Блудный сын

Из леса, укутанного в ледяную мглу, вышел не один силуэт. Сначала один. Высокий, неровный, словно человек, у которого слишком много суставов. Потом, другой, с вытянутой шеей, челюстью, разодранной до груди. Затем десятки. Сотни. Они шагали молча, синхронно. Будто кто-то невидимый дал им команду. В их телах больше не было жизни, но двигались они с пугающей решимостью. Их кожа обвисла клочьями, на некоторых висели лоскуты старой формы, перемазанные гноем и кровью. Глаза, если они ещё были, светились тусклым серым огнём, мертвенным и голодным. Одни ползли, волоча за собой раздробленные конечности. Другие бежали на четвереньках. Несколько крупных, почти два метра ростом, с раздутыми грудными клетками и челюстями, раздутыми как у животных, шли чуть впереди, как мясные тараны. Каин взмахнул крыльями. Мощно, как птица, вырывающаяся из клетки. Вихрь снега поднялся в воздух, когда он взлетел над стеной, наблюдая за движением тьмы, нависшей над землёй. — Это... — начал он. — Останься, — спокойно произнесла она, не отводя взгляда от приближающегося ужаса. Каин вскинул бровь, усмехнулся сквозь сжатые зубы, зрачки налились кровью. — Ты смертная, и всё равно приказываешь мне. — Он опустился на стену рядом с ней. — Безумие. Но мне нравится. Сирена прорезала воздух. Резкий вой, как нож по горлу. Динамик на центральной башне скрипнул, и послышался механический голос: — Код оранжевый. Всем гражданским немедленно укрыться. Код оранжевый. Это не учения. Она потянулась к рации, зажав её в кулаке: — Встать на позиции. Включить турели. Повторяю: активировать огневые точки. — Но, командир... — раздался встревоженный голос. — Если включим всё, не хватит припасов! Она зло стиснула зубы: — Мне плевать на припасы. Я не собираюсь считать патроны, когда за нашими стенами живые люди. Делайте, что сказано. Снизу развернулся хаос, но не от страха, от спешки. Её отряд уже знал, что делать: хватали винтовки, натягивали броню, проверяли патроны. Новобранцы срывались с мест, кто-то упал, кто-то закричал. Но они двигались. По стенам ползли силуэты, занимая позиции, закрывая сектора. А она шагнула с укреплений, пошла вдоль стены, сквозь рев сирены, к старой ржавой вышке, что стояла по ту сторону базы, ближе к реке, к границе с тьмой. Каин пошёл за ней. — Ты не полезешь туда. Она гнилая. — Он шагал легко, бесшумно, как будто вес его ничего не значил. — Я полезу, — отрезала она. — С этой высоты будет видно всё. Я — снайпер. Моя работа — видеть смерть раньше, чем она нас увидит. Каин зло выдохнул, крылья чуть дрогнули: — Ты даже не знаешь, выстоит ли она. Тебя ветром сдует. Ты, мать твою, хрупкая. Смертная. Глупая. Она посмотрела ему в глаза. Упрямо. — Но ты всё равно поможешь. Он выругался. Глухо. И в следующий миг — поднял её на руки. — Если ты сдохнешь, знай, я тебя не подниму второй раз. Крылья рванули ввысь. Сильные, покрытые инеем, тяжёлые, как проклятие. Воздух ударил в лицо, волосы её взметнулись, глаза зажмурились. Она не думала, что боится. Каждый день — между жизнью и смертью. Каждый день — шаг по тонкому льду. Но вот теперь — сердце рвётся из груди, руки дрожат. И это не ветер. Это — страх. Он поставил её на ржавую площадку. Лестница трещала, вышка дрожала под порывами ветра, но она встала на колени и вцепилась в железное ограждение, как в последнюю опору. Установила винтовку. Легла, как учат, как привыкла. Взяла прицел. Навелась. Дыши. Только дыши. Ветер стонал. Ниже — огонь, движения, команды. Её отряд копошился, готовился. И она видела всё, как на ладони. Каин ушёл. Не сказал ни слова. Оставил её там, наедине с ветром. С оружием. С собой. И с ползущей тьмой на горизонте, где шагали сотни. Но ни один из них ещё не знал, что сегодня... они встретят пулю от той, кто не сдаётся. Всё началось с выстрела. Гул винтовки разорвал воздух, и через секунду вслед за ним — крик. Молодой новобранец, по голосу лет двадцати, орал, будто видел смерть в лицо. И, скорее всего, так оно и было. Сирена выла не переставая, раскалывая небо. Красный свет мигал, заливая стены и лица багровым, как кровь. Турели ожили, захрипели механизмами, а потом раздался пулемётный свист. Пули секли воздух, рвали мясо, дробили кости. В небе мелькали тени: птицы, куски зданий, мрачные силуэты, будто сама тьма решила прилететь. С вышки всё казалось нереальным. Как в замедленном сне. Девушка смотрела через прицел, но руки дрожали. Пальцы соскальзывали с курка. Страх, тот, что она считала побеждённым, вцепился в горло. Высота больше не казалась ей холодной, она была убийственной. Казалось, если она сделает хоть одно неловкое движение, то сорвётся вниз, сломается, разобьётся. Она слышала всё: — Они прорываются! — Нам не хватает патронов! — Гранату! Бросай, чёрт тебя дери! — Сзади! СЗАДИ! Крики. Вой. Лязг. Живые превращались в мёртвых. Мёртвые шли дальше. Девушка пыталась прицелиться, но каждый раз рука дрожала. Нервы рвались. Пот стекал по вискам. Сконцентрируйся. Дыши. Ты не одна. Но это было ложью. Потому что там, в вышине, под свистом ветра, она была одна. Одна — против собственной паники. И вдруг — образ. Голос. Вспышка. Тепло — его. Дмитрия. Его глаза. Его ухмылка. Его злой, упрямый голос, который всегда вытаскивал её из тьмы: — Соберись, солдат. Плач потом. Её дыхание сорвалось. Слёзы скатились по щекам. И она закричала, во всю силу лёгких, не разбирая слов. Этот крик был не командой, не страхом. Он был прорывом. Криком боли, одиночества, ярости. И выстрелы начались. Без разбора. По толпе. В каждую тварь, что ползла. Пули рвали их плоть. Винтовка визжала под её руками. Гильзы сыпались, как дождь. Она стреляла, пока руки не онемели, пока глаза не заливались слезами, пока сердце не билось, как барабан смерти. Бах. Бах. Бах. Потом — тишина. Словно кто-то выключил звук… Сирена стихла… Крики оборвались….Даже ветер затаился. Перед стенами — куча тел. Чудовищных, сломанных. Кровь уже не была красной, она была чёрной, как нефть. Некоторые из тварей ещё шевелились, но турели добивали их лениво, методично. Они не дошли до базы. Ни один. Девушка выдохнула. Горло горело. Сердце колотилось. Она поднялась на ноги, но слабость пронзила её. Головокружение, как удар. Платформа качнулась. Мир пошёл кругами. Она сделала шаг и оступилась. Только хватка спасла её. Она вцепилась в перила, пальцы скользнули по ржавчине. Сердце замерло. Ещё немного и всё. Конец. Но она удержалась. Тяжело задышала, пытаясь стабилизироваться, и вдруг... Тень. Шаг. Она опустила взгляд вниз. И там, на ржавой лестнице, вцепившись в перекладины, стояло существо. Когда-то — человек. Теперь — нечто с искаженными чертами, иссечённой кожей и взглядом, полным голода. Оно смотрело прямо на неё. И шевельнулось. Он прыгнул. Тварь вцепилась в неё с безумной силой, захрипела, ударяя по груди когтями. Скелетное лицо, череп с обрывками кожи, и чёрные, как смоль, глаза, безумные, голодные. Она вцепилась в винтовку, ударила, но тот не отступил. Изогнутые когти полоснули по животу, разрывая ткань и плоть, и резкая боль заставила её закричать. Ржавое железо под ногами заскользило от крови. Девушка потеряла равновесие. Башня дрогнула. Она сорвалась. Но перед тем как упасть, пальцы сжались в последнем порыве. Она схватила существо за рваную тряпку на его теле, она могла умереть, могла разбиться, но она не умрет одна. Если конец, то вместе. Они падали. Стремительно. Ветер хлестал лицо, крик застревал в горле, а существо рвалось, скаля зубы, шипя. Башня удалялась вверх, а земля мчалась навстречу, и всё в этот миг сжалось до одной мысли: умру, но заберу тебя с собой. Но не тут-то было. Всё вдруг исчезло: ветер, падение, даже звук. Что-то белое, рвущееся и кровавое, как сполох греха, пронеслось мимо. И в следующий миг сильные руки подхватили её, рванули вверх, и падение стало полётом. Сквозь пелену боли она услышала: — Открой глаза, грешница. Ты не умерла. Я не тот ангел, кому ты должна молиться. Голос — хриплый, насыщенный грехами, дымом и железом. Голос Каина. Она открыла глаза и вцепилась в него. Из последних сил. Крепко. В его пропахшую потом, кровью и порохом одежду. Он был горячий, как сама буря, и чужой, как грех. Но он был здесь. Он держал её. И они взмыли вверх. Он посадил её мягко, насколько мог, посреди бетонной площадки, где собрались солдаты, её отряд, новобранцы. Она стояла, едва дыша, прижимая ладонь к кровоточащему животу, с лицом, заляпанным сажей и потом. И тогда, над базой, в динамиках раздалось: — КОД ОРАНЖЕВЫЙ ОТМЕНЕН. УГРОЗА УСТРАНЕНА. ПОБЕДА. Пауза. А потом — крик. Живой, рваный, настоящий. — ПОБЕДА! Солдаты закричали. Обнимались, рыдали, смеялись. Кто-то упал на колени, кто-то поднимал руки к небу. На башне кто-то стрелял вверх в воздух, как бы отмечая окончание боя. Сирены замолкли. Остался только ветер, кровь и стоны живых. Но она стояла. Пошатываясь, с раной, из которой стекала кровь, с выцветшими глазами. Её форма порвана, живот был в царапинах и багровых пятнах. Но она держалась. И голос её был твёрдым: — Всех выживших — вниз. Соберите тела. Сожгите их. До последней твари. Её приказ разнёсся в тишине. И даже самые юные, те, кто ещё дрожал, кивнули и пошли исполнять. А она, стоя в середине этой кровавой арены, не упала. Потому что смерть не имела права забирать её сегодня. Темная жидкость всё ещё тёплая стекала по боку, но пальцы уже онемели от холода. С башни их спустили на грузовом подъёмнике, и стоило девушке ступить на бетон, как ледяной ветер вновь вцепился в лицо, вырывая дыхание. Небо нависло, тяжёлое, свинцовое, как сама тишина после сражения. Каин молча подошёл, взгляд был хмурым, острым, как лезвие. Он не сказал ни слова, просто подхватил её под локоть, поддерживая. Она едва держалась на ногах, но гордость не позволяла просить о помощи — и он знал это. Он опустился на одно колено, достал из рюкзака полевую аптечку. Кровь на его перчатках уже почти засохла. — Снимай, — хрипло бросил он, не глядя. Женщина молча кивнула и стянула порванную, промокшую от крови куртку. Затем водолазку. Затем термозащиту. Холод полоснул по телу, как кнут. Вокруг заклубился пар. Кожа покрылась гусиной кожей, дыхание стало резким. Каин усмехнулся, не отрывая взгляда от аптечки: — Я мог помочь тебе и в здании. Там, где тепло… — Оставь эти нежности, ангел, — буркнула она, собирая волосы в пучок, — я же не из твоих послушниц. Он лишь хмыкнул, но глаз не отвёл. Она села на перевёрнутый ящик, обнажённый бок пульсировал болью, но она не стонала, даже не морщилась. — Анестезию не трать, — произнесла она спокойно. — Всегда найдётся тот, кому нужнее. А холод — лучшее обезболивающее. Наверное, поэтому в Сибири всё забывается… чувства исчезают… они тупеют, как боль. Девушка вдруг засмеялась. Громко. Так, будто сама удивилась, что смеётся. — Ну, чего смотришь? Давай. Начни отчитывать. За самовольный выход. За то, что полезла на ржавую вышку. За то, что чуть не сдохла. — Это было глупо, — тихо сказал он. Без осуждения. Без гнева. Затем взял перекись и медленно залил рану. Она сжалась, губы скривились от боли, но она не издала ни звука. Перекись зашипела, как змеиное гнездо, а Каин принялся зашивать. Его пальцы были точными, уверенными. Он не говорил. Просто работал. Между ними на миг повисла тишина, но не пустая, нет. Напряжённая. Почти интимная. — А ведь в Писании говорилось, что грешников ждёт очищающий огонь, — пробормотала она, глядя куда-то в сторону. — Думаешь, это и есть он? — усмехнулся Каин. — Или ты про себя? — И про себя. И про нас. Мы все тут сгорели. Кто-то дотла, кто-то изнутри. Только ты всё ещё светишься, несмотря на гарь. Он не ответил. Только чуть крепче натянул шов. И когда коснулся её талии, там, где раны не было, пальцы его вдруг замерли. Она не вздрогнула. Но и не отвернулась. Просто смотрела вперёд. — Не забывай, — прошептал он, — даже ангелы падали. Он начал перевязывать рану. Его ладони касались кожи, осторожно, как будто боялся сломать. Ветер всё так же выл в развалинах, напоминая, что мир вокруг не меняется, даже если кто-то сейчас затаил дыхание. И тут… Раздался скрип ворот. Тяжёлый. Противный. Они оба одновременно повернулись. Через открытые створки базы внутрь шагнул Дмитрий. За ним — Анна, Лейн, Грег и весь отряд. Их лица были усталыми, запылёнными, но живыми. Дмитрий остановился, взгляд его упал на сидящую женщину, полуголую, в крови, с перевязанным боком, и Каином, склонившимся над ней. Глаза Дмитрия вспыхнули. А Каин лишь усмехнулся. Но руки от её талии убирать не спешил. Ветер зашёлестел в воротах. Снег по-прежнему хрустел под сапогами, будто бы даже земля затаила дыхание. — Смотри-ка, — произнесла женщина с лёгкой ухмылкой, глядя на приближающегося Дмитрия, — блудный сын всё же решил вернуться домой. Каин фыркнул, но молчал. Он медленно заканчивал перевязку, словно в этом действии было больше смысла, чем в словах. Дмитрий остановился в трёх метрах. Его лицо застыло, словно маска. Челюсть сжата, в глазах вспыхнула ярость, но она гасла почти сразу. Её заменяло что-то другое. Тяжесть. Неверие. Он провёл взглядом по ней: её обнажённый бок, залитый кровью, перевязка, пальцы Каина на её коже, его лицо, склонившееся так близко… Слишком близко. Потом снова на неё. На глаза, в которых не было ни растерянности, ни вины. Только ледяной сарказм и усталость. — Ты даже не поприветствовала, — тихо сказал он. — Ты даже не попрощался, — парировала она, вытирая уголок губ ладонью, где стекала тонкая струйка крови. Анна шагнула вперёд, но Дмитрий остановил её жестом. — Я не хочу сейчас разборок, — выдохнул он, не отрывая взгляда от этой картины — Не здесь. Не после всего. — А что ты хочешь, командир? — Каин выпрямился и с ленцой потянулся, будто не замечая, как пульсирует напряжение в воздухе. — Сказать, что всё не так, как кажется? Что у тебя было право уйти, но у неё не было права выжить? Дмитрий даже не посмотрел на него. Весь его фокус был на ней. — Я не верил, что ты… с ним. Что ты позволишь… — Что? Спасти мне жизнь? — перебила она, поднимаясь на ноги. Куртка всё ещё лежала на ящике. — Прости, что не сдохла на твоих условиях. Он сжал кулаки. Скулы задвигались. — Я возвращаюсь, а ты… — А я, — перебила она, шагнув ближе, — построила отряд, спасла базу, и потеряла часть себя. Каждый день. Без тебя. Без поддержки. Без веры, что ты когда-нибудь вернёшься. А теперь ты стоишь здесь, весь такой великий, правильный, и смотришь на меня, будто я предала тебя. Она замолчала. Слишком много эмоций. Грудь ходила ходуном. Каин положил ладонь ей на плечо. Тихо. Молча. — Я должен был…— тихо сказал Дмитрий, почти шёпотом. Она хотела ответить, но слова застряли. Потому что впервые, впервые за всё это время, в его голосе прозвучала не ярость, не гнев, а боль. Чистая, беспримесная. И всё, что она смогла, — это отвернуться. Затянуть ремень на поясе, сквозь перевязку, и снова стать той, кто командует, а не чувствует. А в небе над базой медленно, лениво зазвучал новый сигнал тревоги. Где-то далеко, за лесом, снова двигалось что-то тёмное. Но теперь она была не одна. Теперь они оба были здесь. Все — на своих местах. Даже если эти места изменились навсегда. Грег подошёл к ней, молча, как всегда. В руках у него был крошечный, поблекший от времени магнит с выцветшим изображением красного автобуса. Девушка подняла брови, принимая его в ладонь. — Нашёл в старом шкафчике. Ты тогда оставила его. Сказала, что тебе это напоминает о доме, — тихо сказал он, избегая встречи с её глазами. На секунду лицо девушки дрогнуло. Она провела большим пальцем по шершавой поверхности магнита, потом усмехнулась,немного грустно, но искренне. — Спасибо, Грег. Ты вечно тащишь с собой память, даже когда всем хочется забыть. Он кивнул, коротко, и ушёл, оставив её с этим маленьким куском прошлого в ладони. Следом к ней подошёл Ноа — с поцарапанным лицом, закатанными рукавами и всё тем же вечно голодным видом. — Ну и денёк, — буркнул он, рассматривая её израненный бок. — Ты хоть поспишь сегодня или опять решишь заняться геройством? Она взглянула на него из-под лба и, несмотря на боль, усмехнулась: — Без тебя кухня опустела. Никто не ворует печенье и не жалуется, что суп безвкусный. — Так ты всё-таки скучала, — хмыкнул он. — Нет. Просто желудок в порядке, а значит, ты жив. Он фыркнул, но глаза его были теплее обычного. Эти короткие обмены подначками — всё, что осталось от старого, доброго безумия, которое держало их на плаву. Когда все разошлись, и шум стих, девушка осталась стоять на месте, держась за живот, перевязанный уже не так аккуратно. Она перевела взгляд в сторону и встретилась с глазами Каина. Он не улыбался. Не отводил глаз. Просто стоял, высокий, тёмный, с лёгкой тенью на лице. В его взгляде было всё: выговор, страх, злость, благодарность. Но ни слова не сорвалось с его губ. А потом, так же молча, он исчез. Растворился в воздухе, как всегда. Без прощаний. Без обьяснений. Она даже не удивилась. И всё же… впервые за долгое время она была благодарна за молчание. За то, что он был рядом. За то, что не покинул её тогда, когда мир рушился по швам. Сжав пальцы на маленьком магните, она повернулась и медленно направилась к казармам. Шаг за шагом. Каждое движение отзывалось болью, но это была та боль, что говорила — ты ещё жив. Перед тем как дойти до койки, она свернула в кухонный блок. Там по-прежнему пахло пылью, плесенью и давними специями. Она провела пальцами по столу, потом достала из шкафчика старую кружку, ту самую, с трещиной у края. Наполнив её водой, она прислонилась к столу и впервые за сутки позволила себе просто дышать. Без команд. Без выстрелов. Без решений, от которых зависели жизни. Просто — дышать. Вода в кружке была прохладной, почти ледяной, но она не заметила. Пальцы сжимали её так крепко, будто это был единственный якорь, способный удержать её здесь, в реальности, где всё ещё пахло дымом, кровью и металлом. Но стоило лишь прикрыть глаза, как реальность поддалась, как лёд под ногами, и девушка оказалась там, в той самой комнате, где не было войны. Где не было страха. Где был только он. …Она помнила, как он тогда зашёл без стука — с бутылкой дешёвого виски и упрямым выражением на лице. Помнила, как ругала его за то, что он снова не спит ночами, а он отвечал, что командиры не спят, они считают потери. А потом… всё произошло почти молча. Никакой страсти, никакой грубой спешки, только тишина, прикосновения и дыхание, которое наконец совпало. Его ладони скользили по её спине, медленно, будто он боялся, что она исчезнет, как мираж. А она впервые за долгое время не отталкивала, просто позволила себе быть слабой, быть женщиной. Позволила себе не думать. И когда он целовал её в шею, она поняла, что это больше, чем просто утешение. Это было молчаливое признание. Утром он ушёл первым. Без слов. Но оставил на её тумбочке свой жетон. И тогда она поняла: он тоже боялся. Вернувшись в настоящую тишину кухни, она провела рукой по щеке, будто смахивая пыль прошлого. Сделала глоток воды. Вкус был металлический, как после крови. Дверь скрипнула. Она не вздрогнула, просто поставила кружку на стол. Он стоял в дверях. Весь как тогда, только с гораздо более уставшими глазами. Дмитрий. Вернувшийся. Как в том забытом выражении — блудный сын. — Ну здравствуй, — тихо сказала она, не поворачиваясь. — Сынок вернулся. Где пир, в честь спасённого наследника? Он молчал. На лице — никакой улыбки. Только… боль. И удивление. Словно он не верил, что она реальна. Что она всё ещё здесь. — Я… — начал он, но слова застряли. Всё, что он хотел сказать, вдруг оказалось таким жалким. — Не надо, — перебила она. — Ты уже выбрал. Сделал шаг. Осталось только дожить до его последствий. Он подошёл ближе, но не осмелился прикоснуться. Глаза метались между её лицом и бинтом на животе. — Я не думал, что ты… — голос сорвался. — Выживу? — с ухмылкой повернулась к нему. — Ты, наверное, и ставки делал, сколько дней я продержусь без твоего командования. — Я знал, что ты сильная. Но не знал, что настолько. — Поздно узнавать, Дмитрий. И тогда, впервые за всё время, он просто шагнул к ней и обнял. Без слов. Без объяснений. Просто прижал, как будто боялся, что она снова исчезнет. А она… позволила. Лишь на секунду. Лишь на один, короткий вдох. А потом отстранилась, будто ничего не было. — Мне нужно спать. Я не ангел, мне не положены крылья, чтобы улететь от этой боли. — Но ты умеешь стоять, даже когда остальные падают. Она кивнула и пошла мимо него, в коридор, где пахло холодом и победой. А на столе осталась кружка, с отпечатком губ, с трещиной на краю, и с тем самым вкусом ночи, которая изменила всё. Дверь в казарму осталась приоткрытой, об этом она вспомнила лишь тогда, когда тяжело опустилась на узкую койку, и скрип петель эхом отозвался в тишине. Но сил возвращаться и закрывать её не было. Ни желания. Ни потребности. Мир, казалось, стал черно-белым, кровоточащим, как рана, забитым стуком сердца в висках. Она перемотала рану на животе, почти небрежно, на автомате. Каждое движение отдавалось глухой болью, но она привычно сжала зубы, не издав ни звука. Эта боль была даже… полезной. Она позволяла не думать. Не чувствовать. Не вспоминать. О том, как он стоял в дверях. О том, как она сражалась не только с тварями, но и с самой собой. О том, как Каин исчез, как всегда, без прощания, как тень, не оставляющая следов. Она легла боком, укутавшись лишь покрывалом, и зажмурилась. Горло першило, как будто она действительно кричала, хоть и молчала весь вечер. Тело било ознобом, словно лихорадка поднималась изнутри, стремительно и беспощадно. Сон подкрался не сразу. Он взял её измором, отдалёнными голосами, гулом шагов по металлу, свистом ветра в расщелинах базы. И в этом сне она умирала. Снова и снова. Первый исход — она падала вниз, хватаясь за ткань заражённого, но не хватало силы. Ветер срывал её крик с губ, а лёд встречал спиной. Треск позвоночника звучал так громко, будто ломалось что-то большее, чем кости. И всё вокруг гасло, кроме неба. Холодного, равнодушного. Второй исход — она проваливалась под лёд, не крича, не сопротивляясь. Только наблюдала, как вода заполняет рот, лёгкие, глаза. Как сердце замирает, медленно, с обидой. Третий — она выжила. Но в отражении больше не было её. Только тварь. С чёрными глазами. С кожей, как потрескавшийся камень. С голосом, который срывался на хрип. Она смотрела, как убивает своих. Дмитрия. Каина. Грега. И даже тогда, не ощущала ничего, кроме голода. Снова — падение. Снова — вода. Снова — кровь. Её тело дёрнулось на койке, лихорадочно, будто от удара током. Лоб был мокрым, словно от слёз, хотя она не плакала. Нет, никогда. Ещё один сон — она упала. И никто не пришёл. Она резко села на кровать, хватая ртом воздух, как человек, вынырнувший после долгого погружения. Сердце колотилось, виски пульсировали. Казалось, что ужас всё ещё цепко держит её за горло. И тогда она заметила, в тени, в дальнем углу казармы, на старом деревянном стуле сидел он. Дмитрий. Он не двигался. Просто смотрел. Не с осуждением. Не с упрёком. С болью,той, что не лечится временем, и не затирается расстоянием. Женщина медленно сдвинулась, не прикрываясь одеялом, не скрывая раны, ни бледности. Он уже всё видел. Всё знал. Ей нечего было прятать. — Как долго ты здесь? — голос хрипел, сорванный ночным криком. — С того момента, как ты начала стонать во сне, — тихо. Без нажима. Он не обвинял. Просто... говорил. Она опустила взгляд. Губы дрогнули, но не из слабости, от того, сколько всего сдерживала. — И что? Жалко стало? Решил, что всё-таки стоит проверить ту, которую ты оставил умирать? Он не ответил сразу. Только сжал ладони в замок. Костяшки побелели. — Я не хотел оставлять тебя. Это не было выбором сердца. Это был приказ. — Тогда почему, когда сердце вернулось, ты вошёл не первым, а последним? — голос дрожал, как струна. — Где ты был, когда стены трещали? Когда мой отряд тащил пулемёты на себе? Где ты был, когда я падала с вышки и думала, что это конец? Он поднял взгляд. Впервые за всё время в упор. Не прятался. Не отводил глаз. — Я боялся. Что увижу тебя мёртвой. Что не успею. Что уже поздно. — А теперь не поздно? — она рассмеялась. Но смех был пустой. — Смотри. Я выжила. Без тебя. Без приказов. Без отряда, который ты забрал. С кучкой новобранцев. — Я вернулся, — почти шепчет он. — Опоздал. Тишина. Между ними — рана. Глубже, чем та, что на её животе. И от этой раны не спасали бинты, и не было антисептика. — Я скучал, — сказал он просто. Без пафоса. Без права на прощение. Она смотрела на него. Долго. Потом отвернулась. — Я больше не верю в то, что скучают. Я верю в то, что остаются. Несмотря ни на что. Он ничего не сказал. Не встал. Не подошёл. Остался сидеть там, где тень от лампы падала на лицо. — Уходи, Дмитрий, — тихо. Спокойно. Слишком тихо, чтобы звучать как гнев. Это был приговор. — Только если ты попросишь. Не прикажешь. Она не повернулась. Просто закрыла глаза и прошептала: — Пожалуйста. Шагов не было слышно. Но когда она открыла глаза снова, он уже ушёл. А с ним и остатки чего-то, что когда-то казалось любовью.