На последнем дыхании…

Эта ночь была отвратительной. Хотя... можно ли было назвать это ночью? Свет в небе тускло переливался мутным серым, ни заката, ни рассвета. Всё смешалось в одну бесконечную зябкую муку. Ни урчание котёнка под курткой, ни привычные смены патруля, ни даже потрескивание костра не могли успокоить её.  Тело горело, будто внутри кто-то расплавил железо. Потом её начинало трясти так, что зубы стучали друг о друга, кожа покрывалась мурашками. Казалось, она захлебывается в собственном теле, попав в какой-то болезненный бред: вспышки жара, волны холода. Одежда прилипала к коже мокрыми тряпками, каждый её сантиметр пропитался потом. Энн потела, но не так, не в таком количестве. Иногда она просыпалась в судорогах, мечтая сорвать с себя всё до нитки и выбежать в снег. Иногда от ужасающего ощущения, будто ей за шиворот кто-то высыпал вёдро ледяных осколков. И каждый раз вздрагивала, так же резко, как и маленький котёнок, вцепившийся в неё коготками. Когда терпеть стало невозможно, она поднялась. Ноги шатались, глаза затуманились, кожа горела и ломила, словно она была слепленным куском глины, который трескается от пересушенного жара. Её движения были вялыми, как у марионетки на оборванных нитях. Энн кое-как нащупала рюкзак, перекинула через плечо винтовку, но на ощупь поняла, не донесёт в руках, с трудом закинула на спину. Схватила пистолет — лёгкий, надёжный. И пошла к ближайшей пристройке, где когда-то заметила туалет. На улице мокрая одежда мгновенно стала ледяной бронёй. Котёнок свернулся в тугой комок, спрятав мордочку под лапами, его дрожь она чувствовала кожей. Каждый её выдох тут же замерзал в воздухе паром.   Шаг за шагом — к двери, тяжёлой, скрипучей. Туалет встретил её запахом разложения, старого гниения и ржавчины. Сморщившись, Энн включила фонарь, осветила потрескавшуюся плитку и чернеющие стены. Поставила рюкзак, вытащила последнее термобельё. Руки дрожали, когда она стягивала с себя слои одежды: ботинки, носки, колготы, лосины...   Вот она стояла, босая, полуголая, на ледяном полу, и казалось — смерть обняла её своими ладонями. Сибирь не щадила никого. Здесь либо ты — её, либо она — тебя. И тут, как удар под дых, девушку согнул сильный приступ кашля. Глухого, захлёбывающего. Котёнок под курткой вздрогнул, пискнул. Энн инстинктивно погладила его пару раз по загривку, пытаясь успокоить. И тут увидела: по её пальцам стекает тонкая струйка крови. Она чертыхнулась, быстро натянула свежее термобельё, затем куртку, брюки. Пальцы почти не слушались. Дрожь охватила всё тело. Из рюкзака дрожащими руками она достала свою старую грелку — один из последних "артефактов", оставшихся с мирных времён. Нащупала маленький пакетик внутри, надавила — раздался характерный хлопок, жидкость окрасилась, грелка начала нагреваться. Но она не сунула её себе под спину, как планировала. Нет. Она осторожно вложила её к котёнку, чтобы он не замёрз. Едва не теряя сознание, девушка выбралась наружу. Снег падал лениво и молча, будто укрывал мир саваном. Она загребла в кружку снега, растопила его дрожащими пальцами над слабым огоньком зажигалки. Порывшись в рюкзаке, нащупала какие-то таблетки — без опознавательных знаков, без инструкций. Какая разница? Она закинула горсть в рот и запила мутной водой. Живот скрутило. Голова пошла кругом.   Мир вокруг закачался, словно на ветру. И вдруг — раздались крики. Не просто крики. Нечеловеческие, рваные, будто кто-то задыхался, умирал, кричал не голосом — криком души. Энн замерла. Котёнок сжался в комок, приглушённо зашипев. Мир вокруг мгновенно стал другим — настороженным, зловещим.  Ветер принёс запах гари и железа. Что-то надвигалось из темноты. Что-то, от чего даже Сибирь бы отступила.  И Энн, сжав рукоять пистолета до побелевших костяшек, подняла его, несмотря на слабость. Потому что в этом мире нельзя было позволить себе упасть первой. Иначе никто не поднимется. Рация зашипела в кармане, оглушительно громко в мертвой тишине. Глухой, но знакомый голос Дмитрия, будто из самого нутра этого вечера, прорезал пространство:   — Энн, на позицию! Снайпер, нам нужна ты! Охрана периметра, быстро! Она услышала всё. Каждое слово. Каждую ноту срочности и напряжения в его голосе. Но не смогла. Даже пошевелиться. Руки, ватные и дрожащие, не слушались. Рация осталась где-то там, под слоями одежды и рюкзака. А сама Энн просто стояла, замерев, пряча под курткой свой маленький, дрожащий комочек жизни. Перед её глазами разверзался настоящий ад. Отродья, крылатые чудовища, с искаженными, обугленными лицами людей, кружили над ангаром. Их крылья хлестали воздух, оставляя за собой темные полосы. Они пикировали вниз и взмывали вверх, играючи, как ястребы с добычей.  Котёнок под её курткой тихонько замяукал, ощутив приближающийся ужас. Энн судорожно шикнула на него и захлопнула куртку ещё плотнее, прижимая к груди. Она стояла, едва дыша. И смотрела. Вот одно из существ обрушилось вниз — прямо рядом с ней. Схватило за плечи какого-то солдата — может быть, юного, совсем ещё зеленого — и взмыло с ним в небеса. Солдат кричал. Брыкался, молил о помощи. Рвал горло криками её имени. А она смотрела.   Смотрела, не моргая. Мир рушился вокруг неё.   Раздался взрыв.   Один. Потом второй.   Гулкие удары прокатились по воздуху, выбивая землю из-под ног. Энн видела, как снегоходы, припаркованные у ангара, взмывали в воздух огненными шарами. Как Грег, тяжело вооружённый, выбежал из укрытия, не замечая отродий. Как солдаты, в панике, в страхе, стреляли в небо, в чудовищ. Как Анхея, Пиллеон и Каин сражались там, в вышине, среди звёзд и снега. И всё вокруг казалось чем-то не отсюда — словно из старого кошмара, где реальность размыта страхом. А она стояла.   Стояла, будто прикованная, дрожащая всем телом, с холодным потом на спине и носом, забитым слизью. Только грелка тихонько тёплым пятном согревала грудь. И маленький котёнок там, под курткой, был единственным напоминанием, что она ещё жива. Дрожащими руками Энн стянула с плеч винтовку. Её вес показался ей невыносимым — словно та весила не восемь кило, а все сто. Но она подняла её. Покачиваясь, привела прицел к глазу.   Навела его на ближайшего врага. Палец на спусковом крючке дрожал, как осиновый лист. Раздался первый выстрел.   Тварь закружилась, потеряв высоту. Второй.   Третий. С каждым выстрелом Энн чувствовала, как силы утекают, как ноги становятся ватными. И тогда, когда третий выстрел прокатился по воздуху, её скрутило кашлем. Глухим, рвущим изнутри. Она закашлялась так сильно, что кровь брызнула на внутреннюю сторону рукава. Металлический привкус заполнил рот. Тошнота подступила к горлу. Она вытерла кровь рукавом и вновь вскинула винтовку, отказываясь падать. И увидела: Анхея, ловко уходившая от атак, вдруг замешкалась — на неё летела одна из тварей. Энн не думала.   Не колебалась.   Нажала на курок. Тварь, пронзённая пулей, резко свалилась вниз, с клокочущим воплем. Мир словно застыл на секунду. И потом — всё затихло. Крики стихли. Взрывы оборвались.   Лишь треск рации да шорох снега оставались фоном этой немой сцены. Энн стояла, покачиваясь, винтовка свисала в руке. И тогда тело её предательски предало.   Она опустилась на пол, тяжело, всем телом, будто её лишили костей. Котёнок под курткой испуганно замяукал, перебираясь ближе к её шее. Энн дрожащими пальцами расстегнула куртку, достала из кармана крошечный кусочек галета, зажатый там ещё с утра.   С трудом подняла его к мордочке зверька. Котёнок вцепился в галет обеими лапками, принялся жевать с тихим урчанием. Энн улыбнулась — бледно, криво.   И закашлялась вновь, громко, с надрывом, утирая кровь ладонью. Мир вокруг плыл перед глазами. Но, несмотря ни на что, она осталась на своём посту. Пусть даже теперь её стражей был лишь крошечный, чёрный комочек тепла на груди. Анна заметила её почти сразу. Тяжёлый взгляд, полный усталости и неприязни, упал на шаткую, измождённую фигуру Энн, когда та, качаясь, шла сквозь завывающий ветер, прижимая к себе дрожащего котёнка. — Смотрите-ка, — ядовито процедила Анна, громко, чтобы все слышали, — вот и наше отродье... Отравляет нам жизнь, заразу таскает... Эти слова повисли в холодном воздухе тяжелее самого мороза. Энн остановилась. На миг. А потом — просто засмеялась. Хрипло, надтреснуто, словно её собственный смех болел вместе с ней. Смех был коротким, беззлобным, больше похожим на пустой выдох. Ничего не ответив, она прошла мимо, словно слова Анны были всего лишь ещё одним снежным порывом в лицо. Прошла туда, где уцелевшие собрались вокруг карты — остатки отряда, уцелевшие после последней ночи. Три снегохода, жалкие в своей малочисленности, стояли неровно, припорошенные снегом. В центре стоял Дмитрий. Его пальцы быстро, решительно двигались по карте, отмеряя новые пути обхода, новые маршруты выживания. Глаза холодные, сосредоточенные. Лицо — застывшая маска решимости. Никакого возвращения. Ни в Ротков, ни в какие старые базы. Только вперёд, туда, где, по их данным, находилась заброшенная подземная станция старого поезда. Туда, где их, возможно, ждали.   Или ловушка.  Или спасение. Дмитрий отдавал приказы чётко, с отрывистыми интонациями, которые не допускали ни вопросов, ни возражений: — Через полчаса выдвигаемся. Построение в три группы. Снегоходы — разведка вперёд, пешие следом. Меняем водителей каждые четыре часа. Когда его взгляд скользнул по Энн, он на мгновение задержался. Он увидел, как она стоит: бледная, с запавшими щеками, с затуманенными глазами, обхватившая себя руками, словно пытаясь склеить остатки сил.  Он увидел кровь, засохшую на рукаве. Увидел, и отвернулся. Молча. Натягивая на лицо маску командира, ту маску, которую сейчас требовали от него все. Он не имел права видеть её слабость. Не имел права чувствовать. И она это поняла.   И ничего не ждала. Через час они выдвинулись. Моторы снегоходов завыли в белой пустоте.   Люди шли за ними цепочкой — одна длинная, шаткая линия через бескрайнюю равнину.   Снег бил в лицо, забивался в глаза, во все щели одежды. Ветер выл, словно гигантские звери прятались в снежной мгле. Энн шла.   Шла, словно зомби. Ноги не чувствовали земли под собой.   Каждый шаг был даваем через усилие, через какую-то тупую, первобытную волю.   Голова кружилась. Температура сжигала её изнутри, а мороз — снаружи. Но она шла. Она не имела права упасть. Не имела права остановиться. Там, под её сердцем, в тепле её измученного тела, билось крошечное, хрупкое сердце ещё одного существа. Не ради себя.   Ради него. Каждую минуту Энн вслушивалась в стук моторов, в свист ветра, в тяжёлое дыхание товарищей рядом. Каждую минуту напоминая себе:   ещё один шаг.   ещё один вздох.   ещё немного. Когда настала её очередь сменить одного из водителей, она едва смогла добраться до снегохода. Усевшись, судорожно вцепилась в руль, но пальцы не слушались. И через мгновение, когда снегоход вздрогнул под ней, Энн провалилась в темноту.   Тело обмякло. Словно кто-то погасил последнюю искру сознания. Только теплый комочек под её курткой, почувствовав её бессилие, ткнулся мокрым носом в её подбородок, напоминая, что ещё не всё потеряно. Что она обязана встать.   Позже.   Когда-нибудь. Но сейчас — темнота.   Тишина.   И снег, бьющий в застывшее лицо.                                    *** Тусклый свет пробивался сквозь щели деревянных ставен. Комната была странно тёплой, пахло старым деревом, лекарствами и чем-то ещё, чем-то забытым, давно потерянным, но родным. Энн медленно открыла глаза. Картинка перед ней плавала, будто мир вокруг был погружён в воду. Она пыталась фокусироваться, но всё расплывалось, как в бреду. Сердце внезапно сжалось в панике, она не слышала урчания. Того тёплого, родного звука, который был рядом все последние дни.тРезко, судорожно она вскочила на кровати. Тело не послушалось: боль пронзила её мышцы, а голова закружилась так сильно, что мир вокруг пошатнулся. Но она не обращала внимания, страх был сильнее. Она хотела закричать, позвать, умоляя хоть кого-то спасти её маленького друга. Но остановилась. У ног кровати, свернувшись в комочек, мирно дремал её чёрный котёнок. Его крошечный бок вздымался в такт дыханию. Слёзы обожгли глаза. Энн опустилась обратно на матрас, тяжело задыхаясь. И тут же её пронзил новый приступ кашля. Она согнулась, кашляя так, что снова почувствовала знакомый привкус металла во рту. Кровь. Но она лишь вытерла её рукавом. — Это просто простуда... Обычная болезнь... Всё будет нормально... — твердило её сознание, будто молитву. В этот момент в дверь тихо постучали. На пороге появилась полная старушка. Она выглядела так, будто вырезана из самого этого тёплого старого дерева — круглолицая, с мягкими руками и доброй, слегка усталой улыбкой. В руках у неё был поднос с миской супа и небольшой бутылочкой настойки. — Кушай, деточка, — прошептала она с добротой, словно бабушка, которую у Энн никогда не было. И, не дожидаясь ответа, закрыла за собой дверь, оставив девушку в комнате наедине с ароматом еды. Энн набросилась на еду почти жадно. Суп был простым — вода, несколько картофелин, пара кусочков мяса — но для неё это было пиршество. Она ела, дрожа от голода, но всё же остановилась чуть раньше, отставив миску. Котёнок поднял голову, почуяв запах. Он подполз, волоча лапки, и стал есть, торопливо, рыча на неё, когда она смотрела. Энн улыбнулась.   Настоящая улыбка — усталая, но живая. Потом её взгляд упал на тёмно-коричневую настойку. Не раздумывая ни секунды, она залпом выпила всю жидкость. Если это яд — пусть.   Ей было всё равно. Она устала бороться.   Если судьба решила, что конец — сейчас, пусть.   Хотя бы котёнок останется здесь, среди людей, которые дадут ему шанс. Но вместо смерти её встретила лишь горечь — обжигающая, вязкая, сжимающая дыхание. Энн зажмурилась, силясь проглотить комок боли в горле, когда дверь снова распахнулась. На  пороге стояли Анна и Дмитрий. Анна не сказала ни слова. Она подошла быстро, точно, профессионально. Осмотрела девушку придирчивым, холодным взглядом, тот самый взгляд, каким смотрят на пациентов в госпитале на передовой. Без презрения.   Без злости. Без слов. Проверила пульс, измерила температуру.   Вытащила из кармана шприц, сделала укол — быстро, ловко, так, что Энн едва успела заметить. Положила рядом пару таблеток и коротко кивнула: — Выпьешь позже. И ушла. Словно её здесь никогда и не было. Оставив их вдвоём. Тишина снова окутала комнату. Только глухое потрескивание ветра за стенами и тяжёлое, частое дыхание Энн. Дмитрий остался стоять у двери, опустив голову.   Словно раздумывая, что делать дальше.   Словно что-то боролось в нём — командир, обязанность, человек. И она смотрела на него, не отводя глаз.   Смотрела, пока боль и слабость медленно снова не начали затягивать её в тёплую, липкую темноту. Дмитрий медленно опустился на скрипучий стул в углу комнаты. Тяжёлая форма с плеч уже снята, оставалась лишь простая серая рубашка, выцветшая от частых стирок и долгих переходов. Рукава были закатаны до локтей, обнажая загорелую, жилистую кожу и сеть мелких шрамов, память о бесчисленных сражениях. Его лицо было резким и упрямым — высокие скулы, жесткий подбородок, губы, привычно сжатые в тонкую линию. А глаза — тёмные, почти чёрные, усталые, полные той горечи, что приходит к тем, кто слишком часто смотрел смерти в лицо. Он устроился удобнее, подпер подбородок кулаком и молча наблюдал за тем, как маленький черный комочек ел, почти задыхаясь от спешки. Энн не смотрела на него. Она лежала, вжавшись в матрас, будто надеясь слиться с ним. Лицо её было бледным, как у тряпичной куклы, губы потрескались, а дрожь пробегала по телу то жаром, то холодом, как волны, разбиваясь о беспомощность. Она сжимала зубы, чтобы не закашляться, сражалась с потом, который липкими ручьями стекал по спине, старалась не потерять сознание, не уйти в эту опасную сладкую темноту. И тогда Дмитрий заговорил. Тихо, будто бы сам с собой. Словно отдавал приказы в пустоту, как на полевых совещаниях. Его голос был ровным, сухим, будто протокол: — ...провести разведку южного фланга. Проверить склады на станции. Организовать смену караула через каждые три часа. Обеспечить контроль над входами. Закрепить наблюдателей на крыше... Он говорил как всегда, с той привычной металлической интонацией, за которой не угадывались чувства. Для неё он был сейчас не больше чем фоном — тем старым телевизором на кухне, который включают, чтобы кухня не казалась такой пустой. Его слова были чем-то обыденным, привычным, тянущимся монотонной лентой сквозь лихорадку. И он заметил это. Заметил, как её взгляд расфокусирован, как она не реагирует. Медленно, почти нехотя, Дмитрий поднялся со стула. Шагнул через комнату тяжело и бесшумно, словно боясь её спугнуть. Он опустился на корточки рядом с кроватью. Ни слова. Медленно, осторожно, как будто прикасался к чему-то хрупкому и священному, взял её ладонь в свои натруженные пальцы. И оставил поцелуй на её руке. Тёплый. Нежный. И чуть дольше, чем позволил бы себе генерал. Чуть дольше, чем позволил бы себе человек, привыкший приказывать и карать. В его прикосновении было всё, что он не умел сказать словами.   И всё, что Энн так боялась услышать.  Она не сопротивлялась.   Только позволила ему удерживать её, пока комната дрожала от их общего молчания. Она долго не решалась, молчала, стискивая губы до боли. Но, наконец, когда он еще был так близко, её голос прозвучал, хриплый, еле слышный: — Останься... Ляг со мной... Простая просьба, пропитанная таким отчаянием, что она сама испугалась своих слов. Дмитрий напрягся. Она почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь. Он хотел ответить, она видела, как сжались его челюсти, как напряжённо дернулся уголок губ. Хотел сказать, что у него дела. Что он не может. Что люди ждут приказов. И будто в подтверждение этого его рация ожила — резкий, сухой голос прозвучал в комнате, требуя его присутствия, его решений, его силы. Девушка отвела взгляд. Медленно повернулась к стене, сдерживая рвущийся наружу кашель и комок боли в груди. Конечно, он уйдёт. Конечно, он снова выберет долг. Но через несколько секунд случилось невозможное. Щелчок. Он зажал кнопку на рации и сухо, чётко произнёс: — Занят. Рация умолкла. Медленно, будто сам боялся разрушить хрупкий момент, Дмитрий поднялся на ноги. Пальцы быстро и неуклюже справились с ремнями и фастексами снаряжения. Снял сапоги, сбросил рубашку, остался в тонкой футболке и брюках. Подошел к кровати.   Не спросил разрешения. Просто лег рядом, аккуратно прижимаясь плечом к её спине. Она ощутила его тепло сразу, словно всю эту бесконечную зиму в ней разожгли маленький костер. Дмитрий наклонился, легко, почти незаметно коснулся губами её плеча, короткий, странный поцелуй, где не было страсти, только молчаливая просьба простить. Он что-то прошептал — нечленораздельное, будто молитву или клятву. И обнял её. Прижал к себе так крепко, как будто хотел уберечь от всего мира, от холода, от боли, от ужаса за дверями их маленького убежища. Маленький комочек, согревшийся у её ног, вскарабкался повыше. Он вскарабкался прямо на широкую, крепкую спину мужчины, свернулся клубочком, уткнулся мордочкой в его шею. Дмитрий вздохнул, но не прогнал его. Только чуть сильнее сжал девушку в своих объятиях. Они заснули втроём. Под мерное биение чужого сердца, под шелест дыхания, в тишине, что впервые за долгие месяцы казалась не пустотой, а спасением. Заснули вместе. И мир, с его войнами, чудовищами и смертью, остался там, за стенами их маленькой крепости.