической войны.       Идя по пустым коридорам, Малфой надеялся, что из-за угла выйдет Дамблдор. Посмотрит на него из-под очков-половинок и кивнет в сторону кабинета, вызывая нерадивого студента на «серьезный» разговор. Вот только Альбус был мертв, и за учеником, сбившимся с пути, никто не придет. Теперь он сам себе судья и палач — неспособный вынести четкий приговор из-за нехватки информации. Из-за недостатка смелости признать, что ошибся не только по вине своих родителей, вбивающих с самого детства в неокрепшую голову разрушительные постулаты, но и своей. Из-за того, что не смотрел по сторонам. Не пытался понять кого-либо кроме собственной персоны и таких же чистокровных детишек, избалованных предками. Из-за того, что не желал вылезти из зоны комфорта, выстроенной вокруг поместья с домовиками, огромного обеденного зала, сада с павлинами, идеально выстриженных кустов и яркой сочной травы, способной ослепить одним лишь цветом.       Иногда ему казалось, что вместо Дамблдора из-за угла может появиться хмурый и вечно раздраженный Снейп, готовый швырнуть Малфоя-младшего в стену только потому, что тот постоянно доставлял хлопоты и подставлял преподавателя перед всеми: Волан-де-Мортом, Люциусом и Нарциссой, Альбусом, золотой троицей. И, если быть откровенным, Драко был бы рад услышать очередную нотацию от вечно недовольного и что-то бубнящего под свой крючковатый нос зельевара. Слизеринцу хотелось бы иметь возможность услышать привычное «Мистер Малфой», сказанное с откровенным укором и осуждением, ведь это дало бы ощущение чего-то знакомого и относительно близкого.       Передвигаясь в кромешной темноте кошачьей поступью, Драко физически ощущал присутствие своих неозвученных грехов. Слышал шепот Крэбба, медленно переходящий в крик агонии, что он испытывал в последние секунды своей жизни. Слышал отчетливое шипение Волан-де-Морта и шелест змеиной чешуи по каменному полу. Цоканье трости отца, в которой пряталась волшебная палочка. Тяжкий глубокий вдох матери, что пыталась отговорить от принятия метки Пожирателя. Да только слушал ли Малфой-младший кого-то, кроме авторитета в виде Люциуса? Слушал ли он просьбы Панси и Блейза отказаться от этой затеи, потому что она равна самоубийству? Нет, конечно же нет. Он никого не слушал и был уверен, что должен выслужиться, вернуть доверие Тома Реддла, чтобы тот перестал бросать уничижительные взгляды на их семью на каждом собрании, что проводилось в родовом поместье. Прямо в их обеденном зале. Ему было необходимо выбить место под солнцем, чтобы отец им гордился, а мать… продолжала любить и верить в него. Ведь молодому человеку всегда казалось, что любовь необходимо заслужить. Выгрызть зубами, вырвать голыми руками, иначе… Как? Разве можно по-другому?       Сейчас, оглядываясь назад, он с трудом признавал, что не смог бы ничего изменить. Не смог бы отказаться от клейма на предплечье. Не смог бы послать к акромантулу тетю Беллу. Не смог бы уберечь Нарциссу от ужасов, что происходили в собственном доме. Не смог бы убить Дамблдора, потому что видел в старике волшебника с огромным опытом и силой, что восхищала с раннего детства. Не смог бы спасти Северуса, потому что тот не хотел быть спасенным. Тем более, все эти люди не могли быть убережены таким слабаком, как Малфой-младший. Драко не смог бы поступить по-другому даже в том случае, если бы у него были только козырные карты или идеально выстроенная стратегия. Прямо как в волшебных шахматах. И все из-за собственной слабости, трусости и потерянности. Потому что ему, глупому мальчишке, не хватало пресловутой гриффиндорской смелости, прославленной пуффендуйской честности и треклятой когтевранской мудрости.       Все, что было в нем — слизеринская амбициозность и малфоевская жажда власти. Стремление доказать собственную значимость в глазах важных фигур на шахматной доске. Сначала этой фигурой был отец, затем — Темный лорд, а сейчас… сейчас он ненавидел себя за то, что не видел смысла жизни. Не видел повода делать хоть что-то, не имел мотивации. Волан-де-Морт мертв, Люциус предстал перед сыном ничтожеством, не самым искусным лизоблюдом, но неплохим стратегом, выбравшим не ту сторону и потащившим за собой и жену, и сына. Представление о жизни, взращиваемое с самого детства, кануло в лету и больше не имело смысла. Не потому, что идеологию чистокровности уничтожили вместе с безжалостным ублюдком. И не потому, что людей, поддерживающих идею крови, не осталось — просто теперь все это казалось Малфою-младшему полной ересью. Но и мир, к которому он старался адаптироваться, не выглядел чем-то правильным.       Где-то внутри Драко понимал, что ненавидел этот мир. Ненавидел всем своим естеством, потому что был выродком и в форме ученика Хогвартса, и в плаще Пожирателя, и в дорогом идеально посаженном костюме. Куда бы он ни сунулся, ему нигде не было места. Всегда находились люди, желающие указать на его слабости, неполноценность. Да и сам Малфой не ощущал себя цельным. Наследник древнего рода чувствовал, что был расколот на множество маленьких осколков, неспособных собраться «по шву», склеиться даже с помощью заученного и простейшего «Репаро». Потому что не было сил, не было смысла. Не было… желания жить.       И сейчас, пересекая в темноте очередной коридор, почувствовал давящую на плечи тяжесть. Чувствовал петлю, затягивающуюся вокруг его аристократичной тонкой шеи. Понимал, что ему не хватит сил покончить с этим, ведь он слишком слаб и труслив, чтобы принимать важные решения и брать за них ответственность. Все, что он мог, — подстраиваться, выслуживаться, как дворовой пес на цепи, желающий получить от хозяина заветную кость. И отсутствие того самого человека, что кинет искалеченной шавке подачку, убивало. Медленно разрушало изнутри остатки личности. Той, что не уничтожил Люциус. Той, что не сокрушил Темный лорд.       Расслабив на шее факультетский галстук, Драко шумно сглотнул и остановился. Тяжелые мысли съедали, мучили похлеще Круциатуса. Потому что от заклинаний могла быть передышка. Можно было привыкнуть к физической боли, а вот к собственной разлагающей ничтожности — нет. Он не мог смириться с тем, что обгладывало душу. Не мог смириться с навязчивыми мыслями, кружившими в черепной коробке каждый проклятый день его существования. Не мог смириться с образами мертвых знакомых и пыток в собственном доме. Не мог избавиться от чужих криков, что периодически всплывали в оглушающей тишине.       Малфой не мог привыкнуть к происходящему вокруг и внутри него. Все это было слишком. Слишком сложно. Слишком тяжело. Слишком… неестественно. Абсолютно противоречиво.       Прикрыв глаза и выдохнув сквозь зубы, он прислушался. Где-то в глубине замка послышались торопливые шаги. Четкий стук каблуков по каменному полу, что эхом разносился по коридорам, выдавал ночного нарушителя. Нахмурившись, Драко двинулся на звук, стараясь ступать осторожно, бесшумно, как тому учил когда-то отец, а после — Пожиратели. Выйдя из галереи в центральный холл, он прищурился, всматриваясь в едва освещенное помещение, чтобы найти девушку, которая, судя по шагу, отчаянно куда-то спешила.       Естественно, в голове Малфоя возник вполне логичный вопрос: кто и куда мог спешить в такое время? Еще одна заблудшая и потерянная душа, не находившая себе места? Кто-то из неотловленных Пожирателей? Влюбленная парочка или… какой-нибудь придурок типа Забини или Нотта? Преподаватель? Или сама директор Макгонагалл? В последних двух случаях ему было бы логичней следовать за удаляющимся звуком торопливых шагов, но…       Драко едва заметно ухмыльнулся собственным мыслям и прошел вперед, стараясь держаться ближе к стене, не сбавляя при этом темп. В нескольких метрах от него пронеслась хрупкая фигура, аккуратно нырнувшая за тяжелую деревянную дверь библиотеки. Подстегиваемый любопытством, слизеринец накинул на себя дезиллюминационные чары и пошел следом. Пока створка в помещение не закрылась, у него был шанс проскользнуть незамеченным и проследить за внезапным ночным визитером.       — Так-так… — прошептал молодой человек, прищуриваясь. В полумраке, под сводами высокого потолка, стояли десятки книжных стеллажей со старинными фолиантами, где каждая полка хранила если не магические секреты, то историю предков. Между рядами уже запримеченная ранее женская фигура осторожно двигалась в сторону читального зала, в самую его глубь. Выждав, Малфой глубоко вдохнул и той же привычной для него поступью пошел следом. Проснувшийся азарт и адреналин заставляли действовать быстро и осторожно. Выверяя каждое движение, ведь, как учил Волан-де-Морт: одна ошибка — и ты труп, грязь под ногами на поле боя.       Объяснить внезапно возникший интерес к девушке, что решила скрыться в ночи в библиотеке, он не мог. Возможно, это было чем-то из ряда вон выходящим. Ведь за последнюю неделю, что Драко скитался по ночам по коридорам Хогвартса, не происходило ничего необычного. Первокурсники пока не рисковали нарушать озвученные Макгонагалл правила. Старшекурсники, помнящие только закончившуюся войну, не стремились выходить за пределы собственных спален или гостиных. А ученики, пребывавшие где-то между, просто не рисковали. Возможно, из-за Макгонагалл. Возможно, из-за опасений Министерства, а возможно… из-за десятков причин, совершенно неведомых, да и не особо интересующих Малфоя-младшего.       Когда стук каблуков стих, слизеринец замер и прислушался. Сбивчивое дыхание было едва слышным, но уловимым в абсолютной тишине огромного зала. Казалось, что в нем в ночное время каждый вдох звучал слишком громко, а любой инородный звук и вовсе мог призвать беснующуюся мадам Пинс с ее скрипучей на всю библиотеку туфлей. Или, упаси Салазар, неугомонного Пивза. Опустив голову, Драко сделал первый осторожный шаг вдоль стеллажей к читальне, а после, услышав шорох страниц и скрип пера, спокойно двинулся к таинственной девушке. Зайдя за угол, он медленно поднял голову, а затем едва ли не проклял всех своих предков. Прямо перед ним за одним из столов сидела запыхавшаяся героиня войны — Гермиона Грейнджер — со своей огромной шевелюрой, больше походившей на нерасчесанную шкуру какого-нибудь длинношерстного бездомного животного.       Едва подавив тяжкий вздох, Малфой сжал руки в кулаки и прикусил изнутри щеку. Сложившаяся ситуация казалась абсурдной. Он бы не удивился Поттеру, возможно, одной из сестер Гринграсс или той же Паркинсон, любившей иногда выйти из подземелий, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться спокойной и негнетущей атмосферой в стенах школы. Драко бы не удивился встретить кого-то из Пуффендуя или Рейвенкло. Но только не Грейнджер, записывающую что-то в свой толстый блокнот.       Хотя, возможно, в этой встрече была толика логики. Библиотека всегда была чуть ли не вторым домом для вечно уткнувшейся в фолианты Грейнджер. Она читала на уроках, в Большом зале, читала в свободное время в коридорах Хогвартса, на трибунах поля для квиддича, пока ее придурковатые друзья продумывали тактику, а Уизли строил из себя самого лучшего вратаря во всей Британии. Она носилась с книгами в руках по коридорам школы на протяжение всех 7-ми лет обучения. Да и в принципе, золотая девочка порой сама походила если не на древнюю книгу в кожаном переплете, то на вездесущую энциклопедию по всевозможным предметам, заключенную в одном томе. И это бесило Малфоя, потому что ее зацикленность на учебе и самомнение, вечно вздернутый вверх подбородок и любопытный нос, смещали Драко на второе место, а это… сказывалось на общении с Люциусом, который не терпел такого унижения от маглов. Тем более по отношению к наследнику древнейшего чистокровного рода.       Покачав головой, слизеринец едва ли не произнес ее фамилию, но вовремя сдержался, осознавая, что выглядел бы не только нелепо, но и пугающе, подозрительно. А Золотой девочке, имеющей определенную роль в прошедшей войне, могла взбрести в голову треклятая мания преследования.       Девушка как-то резко откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и запустила руки в непослушные волосы, чуть массируя кожу головы, словно стараясь избавиться от боли. Выглядела она хуже, чем могла бы: кожа казалась бледнее обычного, щеки впали и не имели естественного румянца, которым Грейнджер пылала в моменты их перепалок или физической нагрузки. Взъерошенные волосы, торчащие в разные стороны, сбитая челка. Мятая форма, кое-как заправленная в юбку рубашка и неаккуратно закатанные рукава выдавали усталость и абсолютное безразличие к внешнему виду. В целом, видеть героиню войны такой было непривычно. Ведь она всегда и во всем старалась быть идеальной: высший балл по всем предметам, юбка правильной длины ниже колена, завязанный будто по схеме факультетский галстук.       Малфой, снедаемый врожденным любопытством, сделал еще один шаг к столу, за которым сидела гриффиндорка и снова замер, бегая взглядом по девичьему лицу. По бледным щекам Грейнджер внезапно покатились слезы. В этот момент зазнайка выглядела разбитой, и эта картина, представшая перед ним, почему-то отозвалась странным волнующим ощущением, которому нельзя было дать определение. Смесь жалости, понимания, злости и общей безысходности.       В этом зале, именно сейчас, они оба были сломлены. Только Грейнджер, в меру каких-то личностных качеств, позволяла себе проявление эмоций, а Малфой — нет. И даже в этом было что-то… захватывающее и ранее незнакомое. В нем не проснулось желание утешить всезнайку. Не было желания сделать какую-то мерзость, чтобы эта хрупкая и сломленная девушка попалась Пинс или Филчу. Драко хотелось лишь запечатлеть момент в памяти и прокручивать его. Смаковать и анализировать, пытаясь вытащить что-то, чего он не знал о гриффиндорке.       «Салазар, только этого сейчас и не хватало», — подумал Малфой, продолжая наблюдать за тихо плачущей сокурсницей. Грейнджер отняла руки от головы, расслабила факультетский галстук и шумно выдохнула. Открыла глаза и посмотрела на исписанные страницы блокнота. Вместо того чтобы продолжить, она ударила по столу и вцепилась в волосы, чуть оттягивая их назад. Происходящее будоражило кровь слизеринца, вызывало мурашки вдоль позвоночника. То ли от страха быть пойманным, то ли от происходящего. Драко, вызывающий в гриффиндорке злость и неприязнь, хоть и неосознанно, но был рядом в момент слабости и уязвимости. Да, он не чувствовал власти, но ощущал собственное преимущество, опасную близость к человеку, не знающему, что за ним наблюдают, и это пробудило в нем что-то новое. Что-то напоминающее о прошлом.       — Почему? — прошептала Грейнджер, всхлипывая. — По-че-му?       Вопрос, брошенный в пустоту, отозвался в Малфое. Он интуитивно понимал вопрос и сам задавался им каждый вечер на протяжении уже нескольких лет. Именно это тихое «почему» крутилось во время принятия метки, во время попытки убить Дамблдора, во время пыток Темного лорда в поместье, во время битвы за Хогвартс. Этот же вопрос звучал и при пересечении волшебного барьера Хогвартса в конце лета. Этот вопрос возникал каждый раз, когда Драко замечал уставший взгляд Нарциссы или затравленного Люциуса.       В этом грейнджеровском «почему» была вся его жизнь: почему у папы могут быть проблемы если он скажет что-то о Темном лорде при посторонних? Почему Поттер выбрал Уизли, а не его? Почему второй, а не первый? Почему Люциус так холоден с собственным сыном? Почему Драко не может быть таким же везучим, как кто-то другой? Почему обязан принять метку? Почему должен отвечать за ошибки отца? Почему не может выбрать сторону сам? Почему? Почему?..       Абсолютно простой вопрос, произнесенный шепотом встревоженной девушкой, вовлек Малфоя в пучину собственных извечных переживаний и внутренних конфликтов, что были с ним с самого детства. Когда он еще не понимал, почему взрослые ведут себя так, а не иначе. Когда маленький белобрысый мальчик не осознавал, почему некоторые волшебники сидят на грязных улицах Хогсмида с протянутой ладонью и просят пару-тройку монет. Когда наследник древнего рода не делил людей на достойных и недостойных. Когда многое было неизведанно, туманно и пугающе. Когда маленький и наивный ребенок еще не умел делить мир на черное и белое. Да и… разве научился этому, став взрослее?       Всхлип Грейнджер отвлек Драко от мыслей, и тот, чтобы не быть пойманным с поличным на оплошности, быстро переместился девушке за спину, сохраняя между ними расстояние в несколько небольших шагов. И в этот момент он снова ощутил будоражащее и забытое когда-то превосходство.       Именно сейчас у него появилась возможность взять ее за шею, сжать руку с длинными пальцами и лишить кислорода. Мог бы выбить из-под нее стул и высказать все, что думает о золотой троице. Мог бы вцепиться в неухоженные волосы и со всей силы ударить лбом об стол, только… не стал. Не потому, что боялся последствий — он понимал, что это ненормально. Что сидящая на деревянном стуле гриффиндорка — жертва обстоятельств и чужих убеждений, направленных против нее и ей подобных. Вместо проявления агрессии Малфой наклонился к однокурснице и заглянул в блокнот, исписанный аккуратным девичьим почерком. Нахмурившись, вчитался в текст и одними губами вторил выведенным пером словам:       «Можно ли назвать примененный Обливиэйт ошибкой? Нет.       Если бы я снова попала в подобную ситуацию, где пришлось выбирать между безопасностью близких и возможностью обнять их и почувствовать ту самую любовь, то стерла бы память без раздумий. Даже если бы знала на все 100%, что мама и папа никогда меня не вспомнят и возможности вернуть им память нет. Ведь… разве есть что-то важнее жизни твоих родных?».       Слизеринец отшатнулся и шагнул назад, к книжному стеллажу. Чувство превосходства и желание сделать девушке больно отошли на второй план, а на первый выбрался нездоровый интерес. Сначала он прокрутил прочитанные строчки, вычленяя из них основную мысль, а после едва ли не хмыкнул, осознав, что Грейнджер смогла применить Обливиэйт к собственным родителям. Опасен ли ее поступок? Однозначно. Заклинание было достаточно сложным и непредсказуемым в неопытных руках, а восстановить память было если не невозможно, то невероятно трудно. И то, в истории встречались случаи, когда маглам или волшебникам не удавалось вернуть воспоминания. Считал ли Малфой гриффиндорку полной идиоткой? Ответ на этот вопрос Драко дать не мог, поскольку понимал, что родителей Золотой девочки вытащили бы первыми, чтобы заполучить подружку Поттера и манипулировать мальчиком-который-выжил, а тот, в меру своего неоправданного героизма, сделал бы все, что ему скажут, ради спасения чужой жизни.       Грейнджер шумно выдохнула, чуть наклонила голову и вытерла тыльной стороной ладони глаза, размазывая слезы. Сейчас она казалась несчастнее, чем ранее. К бледной коже и впалым щекам прибавились красные глаза и еще более растрепанные каштановые волосы, похожие на огромное птичье гнездо. Девушка привстала, скинула с себя кардиган и с остервенением швырнула его на край стола. Затем захлопнула кожаный блокнот и сложила на нем руки.       — Все будет хорошо. Они вспомнят меня. Обязательно вспомнят! — гриффиндорка ударила несколько раз по переплету, открыла дневник и вырвала из него страницу, скомкала и бросила в стеллаж напротив. Малфой удивленно вскинул брови, покачал головой и огляделся.       «Если из-за этой идиотки в библиотеку кто-нибудь зайдет, нам обоим будет дерьмово. Только если Золотой девочке ничего не сделают и пожалеют, то меня отправят прямиком к Макгонагалл, а та — доложит Министерству… Бруствер не пожалеет бывшего Пожирателя Смерти и найдет, в чем обвинить такого неудачника, как я. Пусть проваливает отсюда к соплохвостам, гряз…», — Малфой, движимый собственной безопасностью, тихо достал палочку, направил ее в одну из книг на соседнем стеллаже и сдвинул к краю, чтобы фолиант с грохотом упал на пол. Грейнджер, испугавшаяся звука, тут же подхватила свои вещи и на носочках прокралась к выходу, накинув на себя те же дезиллюминационные чары, что и у Драко.       Дождавшись, пока гриффиндорка выйдет из помещения, он подобрал вырванный листок и спрятал в карман мантии, которую почти не снимал с начала учебного года просто потому, что в ней было комфортнее, чем без нее. Она служила своеобразной защитой, символом приверженности к чему-то привычному и знакомому, абсолютно безобидному, в отличие от той же мантии Пожирателя, что волочилась по полу, собирая всевозможную грязь и пыль, впитывая чужую, в основном магловскую, кровь.       — Дайте ей мозги… — прошипел слизеринец, двигаясь к двери, ведущей в центральный холл. Находиться в библиотеке теперь не то что бы было опасно, а просто не хотелось. Он был уверен, что если мадам Пинс, Филч или Пивз не появились в зале в первую же секунду, значит, не появятся в принципе. По крайней мере, так подсказывал многолетний опыт нарушений правил Хогвартса.       Малфой засунул руку в карман мантии и сжал бумагу, подобранную с пола.       В нем смешались разные эмоции, удивляющие своей интенсивностью и воздействием на тело. Злорадство, радость, удивление, странное предвкушение и адреналин в груди были глотком свежего воздуха среди постоянной апатии и подавленности.       С одной стороны, ему хотелось поблагодарить гриффиндорскую заучку за полученные яркие эмоции и чувство собственного превосходства, а с другой — хотелось еще. Идти за ней следом, стоять за спиной и наблюдать за каждым движением. Видеть ее в момент уязвимости, слабости. Питаться горем, слышать всхлипы и шепот, обращенный в пустоту.       Почему-то эта ситуация ощущалась как нечто, к чему Драко не мог подобрать слов. По коже бегали мурашки, сердцебиение сбилось, дыхание участилось. Наверное, со стороны он выглядел как перевозбужденный первокурсник, полетавший на метле, или подросток, удачно подглядевший за переодевающимися девчонками в душевой. В любом случае, произошедшее отвлекло от мрачных и тяжелых раздумий, подкинув новую пищу для размышлений.       И непреодолимое желание быть к Грейнджер ближе, чем когда-либо.