Pp. 21-24.

      После войны казалось, что удивление — одна из отсутствующих эмоций в моем запасе. Ведь из-за пережитого не удивляли смерти, пытки, вид оторванных конечностей или чужие мольбы. Но вид сломленного Малфоя смог… вызвать неоднозначные чувства и засесть в голове на несколько дней.       Поднимаясь на Астрономическую башню, я не могла и представить, что встречу там кого-либо, тем более некогда заносчивого слизеринского принца. Не могла подумать, что увижу его в таком сломленном состоянии: с дрожью в теле, страхом и паникой в глазах, с охрипшим голосом и мокрого от холодного пота.       Паническая атака.       Я поняла, что с ним происходит, практически сразу. Потому что читала в книгах, видела на поле боя, в больнице Святого Мунго и сама пару раз страдала от них после окончания войны. И от этого зрелища, от осознания, что между мной и Малфоем есть что-то общее, внутри что-то надломилось, треснуло. Было странно видеть своего врага в таком уязвимом положении, на коленях, задыхающемся и хрипящем от невозможности дышать.       Сначала хотелось шагнуть к нему и помочь, а затем — развернуться и сделать вид, что ничего не произошло: меня не было на Астрономической башне, а Малфой не стоял почти на коленях, вцепившись в них холодными тонкими пальцами.       Сколько лет мы сражались друг против друга и в учебе, и в повседневной жизни? Сколько раз он издевался, пытался унизить? Сколько раз я мечтала, чтобы Малфой исчез из моей жизни… А тут Драко Малфой находился на краю собственной бездны, и вместо торжества или триумфа пробудились иные чувства: сочувствие, сожаление, понимание.       Какая же я лицемерка… Лицемерка же?..       Всего на миг показалось, что проще всего уйти. Не быть доброй и отзывчивой. Просто оставить его одного. Малфой бы по-любому справился сам, но я не ушла. Не смогла бросить человека наедине со своими страхами и болью, наедине с внутренней тьмой, знакомой каждому, кто пережил войну и что-то потерял: близких, приятелей, свой дом и себя.       Коснувшись его, я поняла: под всеми его масками прятались пустота и страх. Отчаяние, граничащее с безумием. Крик о помощи, обращенный в самого себя. Малфой попытался оттолкнуть, прогнать, как бродячую собаку, конечно, — как иначе? Но он не мог. Или не захотел. А когда бывший Пожиратель смерти посмотрел мне прямо в глаза, то в них не было привычной ненависти и злобы. Только ужас. Настоящий. Человеческий. Знакомый.       И вместо того, чтобы уйти, услышав его привычное «убирайся», я осталась. Помогла восстановить дыхание, держала светловолосого парня за тонкие окоченевшие пальцы, пытаясь стать его точкой опоры. Его якорем, способным спасти от прыжка в пустоту.       И он не оттолкнул. Принял помощь. Послушался. Доверился мне, грязнокровке, что была на другой стороне шахматной доски во время войны с Темным лордом. Позволил видеть его сломленным, уязвленным. Таким, каким не предстал бы ни перед кем. Этого мгновения хватило, чтобы увидеть в нем человека.       В любом случае, все это нужно воспринимать как случайность, которая никогда не повторится. Драко Малфой сразу же станет прежним: высокомерным, холодным, колким. Но, несмотря на это, я, Гермиона Джин Грейнджер, знаю, что под этой маской есть живое, хрупкое существо, которое так же может дрожать от страха, задыхаться от паники, нуждаться в чьей-то помощи, легком касании.       И это знание будоражит.       Потому что каждый день после этого инцидента я видела перед собой его напуганное, искаженное лицо, огромные глаза, которые заполонил черный зрачок, пряча от меня серую, как ртуть, радужку.       Иногда я думала, как бы поступил Малфой на моем месте. Наверное, он бы развернулся, оставил меня наедине с паникой, сделал вид, что ничего не произошло. Или же встал рядом и начал бы издеваться, чтобы причинить еще больше боли. Но не помог бы. Не протянул руку, не дышал бы вместе со мной.       Почему это так важно для меня? Неужели я действительно почувствовала к нему… жалость? Или это было что-то другое? Но все еще… человеческое, сердечное и теплое. Искреннее, как слезы младенца. Вместо ненависти к бывшему врагу проснулось что-то иное. И все из-за того, что в ту минуту на Астрономической башне, на которой был убит Альбус Дамблдор, он был беззащитен. Любая уважающая себя личность не прошла бы мимо, не бросила бы, не оставила в трудную минуту под звездным небом и порывами ледяного ветра.       Но этого объяснения недостаточно, чтобы успокоить собственную тревогу от произошедшего. Жалость — слишком просто, человечность — слишком предсказуемо. После той встречи внутри что-то изменилось. Теперь Малфой не чужой, не враг, не жертва, не безвольный болван или пешка Темного лорда. Это живой человек и реальный человек. Такой же травмированный как я, Гарри или кто-либо еще.       Он — человек.       Самый настоящий человек.       И это знание как заноза, мешающая смотреть на Малфоя как прежде.       Один раз я поймала его взгляд в Большом зале. Тарелка была пуста, а рядом не было слизеринской троицы. Не было Забини, Нотта и Паркинсон. Он сидел один, погруженный в собственные мысли. А когда Малфой вышел из транса и заметил, что от него не отрывает взгляд бывший враг, то первый отвел глаза. Не усмехнулся, не сморщился, не нахмурился. Просто посмотрел в другую сторону. Как будто в этом не было ничего необычного.       Не хотелось бы признавать, но ситуация, возникшая вокруг Малфоя, волновала и интересовала. И это было сродни пощечине. Хлесткой и прижигающей.       И теперь я не знала, стоит ли с этим что-то делать или... оставить все как есть?