Существо

Снег падал медленно. Он был почти невесомым, крошечным светящимся прахом, что оседал на рукава шинелей, таял на горячем металле глушителей, сливался с землёй, с небом, с дыханием. Он превращал мир в глухую тишину. Только гул двигателей, что тянулись цепочкой сквозь Сибирь, нарушал эту хрупкую симфонию. Шесть снегоходов двигались медленно, но верно, будто обряд, будто шествие через белое безвремя. В каждом по трое. Где-то спали, кто-то держал оружие наготове. В голове колонны ехал Дмитрий. Он сидел ровно, как всегда. За ним — Анна, на удивление спокойная, даже грациозная, будто её согревала не одежда, а железная решимость. В хвосте колонны, чуть поодаль, с коротким отставанием, — она. Уже не капитан. Она не говорила. Не смеялась. Не отводила взгляда от линии горизонта.  Время от времени на третье сидение её снегохода, пустующее, приземлялся Каин. Мягко, как падающий лист, он касался ногами обивки, не говоря ни слова. Она наливала ему чай из фляги. Он делал один глоток, не больше. Смотрел на неё глазами, в которых было слишком много неба и слишком мало тепла. И взлетал. Как будто никуда не исчезал, а просто возвращался к себе: к воздуху, к безмолвию, к высоте. Она оставалась, стирая тряпкой маслянистую грязь с пистолета. Молчалива. Сурова. Пустая внутри.  Иногда взгляд скользил по заснеженной дороге. Сибирь — не просто лес. Это зверь. Он дышит холодом. Шепчет ветками. Ломает ветры о скалы. Он всматривается в путников с равнодушием тех, кто пережил века. Стволы сосен словно вытягивались в небо, молча глядя на чужаков. Иногда она замечала тела, обмороженные, искажённые. Иногда это были волки. Иногда, заражённые, чьи чёрные пальцы вцепились в землю, будто просили пощады у самой мерзлоты. Они не пугали её. Это было привычно. На одной из остановок солдат, что сидел рядом, нарушил тишину. — Сейчас, — сказал он, натягивая варежку, — я не боюсь заражённых.   Она подняла бровь. Он продолжил:   — У нас есть бессмертные. Если надо, сожгут всё до льда.   Он пожал плечами, посмотрел в сторону леса.   — А вот медведей боюсь. И погоды. Они хуже. Гораздо хуже.   Девушка молча кивнула.   — Знаете, — добавил он, — двадцать процентов отрядов не возвращаются не из-за заражённых. А из-за хищников. И бури. Мы ведь идём не в бой. Мы идём в пасть. Они замолчали. Гул двигателей вновь стал единственным голосом ночи. Снег усилился. Он уже налипал на визоры шлемов. Лёг на ресницы, на приклады винтовок, на заброшенные машины, возле которых останавливались. Солдаты молча открывали двери, вытаскивали ящики, документы, баки с топливом. Внутри салонов иногда лежали тела, давно остывшие. Иногда, были записки, выцарапанные на стекле. Скоро будет первая остановка. Им предстояло заночевать в полуразрушенном складе связи, когда-то принадлежавшем старому отряду «Вега». Там был печной узел, старая антенна и глухие стены, которые хоть как-то защищали от ветра. Но пока дорога длилась, а она казалась бесконечной,героиня сидела и думала. Не о базе. Не об Оксфорде. Даже не о Дмитрии.  Она думала о тех, кого потеряла. И о тех, кто рядом. О чаях, молчании, ранах. И о том, как всё это неумолимо ведёт их всех — вперёд. К следующей точке. К следующей смерти. Или к какому-то новому началу. А лес всё шептал им вслед. Белыми губами ветра.                                      *** Город встретил их молчанием.   Разрушенные пятиэтажки, выбитые витрины магазинов, покосившиеся детские качели, заросшие инеем. Мёртвый бетон, погребённый под слоями белой тишины. Только ветер носился по улицам, будто вспоминая, как когда-то здесь звучали шаги, смех, крики, рев моторов. Теперь — только пустота. В небе над ними парили бессмертные. Скользили между облаками, как тени, как хищные птицы. Один из них, приближаясь к земле, коротко связался с Дмитрием по рации, что-то резкое, сухое, обмен короткими фразами. Никаких эмоций. Только служба. Только долг. Снегоходы сбавили ход. Потом замерли. Моторы ещё какое-то время гудели, будто не желая замирать в этом проклятом месте, а потом один за другим стихли. Голос в рациях прозвучал хрипло, как старое железо:   — Второй и шестой — разведка. Проверить периметр склада, юго-западный сектор.   Именно тот снегоход, где находилась она. Девушка даже не удивилась. Только хмыкнула.   Конечно. Разведка. Спасибо, генерал. Шмыгнув носом, Энн поднялась. Мороз пробегал по коже, но дрожь была не от холода. Она всё ещё чувствовала слабое жжение — рану под рёбрами, чуть ниже живота. Словно воспоминание о том, что всё когда-то было совсем иначе. Что ей когда-то верили, любили, прощали. Теперь она — часть механизма, винт, пуля, солдат. Сняв с крепления снайперскую винтовку, она отложила её в ящик. Вместо этого — штурмовая. Оружие, что говорит быстро, громко и смертельно. Вставила магазин, нащупала переключатель режимов, осмотрела прицел.   Обернулась — Дмитрий стоял неподалёку. Холодный, уверенный. Его глаза были, как льды под сапогом — ломкие, но всегда скрывающие глубину. Она снова хмыкнула.  Показал свою власть. Отметил территорию. Осмотревшись, она кивнула солдатам, что были с ней. Новички. Чужие. Пока никто не сказал ни слова. Один, молодой, только кивнул в ответ и отступил в тень.   Рация хрипнула:   — Видимость ограничена. Связь держим каждые три минуты. Если пропадёте — ждите сожжения.   Она усмехнулась.   — Романтично, как всегда, — прошептала себе под нос.   — Повторите, капитан? — переспросил кто-то в рации.   — Ничего. Просто говорю с привидениями. Склад оказался массивным, тяжёлым, будто впаянным в землю. Стены с трещинами, ржавые ворота, выбитые окна. Внутри было темно и пахло плесенью, металлом и давней смертью. — Точка Б-3, вхожу. Видимость минимальна.   — Принято, — отозвался в рации голос бойца. — Б-1 чисто. Она шла медленно, каблуки ботинок тихо хрустели по льду, пальцы лежали на спусковом крючке.   И тут — шелест. Резкий, как порыв ветра, но неестественно живой. Она резко вскинула ствол.   — Б-3, движение. Проверяю дальний угол.   — Принято. Держим точку. Дыхание сбилось. Она медленно подошла. Лазерный прицел скользнул по бетону.   Шелест повторился, и вдруг маленькая тень метнулась вглубь. Её палец дрогнул. Но она не спустила курок. Лишь подошла ближе. Присела. Котёнок. Крошечный, чёрный, почти слился с тенью. Его шерсть была покрыта ледяной коркой, лапки дрожали, глаза полуприкрыты. Он даже не мяукал, просто лежал, как комочек смерти. — Ну здравствуй, солдат, — прошептала она и, осторожно, как с миной, подняла его за шкирку. Он был почти невесомый. Сосульки звенели на шерсти. Она расстегнула куртку, вложила его внутрь, прямо к себе, к сердцу, которое стучало всё ещё медленно, но уже с теплом. — Капитан, вы в порядке?   — Б-3 чисто, — ответила она. — Найден местный житель. Принимаю в отряд.   И выключила рацию. Она шла по коридору обратно. Слышала, как котёнок тихо шевелится у неё под бронёй, прячась в её тепле. И думала:   Вот и мы такие. Все. Маленькие, дрожащие, облепленные льдом. Думаем, что можем выжить, если будем кусаться. А на самом деле просто хотим, чтобы нас кто-то согрел. И в этот момент ей вдруг стало легче.   Не потому что боль исчезла. А потому что даже в этом мёртвом городе, среди льда, ран и призраков, она всё ещё могла прижать к груди чью-то жизнь.                                      *** Люди один за другим начали заходить в павильон: мрачное, бетонное здание с облупившимися стенами и проржавевшими балками. Внутри было сыро, воздух пах копотью, плесенью и чем-то старым, забытым. Но зато — крыша над головой. Грег, привычно молча, заглушал двигатели снегоходов. Его пальцы двигались уверенно, будто в такт внутреннему метроному. Он укрывал каждый аппарат термо-тканью, заботливо натягивая её до самой земли, чтобы защитить аккумуляторы от полного разряжения. В условиях Сибири техника умирала быстрее, чем человек. Лейн, Кира и Анхея слаженно начали раскладывать сухпайки — наспех, с военной точностью, словно за долгие месяцы такие процедуры стали священным ритуалом выживания. Металлические упаковки звенели, ложки щёлкали, запах быстрорастворимого мяса и кислой капусты наполнил помещение. У дальнего выхода стояли Дмитрий и Ян. Оба курили, сложив свободные руки за спину, молча наблюдая, как над павильоном медленно кружили бессмертные. В их взглядах не было ни тревоги, ни восхищения. Только дежурная отрешённость, знакомая всем, кто слишком долго смотрит в небо. У костра, разожжённом прямо посреди бетонного пола, трещали щепки. Кто-то выволок остатки мебели, кто-то скинул пару ящиков с поддона. Огонь быстро начал брать своё, и хотя дым поднимался к потолку, никто не жаловался. Лучше задыхаться от дыма, чем замёрзнуть насмерть. Она стояла чуть в стороне, возле стены, прислонившись к холодному металлу. Куртка была всё ещё расстёгнута, и оттуда, робко высунув морду, выглядывал котёнок. Его нос был влажным, усы обледенели, глаза распахнуты с надеждой. Он тихо мяукнул, едва слышно, но достаточно, чтобы она усмехнулась. Смех был хриплый, короткий, как боль, вырвавшаяся наружу сквозь усталость. И в этот момент на бетонную плиту приземлился Каин. Гравитация едва коснулась его, он опустился бесшумно, с лёгкой тенью света, пробежавшей по полу. Высокий, узкоплечий, с изломанными чертами лица и выражением вечного насмешливого презрения. Крылья за спиной медленно сложились, будто ткань, поглощающая свет. Волосы цвета старого золота были собраны в затылке, а глаза — ледяные, как глубины зимней реки. Он посмотрел на неё.   — И ты теперь приют, — усмехнулся, приближаясь.   — Он тёплый, — пожала плечами она. — А ты — нет. Каин хмыкнул, бесцеремонно протянул руку и вытащил котёнка из её куртки, поднял вверх за шкирку. Маленькое создание повисло в воздухе, издав жалобное, рвущиеся мяуканье. Тонкое, как крик в тишине. Оно дрожало, будто испуганный ребёнок, у которого забрали последнее укрытие. — Орущее, замёрзшее, и с когтями, — констатировал ангел, рассматривая зверька. — Как ты.   Он хмыкнул снова и… засунул котёнка себе под куртку. Застегнул молнию до горла.   — Простудишься и покроешься вшами, — бросил он, не глядя. Она чуть прищурилась.   — Береги его, как меня.   — Так и назовём, — прошептал он, глядя куда-то мимо. — Энн.   В первый раз за сутки она улыбнулась по-настоящему. Медленно подошла, похлопала Каина по плечу — резко, но с теплом, которое почти забыла в себе.   — Спасибо, небесный инкубатор. Развернулась и пошла внутрь. К костру. К теплу. К шуму голосов. К тому, что на секунду напоминало жизнь. Огонь в костре потрескивал, бросая живые блики на усталые, обветренные лица. Она подошла к кругу, но, стоило ей приблизиться, как разговоры стали тише. Несколько взглядов, коротких, косых, скользнули по ней. Кто-то сразу отвёл глаза, кто-то, наоборот, задержал чуть дольше, будто проверяя, где теперь её место. К ней бесшумно подошёл Ноа. Его очки запотели от тепла костра, и он машинально поправил их, прежде чем внимательно на неё посмотрел.   — Ты улыбаешься, — фыркнул он, закатив глаза. — Где-то в аду сейчас растаял один ледник.   Он протянул ей сухпай и кивнул в сторону огня.   — Не хочешь согреться? Погреться у наших душевных драм? Она качнула головой, взяла термос, благодарно кивнула и, не сказав ни слова, направилась обратно к выходу. Ночной воздух резанул по лицу, как бритва. Она выбрала деревянный ящик под козырьком, села, прижалась спиной к стене склада. Над головой висела луна, кроваво-красная, с длинным трещиноподобным шрамом, пересекавшим её поверхность. Как будто сама вселенная тоже треснула — изнутри. Она открыла термос, налила чай, пар закружился в воздухе. Достала галеты с неведомой намазкой, сомнительной консистенции и цвета, но сейчас это было всё равно. Она жевала их медленно, глядя ввысь, в ту холодную бездну, которая когда-то звалась небом. Кто я теперь? — подумала она. — Солдат? Женщина? Руина? Город, который она защищала… Люди, которых вела… Они исчезли. Осталась только она, с раной на теле, и с ещё более глубокой внутри. Дверь склада скрипнула, и из тьмы вышел Ян. Он запрокинул голову вверх, увидел её и без слов разбежался, ловко запрыгнул рядом. Мужчина молча достал пачку сигарет, закурил, одну протянул ей. Она взяла.   — Сбежал от взгляда генерала? — усмехнулась она, сделав затяжку. Ян усмехнулся в ответ:   — Как и все. Особенно ты.                                      *** Они смеялись тихо, по-настоящему, выдыхая дым в холодную ночь.   — Странно, — произнесла она, глядя на чащобу за складом, — я чувствую себя свободнее. Как будто с меня сняли десять тон командования. Больше не я отвечаю за всё. Ни за базу, ни за город. Только за себя. За свои решения.   — Свобода в форме армейской куртки. Редкий экземпляр, — кивнул Ян, выпуская струю дыма. — Хотя… тебе идёт. Она рассмеялась.   — Осталось только не забывать, кто я. Хоть иногда.   Внезапно рация на поясе Яна хрипнула и ожила.   — Ян. Ко мне. Сейчас, — голос Дмитрия был коротким, хриплый, без эмоций. Он поднялся, стряхнул пепел с колена, посмотрел на неё с лёгкой полуулыбкой.   — Свобода, говоришь?.. Удачи с этим.   И, не дожидаясь ответа, исчез за дверью склада, оставив её снова наедине с луной и её собственными мыслями. А она поднялась на крышу.                                            *** Каин приземлился бесшумно, как тень, мягко пружиня коленями на крыше склада. Его крылья чуть дрогнули, а снег под подошвами с хрустом сжался. Он выглядел, как всегда, холодным, отстранённым, будто ночь сама воплотилась в мужчине с острыми чертами лица и пронизывающим взглядом. В руке он держал что-то тёмное и пушистое.   — С этой тварью я больше не могу, — пробурчал он, и, опустив руку, протянул ей котёнка.   Девушка молча хмыкнула, взяла животное. Котенок фыркнул, но не сопротивлялся, тут же свернулся под её курткой, прижимаясь к теплу груди. Она сломала край галеты, сунула ему под нос, тот заурчал, вцепился лапами и начал с хрустом жевать. Каин наблюдал пару мгновений, затем, будто между прочим, достал из-за спины винтовку и протянул:   — Ты забыла.   И исчез. В одно движение. Без пафоса. Остался лишь лёгкий взмах воздуха. Она осталась на крыше одна — снова. Ветер теребил волосы, залетал за воротник, снег падал на ресницы. Она сидела неподвижно, будто дежурила. Или пряталась. Никто бы не понял, зачем она здесь — посреди ночи, на крыше, с винтовкой, с котом, со своими мыслями. Тело ныло. Особенно низ живота. Рана будто напоминала: ты всё ещё живая.   Кот урчал, будто пытался убаюкать её. И у него почти получалось. Энн встала, медленно, с тихим треском суставов. Спина затекла, ноги дрожали от холода. Сопли текли почти бесконтрольно — простуда. Или переохлаждение. Или усталость. Всё это было неважно.   Нужно было согреться. И единственный, кто точно был не трезв и делился — это Дмитрий. Она обошла здание, снег скрипел под подошвами, дыхание выходило в небо паром.   Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, сигарета в губах, взгляд, где-то вдалеке, будто он видел не снежную равнину, а поле боя из прошлого. И не замечал её вовсе. Или делал вид. Она подошла.   — Дай глоток. Виски. — голос был хриплый, нос заложен. Он не повернул головы. Лишь протянул руку, и фляга перекочевала в её пальцы. Следом — платок. Носовой. Потёртый. Тот самый. Её. Сердце словно дёрнулось. Он хранил его. Все эти месяцы.   Но она, как всегда, выбрала не чувствовать. Не показывать. — Всё ещё хранишь? — спросила она, глядя куда-то в снег. — Не пора ли выбросить? Он затянулся, медленно выдохнул дым.   — Если хочешь, могу забрать обратно. И ты продолжишь давиться соплями. Она хмыкнула, фляга коснулась губ. Горло обожгло, но стало теплее. Хоть немного. Молчание зависло между ними, тягучее, холодное. Они оба избегали взглядов. Он смотрел в темноту, она — на пятно от сигареты на снегу. — Ты всё ещё злишься, да? — спросила она тихо, почти бесшумно. — А ты всё ещё делаешь вид, что ничего не чувствуешь. — его голос был ровный. Почти спокойный. Почти. Она опустила взгляд.   — Я просто устала.   Он кивнул. И снова — тишина. Лишь ветер, огонь где-то внутри склада и редкие хлопки крыльев в небе. Котенок внутри куртки тихо фыркнул и укусил её за пуговицу.   Дмитрий усмехнулся. — Назвала его?   — Нет. Пока нет.   — Тогда пусть будет просто Кот. Как ты — просто Солдат.  Они оба чуть улыбнулись. Совсем чуть. Почти одновременно. Потом она сделала ещё один глоток и вернула флягу. Он взял. Но платок не забрал. Они стояли рядом, так близко, но всё равно — будто через пропасть. И, наверное, никто не знал, что сильнее греет в эту ночь: алкоголь, животное за пазухой или то, что платок до сих пор был у него.