База.Сибирь.

Она не знала, было ли это любовью. Да и могла ли быть любовь в этом забытом богом краю, где даже солнце вставало нехотя, словно стеснялось озарять землю, напитанную чужой кровью? В Сибири чувства покрывались инеем быстрее, чем успевали родиться. Здесь царили лед, ветер и постоянная угроза заражения, реальность, в которой эмоции были роскошью, а привязанность…смертным приговором. База, где она служила, стояла на отдалённой границе, защищая маленький город Ротков, последний оплот выживших в этом секторе. Пять лет. Пять долгих, изломанных лет она провела здесь, среди снегов и гари, среди людей, давно забывших, как звучит смех. И вот два года назад появился он — Дмитрий. Пришёл со своим отрядом, подготовленным, дисциплинированным, слишком уверенным для этих краёв. Высокий, крепкий, с выточенными скулами, глазами цвета промёрзшего металла и той самой каменной маской на лице, которую не трогали ни морозы, ни пули, ни смерть. С его приходом изменилась расстановка сил. Она была командиром блокпостов, снайпером, чьё имя знали даже те, кто никогда не говорил её вслух. Её уважали, ей подчинялись. А потом пришёл он. И ей пришлось склонить колено, не из слабости, нет, а по уставу. Он был старше по званию. Главнее. И с этим приходилось мириться. Но то, что случилось потом, нельзя было назвать романом. Здесь не было цветистых фраз, признаний под звёздами или поцелуев в тихих углах. Всё началось грубо, как начинается шторм. Жёсткие взгляды. Команды, поданные сквозь зубы. Стычки. Недоверие. А потом вылазки вместе. Раненые бойцы, разделённый паёк, прикрытая спина. Однажды он прикрыл её телом. Потом, она его. Сближение не было мягким. Оно случилось, как происходит всё в зоне боевых действий, резко, потому что иначе нельзя. Одно касание, слишком долгое. Один взгляд, слишком внимательный. Тепло руки, слишком живое в этом мёртвом мире. Она не знала, что чувствует. Не понимала, почему в груди сжимается, когда он уходит в рейды. Почему хочется вырвать глаза девушке, что подошла к нему слишком близко у костра. Почему его руки, его голос, его молчание — всё это разъедает её изнутри. Она не знала. Но все остальные знали. Бойцы поглядывали с усмешкой, переглядывались, когда они появлялись вместе. В их суровом мире не было места праздной болтовне, но слухи, как и холод, проникали в каждую щель. Все считали, что они пара. Что между ними всё ясно. Что это — любовь на войне. Но только не сами герои этой истории. Они не умели любить. Не так, как пишут в книгах. Они любили по-своему, тихо, яростно, через боль и потерю. Они не знали, как отдавать сердце, если оно давно стало бронёй. Но когда он задерживался... она не спала. А когда она уходила одна, он смотрел ей вслед дольше, чем позволял себе. И в этом был их язык. Их связь. Их чувство. Не признанное, но настоящие. Не названное, но живое. Тьма в этих краях была особенная. Не как в городах, мягкая, приглушённая уличными фонарями. Здесь она была первозданной, слепящей. Казалось, сам воздух состоит из холода и мрака, и только редкие электрические огни на вышках базы разрывали ночь узкими лучами. Девушка стояла на краю ограждения блокпоста, где даже ветер не осмеливался долго задерживаться. Чёрный утеплённый костюм облегал её фигуру, на груди была эмблема базы: расправленные крылья на фоне арктического солнца, которое здесь никто никогда не видел. Снайперская винтовка уже была в её руках. Она, словно родная часть тела, лежала точно, без дрожи. За столько лет это оружие стало для неё больше, чем просто инструмент, оно было продолжением её воли, холодной и точной. Девушка закрепила прицел, пальцы двигались без спешки, но и без колебаний. Руки не мёрзли, они были натренированы держать металл даже при минус сорока. Её глаза ловили малейшие движения на горизонте. Она не дышала, задержка дыхания была её рефлексом. Умение выждать момент, прочесть поведение цели, предугадать траекторию — всё это сделало её легендой среди своих. Пуля, выпущенная ею, не знала промаха. Если она бралась за винтовку — смерть была уже в пути. На западе завыла вьюга, но здесь, над рекой, стало на миг тише. Настолько, что она услышала далёкий, мягкий взмах крыльев, не громкий, но узнаваемый. Каин. Он никогда не подходил сзади, не из страха, просто уважал её границы. Приземлился беззвучно, как и всегда. Его силуэт встал чуть позади и левее, как будто даже своим присутствием он не хотел мешать её обзору. Из тьмы блеснули алые глаза: чуждые, враждебные, и в то же время странно родные. — Северо-восточная башня, трое, один человек, — произнёс он хрипловато, будто знал, что она уже всё чувствует, но обязан был сказать. Её движения были отточены. Она не спросила, не уточнила, доверие между ними не нуждалось в словах. Плавно повернула винтовку, навела прицел. Чёрная точка на льду. И две крупнее, ближе к земле. Она всмотрелась. Ребёнок. Не старше шести. Шёл, пошатываясь, босиком, в тонкой курточке. Лицо было мертвенно-бледным, губы посинели. Но ещё шёл. Значит жив. Значит заражён. За ним, пригнувшись, двигались два инфицированных. Они ждали, когда он приведёт их ближе к базе, как живую приманку. Умные твари. Девушка не дрогнула. Прицел…выдох… тишина. Один выстрел, монстр слева упал, как кукла. Второй, чётко в висок второго. Последний, третий, пришёлся в грудь ребёнку. Он даже не успел удивиться. Тишина. Только снег. Только дыхание. Только стук её сердца, который сливался с гулом зимы. Каин стоял рядом. Без комментариев. Без оценок. Только медленно кивнул. Он понимал: каждый выстрел был точен. Не из-за удачи. Из-за мастерства. Из-за того, что она знала цену секунде. Цену жалости. Цену замешательству. И всё же, боль в её глазах промелькнула. Лёгкая, как отблеск на линзе. На миг. И исчезла. …И снова — тишина. После выстрелов не было аплодисментов. Не было слов одобрения. Только хруст снега под её ботинками и тяжёлое, всепоглощающее молчание, в котором эхом отзывались недавние выстрелы. Девушка опустила голову, втянула воздух, как будто хотела вдохнуть весь холод, чтобы что-то заморозить внутри: боль, сомнение, память. Позади скрипнули чьи-то шаги: лёгкие, но не человеческие. — Ты не дрогнула, — сказал он, голосом, в котором звучал не упрёк, но и не похвала. Просто факт. Констатация. Как будто он проверял её, как смотрят на пульс раненого: жив — значит, идём дальше. Она не обернулась. — Я не могу себе позволить дрожать, — спокойно ответила она, всматриваясь в уже пустую полосу горизонта, где кровь ребёнка, наверное, так и осталась бы тёмным пятном на льду, которое заметёт следующим шквалом. — Даже ангелы дрожат, — сказал он, проходя мимо неё и присаживаясь на низкий бетонный выступ. Его белые крылья чуть расправились, стряхивая снежинки, а потом сложились за спиной, будто складной плащ. Он достал термокружку, из которой уже валил лёгкий пар, и, не глядя, протянул её ей. Она посмотрела краем глаза, чуть настороженно, чуть устало. — Это... кофе? — спросила она, принимая кружку, осторожно, как будто держала взрывчатку. — В каком-то аду это называют кофе, — с ухмылкой ответил Каин. — Но ты удивишься, как хорошо этот яд работает против апатии. Почти как я. Она пригубила. Горькая, пережжённая жижа обожгла язык, и лицо её скривилось. Он хмыкнул довольно. — Убей меня, если когда-нибудь скажу, что мне это понравилось, — пробормотала она, отставляя термокружку. — Убить тебя? — Он повернулся к ней, и в алом свете глаз мелькнула тень, от которой по коже пробежал мороз. — Поверь, ты это сделаешь лучше меня. Себя убивать ты умеешь мастерски…каждый день, понемногу. Она резко повернулась к нему, но в его взгляде не было злобы. Только отражение. Как зеркало, слишком правдивое, чтобы смотреть в него долго. — А ты? — тихо спросила она. — Ты ведь тоже умираешь, Каин. Только не как мы. Ты гниёшь изнутри, и никто этого не видит. Он усмехнулся, уголками губ, без радости. — Возможно. Только я уже и не помню, когда последний раз чувствовал себя живым. Она отвела взгляд. Они молчали. Молчание между ними было как затишье перед боем — густое, напряжённое, но при этом странно нужное. В нём было больше доверия, чем в самых искренних клятвах. — Ты могла бы оставить ребёнка, — сказал он вдруг. — Могла подождать. — Нет, — ответила она. — Он уже был мёртв. Просто тело ещё двигалось. Каин кивнул. А потом тихо добавил: — Вот почему ты всё ещё держишься. Потому что не ждёшь чуда. Она не ответила. Потому что он был прав. Потому что ангел с проклятыми глазами всегда говорил правду, даже тогда, когда та разрывала плоть больнее любого выстрела. Он снова протянул термокружку. На этот раз она взяла её без слов. Дверь с глухим стуком открылась, и в узком проходе появилась массивная фигура. Снег вихрем ворвался за его спиной, но он остановился на пороге, будто не желая впускать в комнату больше, чем нужно. В зубах у него тлела сигарета, против всех правил, против всего, что здесь было позволено. Но кто бы ему возразил? Дмитрий. Высокий, широкоплечий, в броне, местами покрытой инеем, он шагнул внутрь, будто навис над всем пространством. Чёрный воротник приподнят, глаза синие, стальные, как лёд этой земли. Сигарета мигнула в полутьме, отбрасывая на его лицо тени. — Каин, — бросил он, не глядя на девушку. — В южный сектор, смена маршрута. Возьми двоих. Проверь хребет у старого тоннеля. Ангел вскинул бровь, взглянул на девушку, как бы невзначай, но не спорил. Он знал этот тон, бескомпромиссный, отточенный, как клинок. Каин молча шагнул к двери, чёрные крылья чуть коснулись стены, оставив снежный след, и исчез в темноте. Секунда, и только звук шагов по снегу напоминал, что он был здесь. Когда тишина накрыла комнату, Дмитрий наконец взглянул на неё. Медленно, как будто взвешивая. Между ними повисло напряжение, не от страха, не от власти, а от того, что не сказано, но кричит внутри. — Ты с ним снова дежуришь, — сказал он, будто между делом, сбросив броню на ближайший стул. Она приподняла бровь, улыбнулась, уголком губ, чуть насмешливо. — Не знала, что ты составляешь мне расписание, командир. Он затянулся, выпустил дым сквозь зубы, подошёл ближе. Слишком близко. Его взгляд скользнул по винтовке, по её рукам, по следу, что оставил ремень на её плечах. — Я составляю всё, что касается безопасности базы, — сказал он. — Особенно, если ангел начинает дышать тебе в затылок. Она хмыкнула, отвернулась к окну, снова вглядываясь в пустоту за стеклом. — Каин — моя спина. Как и ты. Не больше. — Он не твоя спина. Он — чужой. Не забывай это. Её плечи напряглись, но она не обернулась. Он хотел заставить её повернуться, бросить что-то резкое, уколоть в ответ, но она только сказала тихо: — Чего ты хочешь, Дим? Он бросил сигарету в старую жестяную банку и прошёлся по комнате, будто ища, куда деть руки. Остановился. Замер. — Анну переводят, — выдал он. Сухо. Без интонации. Мгновение и только шум метели за окном остался между ними. — Куда? — Лаборатория "Север-13", в трёхстах километрах. — Он смотрел прямо на неё. — Через двое суток. Мы уходим. Она повернулась. Медленно. Лицо — словно высечено из льда. Ни боли, ни удивления. Только затянутая пружина, готовая лопнуть. — "Мы"? Он молчал. И этого было достаточно. — То есть ты забираешь всех. Весь отряд. И меня… оставляешь? — Ты справишься, — тихо. Она шагнула к нему. Не громко. Но в этих нескольких шагах было больше ярости, чем в любом крике. Она остановилась почти вплотную, глаза в глаза. — Ты знал. Знал, что я одна не смогу держать периметр. Что эти чертовы мародёры только и ждут, чтобы мы остались без прикрытия. И ты всё равно... — её голос сорвался в злой, хриплый шепот, будто он сдирал кожу с правды. — Ты просто сбегаешь. Он качнул головой. Плавно. Устало. — Я не сбегаю. Я иду туда, где нужна моя семья. — А я — кто, чёрт тебя побери? — выплюнула она, всё тем же шёпотом, но глаза горели, как пламя в метели. — Просто... винтовка с ногами? Он молчал. Она стояла перед ним, сломанная не словами, а их отсутствием. Потом медленно отступила. И сказала: — Проваливай, Дмитрий. Он стоял ещё секунду. Две. Словно хотел что-то сказать, но не смог. И вышел. А она осталась. С одинокой винтовкой. С тишиной. С той пустотой, которую даже выстрелы не могли заполнить. Снег продолжал идти, не разбирая, чей ты — герой, предатель или просто уставший человек. Сибирь не задавала вопросов. Она только забирала. И в эту ночь она вновь стала тише. Затишье перед чем-то большим.                                *** Два дня спустя… Она стояла перед списками. Новобранцы. Те, кто выжил на юге и был переброшен сюда в срочном порядке. Молодые, голодные, слишком чистые для этих мест. Девятнадцать имён. Половина с медицинскими допусками, половина без боевого опыта. Те, кого в нормальное время даже к патрулю не подпустили бы. Но нормальных времён больше не было. И нормальных командиров тоже. Она прошла взглядом по списку. Чётко, как прицелом. Каждый — новая переменная. Каждый — риск. Но выбора не было. Собрание было коротким. Она стояла в ангаре, на фоне флагов базы, с затянутыми в перчатки руками. Слова звучали резко, отрывисто. Она не пыталась быть доброй. — У нас нет времени на вводную. Нет времени на тренировки. Мы — щит этой базы. Выйдешь на пост — и будь готов умереть. Это не героизм. Это статистика. Новички переглянулись. Кто-то сглотнул. Кто-то сжал кулаки. Но она уже видела, один, двое… максимум трое переживут первый месяц. Она не смягчилась. Не позволила. Если кто-то и выживет, то только потому, что они научатся бояться. И слушать. — Я — командир. Если кто-то не согласен — дверь вон там. С вещами не церемоньтесь. Никто не ушёл. И этого было достаточно.                                  *** Ночь. Штаб был почти пуст. Только сигнальные лампы мерцали, как умирающие звёзды. Она сидела на ящике с боеприпасами, перебирая список патрулей. Новая смена, новые имена, каждый выстрел — на вес жизни. Дверь распахнулась с хрустом. — Ты, блядь, серьёзно? — голос Каина резанул воздух. Он зашёл, как буря, крылья растрёпаны, на щеке кровь, не своя, глаза горят, как в бою.  — Ты оставляешь себя тут с сопляками и думаешь, я просто смирюсь? — Я тебя не держу, — бросила она, не поднимая взгляда. — Не держишь?! — он подошёл, хватая листок из её рук. — Это даже не бойцы! Это мясо! — У нас другого нет. — У тебя нет! — рявкнул он. — А у него, у твоего Дмитрия — есть! Имя прозвучало, как выстрел. Она медленно подняла глаза. — Он сделал выбор. Не ты ли говорил мне, что чувства — это слабость? Каин скривился, будто она вдарила ему в грудь. — Я говорил, что любовь убивает. А не что ты должна сдохнуть одна, ради этого уебка. — Не называй его так, — процедила она, холодно, почти без эмоций. — Почему, а? Потому что до сих пор надеешься, что он вернётся? — он подошёл вплотную, их лица почти соприкасались. — Он выбрал не тебя. Он выбрал сестру. Он бросил тебя здесь. Одну. Молчание. Напряжение можно было резать ножом. — Я остаюсь, — выплюнул Каин. — Потому что хоть кто-то должен быть рядом, когда ты сломаешься. Она не ответила. Только выдохнула. Тихо. Как будто что-то внутри сломалось и не захотело больше драться. Но она не позволила себе упасть. Она просто отодвинула ящик и встала, прямая, как лезвие ножа. — Тогда заткнись и встань на пост. Завтра выходим в рейд. Каин развернулся, расправляя крылья, и уже у выхода бросил через плечо: — Только не смей снова стрелять в ребёнка без предупреждения. — Скажешь, когда появится выбор, — ответила она, и дверь захлопнулась.                                 *** Холод был плотным, как броня. Он врезался в лицо, скрежетал в лёгких и пробирался под кожу, словно пытался добраться до костей. Вышли до рассвета, хотя здесь не было разницы, небо оставалось одинаково тёмным. На западе чернела линия леса, впереди, гладь замёрзшей реки, будто стеклянная стена между ними и бездной. Они шли по льду, колонной, строго, молча. Девятеро новобранцев и она. Каин — сзади, охватывая фланг, шагал размеренно, его крылья были втянуты, но мышцы напряжены. Он чувствовал. Все чувствовали. Она шла первой, винтовка за спиной, капюшон надвинут на лицо. Каждое движение, выверенное, каждое слово, как команда. Чёткая, резкая. — Дистанция двадцать шагов. Ни одного голоса. Смотрите под ноги. Треск — сигнал. Один треск — замри, два — назад. Она не поворачивалась. Не проверяла, идут ли они за ней. Доверия не было, было только ожидание. И напряжение, как струна. И всё-таки треск раздался. Он был коротким, почти невидимым, но её тело сразу отреагировало. Остановилась. Подняла кулак. Группа замерла. Но кто-то не услышал. — Эй, стой! — голос. Молодой, срывающийся. Она обернулась в тот момент, когда лёд под парнем — Власов, восемнадцать лет, слишком громкий, слишком живой — хрустнул, провалился, и вода взорвалась ввысь. — Назад! — крикнула она. Парень захлебнулся. Кричал, цеплялся за кромку, а потом руки обледенели и соскользнули. — Бля, держись! — двое рванули к нему. Глупость. Инстинкт. Дружба. — СТОЯТЬ! — проревела она, голос сорвался. Они не послушались. Под ними тоже хрустнул лёд. Один закричал, схватил второго за руку, но было поздно. И вместе, как камни, ушли вниз, под чёрную воду. Последний крик разрезал пространство, как нож. Три имени. Три жизни. Всё за мгновение. И этот крик. Этот проклятый крик услышали. Из леса донёсся вой. Хриплый, отрывистый, не звериный. Их было много. Она знала. Всегда знала. — Они идут, — хрипло сказал Каин, и даже он впервые выглядел обеспокоенным. — Назад! Бегом! ОТСТУПАЕМ! — её голос перекрыл всё. Люди побежали. Скользили, падали, поднимались. Страх двигал ими быстрее, чем приказы. Она прикрывала отступление, винтовка в руках, прицел срывался с одного силуэта на другой. Два выстрела. Один труп. Остальные — быстрее. Каин развернулся, готовый к бою, но она схватила его за плечо: — Не геройствуй. Ещё не время сдохнуть. Он не спорил. Они бежали, как чёртова стая волков, в сторону базы, туда, где хоть какая-то защита, хоть бетон, хоть стены. А за спиной, в темноте, уже шёл снег, и уже звучали шаги тех, кто не был людьми. И этот лес шептал одно: Ты замешкалась — ты умерла. Ты колебалась — ты погибла. Ты захотела спасти — ты потеряла троих. И внутри неё всё дрогнуло. Она не заплакала. Она сжала зубы. Потому что Сибирь не прощает. Потому что он — Дмитрий — это знал. И потому… он ушёл. Но она осталась. Чтобы гореть. Вместо него. Они вернулись под завывание сирены. Звуки автоматического сканера и тяжелые двери, закрывающиеся за спинами, были похожи на крышку гроба. Тишина наступила сразу, как только замер последний шаг. Снег всё ещё падал с её плеч, когда она сняла капюшон. Лицо было серым, как сама база. Лицо командира. Лицо той, кто подписала смертный приговор троим. — В медблок. Двое раненых. Остальные — в казарму. Снаряжение — на столы. Через два часа — разбор, — сказала она. Голос — хриплый, надорванный, но твёрдый. Никто не спорил. Она пошла одна, в обход, по внутреннему периметру, где почти не было света. Встала у стены памяти: бетонной плиты, вбитой в сердце базы. На ней — имена. Мелом. Криво, неаккуратно, но навсегда. Каждый раз, когда погибал кто-то свой, здесь появлялось новое имя. Без слёз. Без речей. Только имя. Она взяла мел. Руки дрожали. Сердце било медленно, но болезненно. «Власов А.» «Юркин П.» «Резник С.» Мел сломался на третьем. Она отбросила кусок, потерев пальцы о брюки. Позади шаги. Тихие. Знакомые. Она не оборачивалась. Он подошёл ближе, остановился в полуметре. Каин. Его дыхание было ровным, но в нём не было той привычной ледяной пустоты. В его руке звякнули жетоны. Три. Пропитанные влагой, кровью и чем-то таким, что невозможно стереть. Он молча протянул их ей. Она не взяла. — Я их убила, — сказала тихо. — Нет, — ответил он. — Их убил лёд. И страх. Ты лишь выжила. А это в этой дыре значит слишком много. Она медленно опустила руку, забрала жетоны. Сжала кулак. Металл впился в кожу. — Это было неизбежно, — добавил Каин. — Тогда почему так больно? Он не ответил. Просто остался рядом. Не тронул, не утешил. Его присутствие, не спасение, но якорь. Она стояла, уткнув взгляд в стену, на три свежих имени, и чувствовала, как что-то в груди сжимается, но не рвётся. В Сибири нельзя ломаться. Можно только затвердевать. И она стала камнем чуть больше. Каин посмотрел на неё из-под ресниц, глаза горели алым — но в них было понимание. Он прошептал: — Дашь слабину — сдохнешь. Но ты... ты держишься. Пусть и в одиночку. Он ушёл первым, не дожидаясь ответа. Она осталась ещё на миг. Глубоко вдохнула. Потом повернулась, оставив за собой три новых имени и снова стала командиром. Ночь. База дышала сном: хриплым, беспокойным, как больной на грани жизни. Где-то за стенами завывал ветер, рвался внутрь сквозь щели, через металл и бетон. Но внутри было почти тихо. Только редкие шаги дозорных, скрип печки в центральном коридоре и глухой гул генератора под землёй.   Она стояла у двери его комнаты.   Никакой охраны. Никакого света. Только над дверной ручкой висел жетон, его личный. Привычка. Символ того, что он здесь. Но он больше не был. Она открыла дверь. Внутри было так, будто он ушёл всего на минуту. На стуле — брошенный бушлат. На кровати — смятый плед. На столе — пустая кружка с запёкшимся кофе, тот самый, который он пил всегда. Горький, как его голос, терпкий, как его прикосновения. Она прошла внутрь. Присела на край кровати. Положила ладони на колени. Молча. В полумраке её лицо казалось мраморным. — Я не вышла в ту ночь, — сказала она глухо. — Не вышла, чтобы прикрыть твою спину. Ты ушёл, не попрощавшись. А я решила... что пусть. Пусть горит всё к чертям. Она наклонилась вперёд, локти на коленях, взгляд в пол. — Ты сделал выбор. Я сделала свой. И, может, это правильно. Потому что если бы ты остался… я бы тебя простила. Она усмехнулась. Горько. Почти беззвучно. — А потом ненавидела бы за это. Пальцы сжались. Голос стал тише, почти как дыхание: — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если ты когда-нибудь вернёшься… не спрашивай. Просто встань рядом. И всё. Она встала.   Постояла у двери.   Оглянулась в последний раз. И ушла, не закрыв её до конца. Пусть воздух гуляет. Пусть запах исчезнет. Пусть время заберёт остатки.                                    *** Один год спустя… Ветер всё тот же. Снег всё так же падал косо, не зная жалости. Лес за рекой стал ближе, не потому, что он пришёл, а потому, что они к нему.   База выросла. Укрепилась. Стала твердыней. Но и внутри неё что-то изменилось. Она стояла на командном пункте. В броне нового образца, на плече — знак её отряда. Теперь он звался «Чернозим». Её отряд. Её выбор. Её правила.   Уже не новобранцы, теперь бойцы. Те, кто прошли с ней лед, смерть, голод, крики и выбор. Те, кто однажды ослушались, но выжили. Те, кто теперь могли отдать жизнь за неё и знали, что она отдаст свою за них. Каин стоял рядом, крылья сложены, взгляд спокоен. — Лес шевелится, — сказал он.   — Он всегда шевелится, — отозвалась она.   — Но теперь ты не отворачиваешься. Не боишься. Она посмотрела вдаль, туда, где мрак встречал рассвет. Голос был хриплым, но в нём звучала сила: — Потому что я больше не одна. И потому что больше никого не отпущу просто так. Каин молча кивнул. И снова замолчал. Они стояли на посту, как два силуэта из камня и тени. И в этот момент, где-то на горизонте, в ледяной пелене… показалась чёрная точка. Фигура, идущая против ветра. Одинокая.   А за ней еще и еще…