Obs. 4.

      Драко сидел за длинным столом Слизерина, но еда, выложенная им ранее на металлическое блюдо, была нетронута. Он лениво перекатывал ложку в пальцах, а взгляд серых глаз был прикован к пустоте где-то над головами студентов Хогвартса. Шум Большого зала — звон посуды, оживленные голоса и смех — доходил до него словно сквозь толстое стекло, глухо и отстраненно.       С каждым днем волшебник все больше чувствовал всепоглощающую вязкую усталость, окутывающую с ног до головы. Порой Малфою казалось, что внутри него открылась бездонная шахта отчаяния и пустоты, затягивающая все больше и больше. Внешне же слизеринец оставался таким же: прямая спина, холодное и отстраненное выражение лица, отточенная годами надменность, сквозившая в каждом жесте. Но внутри парень трещал по швам.       Мысль о вечере на Астрономической башне резанула изнутри. Он позволил себе слишком много. Слабость. Уязвимость. Чужое прикосновение, которое все еще горело на коже. Драко казалось, что гриффиндорская заучка прожгла в нем дыру, добралась до нутра и оставила частичку себя — на зло всему роду.       Драко ненавидел произошедшее, но каждый раз, вспоминая мягкий и спокойный голос, касание теплой девичьей руки, трепетал. И возвращался к этому моменту вновь и вновь, как к ране, которую невозможно перестать трогать. Психологический акт мазохизма.       Он сжал кулаки, ногти неприятно впились в ладони. Нельзя позволить, чтобы Грейнджер — его самый главный враг в школе после Поттера, вечная соперница — хранила в памяти образ слабого и сломленного слизеринца. Нет. Гриффиндорка не должна была даже думать, что увидела его настоящего и там, под слоем крепчайшей брони, есть что-то живое, что-то не уничтоженное ни Волан-де-Мортом, ни Люциусом. Ни им самим.       Слизеринец поднял глаза — и в этот момент поймал на себе пристальный взгляд Грейнджер. Она сидела за столом, склонившись над такой же нетронутой тарелкой с едой. Этого пойманного взора оказалось достаточно, чтобы внутри появилось странное ощущение. Не боль, не ненависть, даже не злость, а что-то… более непонятное, резкое, словно его поймали на краже драгоценности. Золотая девочка смотрела на него так, будто пыталась докопаться до истины, разгадать сложную загадку или… придумать наиболее удачную формулу для зелья.       Так или иначе, от ее взгляда было некомфортно. От осознания, что она была рядом в трудную минуту, перехватывало дыхание и кружилась голова. Малфой повернулся и обратил внимание на то, что со стычки с Забини рядом с ним больше никто не сидел. Ни Паркинсон, ни Нотт, ни сестры Гринграсс. Рядом было пусто. И от этого стало еще паршивее. Если раньше от негативных мыслей отвлекал Блейз, Тео и Панси, то теперь… Драко погрязал в собственных чувствах и переживаниях, тонул в бездне отчаяния, в одиночестве. Во всем том, чего так боялся и ненавидел. В чем не хотел признаваться даже самому себе.       Резко встав из-за стола, он отпихнул от себя тарелку, от чего еда разлетелась по глакой поверхности, а вилка, прежде зажатая в пальцах, отправилась следом за блюдом с оглушающим звоном. Слизеринец ничего не сказал, ни на кого не посмотрел. Лишь одернул мантию, пригладил галстук и направился к выходу из Большого зала, лопатками чувствуя обжигающие взгляды сотни студентов и Грейнджер в том числе.       Драко усмехнулся. В течение недели он следил за Грейнджер лишь пару раз в библиотеке, стоя за ее спиной и наблюдая, как она пишет в свой дневник или изучает все в том же огромном фолианте всю имеющуюся информацию об Обливиэйте. Вчитывался в ее заметки в тетради, в какие-то домашние работы, которые ведьма щелкала как орешки. И в эти моменты, когда дезиллюминационные чары скрывали слизеринца от уставших и поникших карих глаз, обрамленных темными ресницами, Малфой снова чувствовал свое превосходство, триумф и что-то еще… все еще неопознанное.       Это чувство тревожило, заставляло нервничать и перебирать собственные воспоминания и ощущения, как картотеку, будто Драко на самом деле мог найти нечто подобное в своем прошлом. Да только… ничего подобного не всплывало.       Каждый раз, когда Малфой оказывался прямо позади нее, по спине и рукам пробегали мурашки, а дыхание учащалось. Идя за ней по коридору, он чувствовал себя кем-то другим. Не сломленным и глупым мальчишкой, потерявшимся в собственных травмах и переживаниях. Не тем самым наследником уже ничего не значащего древнего чистокровного рода. Не бывшим Пожирателем Смерти. Нет. Драко Люциус Малфой обретал новую ипостась, будто кто-то сначала использовал на нем Империо, а после заселил нечто, более опасное и сильное.       Иногда ему хотелось протянуть руку к густым волосам, зарыться в непослушные пряди тонкими пальцами, сжать и дернуть на себя, чтобы Грейнджер заглянула ему в глаза с тем самым страхом, который он увидел когда-то в Малфой-мэноре. Хотелось, чтобы она затаила дыхание, открыла рот и попыталась издать хоть звук, но не смогла. Да, наверное, Драко хотелось видеть ее беспомощной и удивленной, напуганной. Чтобы гриффиндорка осознала, как чувствовал себя бывший приспешник Волан-де-Морта, когда Золотая девочка обнаружила его в уязвимом положении на Астрономической башне.       Драко глубоко вдохнул, а затем выдохнул, пытаясь привести себя в порядок. Остановился недалеко от дверей, ведущих в Большой зал, и облокотился о каменную стену замка. Какое-то время из помещения никто не выходил, что было неудивительно, ведь ужин был в самом разгаре, и все нормальные и адекватные студенты не устраивали спектаклей за столом, а ели и разговаривали со своими друзьями и сокурсниками: обсуждали учебный день, надоедающую потихоньку домашку, странных преподавателей и сплетни.       — Твою мать, я схожу с ума… — слизеринец усмехнулся, прикрыл глаза и сжал руку в кулак. Ощущение, что он стремительно теряет рассудок, накрыло сильнее, чем обычно. Дверь в Большой зал распахнулась, выводя Драко из оцепенения. Из помещения выскочила взъерошенная и, очевидно, разгневанная Грейнджер, а следом за ней Поттер и Уизли.       Когда тяжелые двери с громким стуком захлопнулись, Грейнджер сделала пару шагов вперед, остановилась, а после, резко повернувшись, ткнула пальцем в грудь Уизли, а затем еще и еще. Поттер же стоял рядом и виновато посматривал на разгневанную подругу, поправляя круглые очки.       — И когда ты собирался сказать об этом?! — девушка снова ткнула в широкую грудь Рональда пальцем, глядя на него снизу вверх. Несмотря на всю комичность ситуации, она выглядела опасно. Возможно, если бы Малфой был на месте рыжего, то тоже таращился бы на нее с легким испугом. В конце концов, кто знает, что придет в голову гриффиндорской зазнайке в порыве гнева?       — Гермиона, я же сказал об этом сейчас… — пробубнил Уизли, шумно выдыхая. Со стороны казалось, что реакция девушки его нисколько не радовала, лишь озадачивала. Широкие плечи обмякли, взгляд был опущен. Рядом стоящий Гарри засунул руки в карманы, судорожно сглотнул. Гриффиндорцу, очевидно, было неловко выступать третьим лишним в происходящем конфликте. Драко же сделал небольшой шаг в сторону, достал палочку и наложил на себя дезиллюминационные чары, чтобы Золотая троица не обнаружила его присутствие в такой щепетильный момент.       — Когда уже все решено? Спасибо, Рональд Биллиус Уизли, что сообщил мне, своей вроде как девушке, что бросаешь учебу и уходишь вместе с Гарри Поттером на службу в Министерство магии! Очень приятно узнавать все последней.       — Почему последней? — Рон встрепенулся, нахмурился, но глаз не поднял. Малфою даже показалось, что этот рыжий неотесанный громила стушевался под взглядом взбешенной возлюбленной.       — Хочешь сказать, что твоя семья не знает о твоем решении? — неожиданно на лице Грейнджер появилась горькая усмешка. Она наконец-то отошла от Уизли и пораженно опустила голову, выставив руку пере собой.       Малфой почувствовал ее разочарование собственной шкурой, как будто что-то горькое оказалось на корне его языка. Драко сглотнул и сделал несколько аккуратных шагов в сторону гриффиндорцев. Он не чувствовал себя лишним, наоборот, хотелось быть в эпицентре. Знать, что происходит в жизни Гермионы Джин Грейнджер не из ее дневника в кожаном переплете, а видеть собственными глазами.       Гарри отступил, оглянулся и, тихо прошептав: «Я, пожалуй, пойду», вернулся в Большой зал. Оставшиеся наедине Грейнджер и Уизли погрязли в сковывающей тишине. Только едва слышный гул голосов студентов из-за толстых деревянных створок нарушал печальную идиллию. Почему-то казалось, что эти двое достигли точки невозврата в отношениях. Драко был уверен, что сейчас Золотая девочка поставит на них крест. Потому что, если не она, то кто? Рыжий никогда бы не осмелился сделать это первым, надеясь, что гриффиндорка остынет и все встанет на свои места. Вот только, судя по дневнику и поведению зазнайки, она уже не та, кем кажется.       — Гермиона, ты не последняя, кто узнал об этом… — на выдохе прошептал Рон, делая шаг вперед и протягивая длинную руку, чтобы коснуться до ее кисти в успокаивающем жесте. Грейнджер отступила и покачала головой. — Гермиона?       — Все кончено, Рон.       — Что? Ты шутишь? Ты просто сильно расстроена, что я молчал, да? Гермиона? — Уизли сделал несколько широких шагов, сокращая расстояние. Гриффиндорка вздрогнула, затем покачала головой и выставила вперед вторую руку, не позволяя стать еще ближе.       Она отчаянно пыталась защитить личное пространство, которого сейчас безумно не хватало. Напряжение между ними ощущалось физически, а тишина коридора давила. Малфою же хотелось выйти из тени и позлорадствовать над рыжим недоумком. Отпустить неуместную и обидную шутку, указать на его несостоятельность как партнера. Драко просто хотелось… надавить на только что появившуюся рану.       — Все кончено, Рон. Мы расстаемся, — Грейнджер вскинула голову, отчего ее непослушные волосы забавно колыхнулись, крепко обхватила себя руками и, развернувшись на сто восемьдесят, пошла прочь, нарушая тишину коридора ритмичным стуком каблуков. Уизли не попытался ее догнать или остановить. Лишь понурил голову и опустил руки, прошептал себе под нос ругательства и остался на месте. Даже не шелохнувшись в сторону уже бывшей девушки.       Малфой, не теряя времени, поспешил за гриффиндоркой. Он был уверен, что Грейнджер направлялась в сторону Астрономической башни. Сначала она пересекла быстрым шагом коридоры Хогвартса, затем миновала мост, ведущий в другую часть замка, а после завернула в сторону лестницы, открывающей проход в место, пропитанное болью и горем, удушающим чувством утраты.       Внезапно Драко захотелось рассмеяться. Забавно, что Астрономическая башня была центром тяжелых событий. Сначала неудавшееся убийство Дамблдора, затем паническая атака, а теперь… разбитая Гермиона Грейнджер, только что бросившая своего парня в кориоре Хогвартса. Малфой был уверен, что это место притягивает всех несчастных если не своим шикарным видом на ночное звездное небо, то порывистым холодным ветром, способным хотя бы на пару минут заморозить пылающие внутри чувства.       Где-то на середине пути Золотая девочка остановилась, чтобы отдышаться, и Малфой последовал ее примеру, оставаясь позади, на 5-6 ступенек ниже. Постояв несколько секунд на месте, гриффиндорка начала подниматься, только в этот раз спокойнее, как будто это не она несколько секунд назад неслась через коридоры сломя голову в сторону башни. Когда однокурсники добрались до пункта назначения, Грейнджер подошла к перилам и вздернула голову, устремляя взгляд карих глаз в темное и усыпанное звездами небо. Порывы ледяного ветра трепали мантию, беспорядочно подхватывали пряди непослушных волос и то бросали их ей в лицо, то отдергивали куда-то в сторону, словно поддерживая бушевавший внутри хаос. Драко же замер недалеко от двери, не позволяя лунному свету выдать его присутствие погрузившейся в себя заучке.       Он, словно хищник, неустанно следил за каждым движением бывшего врага. Запоминал каждую непривычную для него деталь. Наблюдал за разметавшимися каштановыми волосами, за опустившимися хрупкими плечами, чуть сгорбленной спиной, руками, что с силой сжались вокруг металлических перил. Сейчас уязвимая и расстроенная Грейнджер выглядела миниатюрной на фоне звездного неба. Непривычно разбитой. Не как тогда, в библиотеке.       Нет.       В библиотеке она рыдала над собственным горем, отдавалась ему с завораживающим неистовством. А сейчас… Сейчас Грейнджер прощалась с прошлым. Хоронила что-то личное, что не будет тяготить так, как прежде. Оплакивала то, что когда-то приняла за любовь. Сокрушалась из-за сомнительных выборов, печального опыта неудавшихся отношений, которые не должны были начаться во время Битвы за Хогвартс. Где-то внутри нее поселилась необъяснимая печаль первой любви. Но вместе с тем, в ней зарождалось непривычное чувство легкости и правильности происходящего. Как будто теперь все будет иначе.       Больше не придется терпеть прикосновения, не вызывающие эмоций. Не нужно будет испытывать чувство стыда за отсутствие любви к Рону. Не придется ловить на себе его взгляд и ненавидеть еще больше за ложь перед ним и собой. Через несколько дней Уизли и Поттер отправятся в Министерство, чтобы присоединиться к мракоборцам и ловить сбежавших Пожирателей.       Если в первую минуту Грейнджер захлестнула обида и злость, то теперь эти яркие негативные эмоции отступили, позволяя взглянуть на ситуацию с холодной головой. Возможно, все складывалось так, как надо. Ей больше не нужно будет тратить силы на Уизли, а ему не придется биться головой о выстроенные гриффиндоркой стены. Она была уверена, что со временем Рон отойдет. Поймет, что их расставание было к лучшему. И обязательно найдет девушку, способную любить его всем сердцем, понятным для него языком. И он, конечно же, тоже будет… просто не подругу детства, не члена Золотого трио, не… сокурсницу, погрязшую в последствиях своих действий.       — Превосходно или выше ожидаемого, а? — куда-то в пустоту произнесла Золотая девочка, отходя от перил. Малфой напрягся, затаил дыхание, но не сдвинулся с места. Что-то подсказывало, что сейчас Грейнджер настолько погружена в себя, что не заметит его присутствия. Не почувствует чужого взгляда на своей спине, не поймет, что кроме нее на Астрономической башне есть кто-то еще.       Гриффиндорка поправила мантию, кое-как попыталась привести в порядок непослушные волосы, но, запутавшись пальцами в прядях, громко рассмеялась, откинув голову назад, подставляя лицо порывам ветра и лунному свету, что обрамлял ее волосы серебристым ореолом. В этот момент она напомнила Драко лесную нимфу, нежащуюся на цветочной поляне где-нибудь в Греции, среди густой темно-зеленой травы, высоких деревьев и тишины.       Высвободив пальцы из плена собственных волос, она замолчала и села на пол, пряча лицо в ладонях. Из женской груди вырвался всхлип, и Малфой словно перенесся в день, когда он сам был на коленях в этом же месте и тонул в собственных чувствах, как в омуте.       Ее тяжелое дыхание отзывалось внутри Драко желанием накрыть мантией, легко коснуться хрупкого плеча, как хотел сделать Уизли у Большого зала, поднять голову за подбородок и посмотреть в раскрасневшиеся и наверняка опухшие глаза. Если бы он мог так сделать… То ничего не сказал бы, лишь действовал. Не попытался бы дышать вместе с ней, задавая ритм, не сжал бы пальцы в успокаивающем жесте. Малфой не стал бы утешать Грейнджер так, как это может делать кто-то другой. Не из вредности или какого-то характерного качества характера, а потому что он просто не умеет сочувствовать, проявлять и реагировать на эмоции. Все это, строго-настрого запрещенное в стенах мэнора при Люциусе, было чуждо наследнику.       Малфой почему-то был уверен, что Грейнджер бы все поняла. Не стала требовать сказать хоть что-нибудь, не задавала бы тупые вопросы, потому что была… умнее. И понимала чуть больше, чем было нужно.       Громкий всхлип вернул его в реальность. Плечи гриффиндорки дрожали, с губ срывался то ли вой, то ли скулеж. Что-то среднее между звуком, который издают люди, прижимающие мертвого человека к груди, и завыванием раненого животного. Поджав под себя ноги, она обняла колени и начала едва заметно раскачиваться из стороны в сторону, как маятник или деревянная игрушка-качалка. Малфой сделал несколько шагов вперед, движимый непонятным внутренним порывом, а затем остановился и посмотрел себе под ноги.       Если он прямо сейчас окажется перед ней и протянет руку помощи, внутри обоих могло что-то рухнуть. Например, еще одно устаревшее, но необходимое представление о безразличие и неприязни слизеринца к Грейнджер. Их вошедшая в привычку вражда, постоянные колкости в сторону друг друга, косые пренебрежительные взгляды, его кривая ухмылка и ее вздернутая вверх голова.       Небольшой шаг со стороны Малфоя мог разрушить и так шаткий внутренний мир у двоих одним лишь ледяным прикосновением или чуть более теплым взглядом. И это не входило в планы блондина. Драко не собирался отказываться от преследования гриффиндорки по коридорам Хогвартса ночью. Не решился бы отказаться от опьяняющего чувства превосходства, азарта и власти. Просто не смог бы сказать собственному эгоизму твердое «нет» или не обнадеживающее «потерпи».       Но и не сделать хоть что-нибудь Драко не мог. Именно поэтому он почти бесшумно сократил расстояние, встал всего в нескольких дюймах от нее и медленно вдохнул рядом с ней, надеясь уловить хоть одну ноту ее аромата. Ощутить хотя бы мимолетно тепло тела Грейнджер или почувствовать тот свет, что та умело дарила Поттеру и Уизли на протяжении долгих лет в любой ситуации и при любых обстоятельствах.       Тело Золотой девочки предательски дрожало то ли от ветра, то ли от полноты переполняющих ее чувств. Она то покачивалась из стороны в сторону, продолжая выть в собственные колени, то замирала и замолкала, позволяя звукам ночи убаюкивать, принося спокойствие на пару-тройку секунд и себе, и пораженному до глубины души Малфою.       Через какое-то время Грейнджер всхлипнула, подняла голову, посмотрела прямо перед собой и глубоко вдохнула. Затем медленно выдохнула, задержала дыхание и снова вдохнула, тем самым пытаясь привести себя в норму с помощью уже знакомого Драко способа. Неосознанно Малфой начал повторять за ней, успокаиваясь и расслабляясь. Ему показалось, что он вот-вот выдаст себя и тогда… придется либо применить Обливиэйт, либо объясняться с гриффиндорской заучкой, а этого, конечно же, не хотелось. Потому что обычно их стычки заканчивались плохо, не на спокойной ноте.       Скрывшись в тени стен Астрономической башни, он тихо сел на пол, облокотившись спиной о холодную каменную поверхность. В этот момент Грейнджер достала палочку, направила ее вперед и вызвала Патронус — выдру, что кружила перед лицом девушки, озорно улыбаясь и переворачиваясь с боку на бок прямо в воздухе. Почему-то от этого зрелища Малфой затаил дыхание и начал жадно рассматривать появившийся перед ним серебристо-голубой образ небольшого животного.       Драко опустил глаза в пол и посмотрел куда-то себе под ноги. Он почему-то был уверен, что ему, бывшему приспешнику Темного лорда, не суждено призвать Патронус. У Малфоя как будто бы не осталось ярких счастливых воспоминаний. Все, что у него было, — это преследующие крики людей, образы мертвых знакомых, Нагайна в обеденном зале мэнора, с удовольствием поглощающая на ужин очередного изувеченного и обессиленного магла. Все, что было в голове у Слизеринского Принца, — это боль и привычка не замечать ее.       Он едва ли помнил свое отрочество. С трудом мог воспроизвести игры, в которые играл с Ноттом и Паркинсон в детстве. Малфой-младший с тоской воскрешал в памяти первый полет на метле или, например, уютные вечера в мэноре в кругу немногочисленной семьи. Все, что у него когда-то было, стерлось под давлением Люциуса и Тома Реддла.       Наверное, в этот момент Драко завидовал Грейнджер. Завидовал ее счастливым воспоминаниям, способным дать силу для вызова телесного Патронуса. Ему хотелось бы узнать, какое животное вылетело бы из его палочки под воздействием самого счастливого момента в жизни. Да только… у него никогда не было такого момента. И тот вряд ли когда-нибудь появится. Разве у такого труса, тешащего самолюбие слежкой, может случиться что-то хорошее? Разве у бывшего Пожирателя Смерти может быть предначертано судьбой что-то позитивное? Малфой сомневался. Искренне не верил в возможность положительного исхода, и это лишь забивало гвоздь в крышку гроба.       Слизеринец вновь поднял глаза, чтобы посмотреть на гриффиндорку и отвлечься от депрессивных мыслей. Та уже не сидела на холодном каменном полу, а снова стояла у перил, опустив голову. Драко было интересно, о чем в этот момент думает Грейнджер. Жалеет ли о расставании с Уизли? Разбито ли ее сердце? Переживает ли эта хрупкая, но сильная девушка о своем будущем? Или она переключилась на воспоминания о родителях?       Малфоя все больше и больше терзали вопросы, касаемые ее существа. Драко хотелось залезть ей голову, использовать легилеменцию и вытащить все прошлое, обладать знанием о самых заветных желаниях, о самых постыдных секретах. Хотелось залезть в чужую голову и привнести в нее хаос, чтобы страдания, пожирающие юного наследника, отгрызали кусок от нее. И ему хотелось видеть это своими глазами.       Он усмехнулся собственным мыслям, поднялся и бросил последний взгляд на спину Грейнджер. На сегодня слежка окончена. Драко Малфой увидел все, что хотел — и ничего не получил.