На грани

Она спала крепко, будто без снов, но её сон был чутким, тем сном, который легко может разорвать любой шорох. И когда в дверь постучали, коротко, без лишнего церемонства, девушка дернулась, не сразу понимая, где она. Кровать под ней была уже прохладной, пустой: тепло Дмитрия исчезло, оставив после себя ощущение утраты, будто вместе с ним исчез последний оплот безопасности. Она закашлялась — горло раздирало изнутри. И тогда дверь со скрипом открылась. На пороге стоял Каин. Он был как всегда вальяжен и спокоен, словно этот мир в руинах касался его лишь мимолетной тенью. Широкие зимние штаны в военном серо-белом принте, массивная куртка с меховой подкладкой, капюшон, собранный вокруг шеи. Светлые, почти белые волосы были растрепаны, как будто он только что скинул с головы шапку. Лицо, правильное, резкое, словно высеченное изо льда: высокий лоб, четкая линия скул, прямой нос. Глаза, серые, холодные, как сталь перед рассветом. И какая-то вечная насмешка в уголках губ, даже когда он был серьёзен. В руках он держал большую стопку одежды: чистые теплые вещи, всё сложено аккуратно, почти по-матерински заботливо. Едва Каин зашел в комнату, маленький чёрный комочек соскочил с кровати и бросился к нему, как маленький снаряд. Котёнок взобрался по его брюкам, почти без разрешения, юркнул под полу куртки и там заурчал, прячась от всего холодного мира. Каин фыркнул, скосив глаза вниз. Его рука уже дернулась, чтобы схватить зверька и отцепить его от себя, но, увидев, как маленькое существо устроилось и моментально заснуло, ангел лишь закатил глаза в долгом молчаливом страдании. — Великолепно, — пробурчал он, — теперь я жилетка для блохастых. Он подошел ближе к кровати, остановился над ней. Девушка приподнялась на локтях, всё ещё слабая и лихорадочная. Каин без предупреждения протянул руку и бесцеремонно коснулся её лба тыльной стороной ладони — его пальцы были ледяными, от прикосновения по коже пробежали мурашки. На несколько мгновений он закрыл глаза, как будто вслушивался в её состояние, в то, что было глубже температуры тела. Когда он открыл глаза, его голос прозвучал устало: — У тебя температура. — Я знаю, — прохрипела она. — Ты выпила таблетки? — Да. Каин кивнул, выражение его лица было одновременно раздражённым и обеспокоенным. Он положил одежду на край кровати: толстую рубашку, плотные штаны, тёплую кофту. — Тогда поднимайся. Душ, еда — через час мы выходим дальше. Он говорил спокойно, без нажима, но в его тоне ощущалась та бескомпромиссная серьёзность, которую невозможно было игнорировать. Она кивнула, с трудом поднявшись на ватные ноги. Движения её были тяжелыми, будто она пробиралась сквозь вязкое марево. Каин, не отступая, пошёл за ней, держа котёнка под курткой, как будто это было его обычным делом. — Тебя приставили ко мне? — спросила она, устало натягивая штаны. Каин усмехнулся, глаза его сверкнули: — Нет. Сам вызвался. Купальни общие, детка. Не думаю, что ты обрадуешься, если первым делом увидишь какого-нибудь голого солдата. Девушка хрипло рассмеялась, тяжело, но всё же искренне. Так, словно этот сарказм был оазисом в пустыне бесконечной боли. Они вышли в коридор. Слабое освещение выхватывало из темноты только мокрые следы на полу и бетонные стены, покрытые пятнами сырости. Всё здесь — и комнаты, и коридоры, и купальня — было построено в подвалах давно заброшенной станции.                                      *** Холодная вода обрушилась на её тело, словно тысячи мелких игл. Девушка вздрогнула, с трудом перенеся шок первого прикосновения льда к разгорячённой коже. Её горло вновь свело судорогой, она судорожно закашлялась, согнувшись пополам, опираясь ладонями о шершавую стену душевой. За тонкой деревянной дверью раздался голос Каина: — Всё в порядке? — спросил он небрежно, но с тем самым оттенком заботы, который невозможно было подделать. — Всё нормально, — прохрипела она в ответ, вытирая дрожащими пальцами капли с лица. И, не выдержав холода, резко переключила воду на горячую. Сразу стало легче. Стекающая по телу тёплая струя будто бы пыталась смыть с неё усталость, боль, страх. Девушка закрыла глаза, позволяя горячей воде течь по голове, по плечам, по спине. Одна рука бессильно повисла вдоль тела, вторая лениво двигалась по коже, словно желая убедиться, что она ещё здесь — живая. И тогда мысли потянулись назад, туда, где всё было иным. Где холод казался шуткой, а одиночество — редкой гостьей. Она вспомнила ночь два года назад. Душевая была такой же — холодные стены, тусклый свет, запах сырости и железа. Но всё тогда казалось другим, потому что рядом был он. Дмитрий. Она видела перед собой, как он медленно сбрасывает с себя одежду, одну деталь за другой. Его тело, крепкое, выточенное годами тренировок, с явными линиями мышц и лёгкими шрамами. Широкие плечи, кубики пресса, которые она тогда трепетно провела ладонями, почти не веря, что может дотронуться до него. Дмитрий притянул её к себе, горячий, как сама вода. Его губы скользили по её шее, оставляя едва заметные следы укусов, неторопливо, как будто он хотел запомнить её вкус. Она чувствовала, как его плоть, твёрдая и живая, прижималась к ней. Влажная кожа скользила о влажную кожу, тела путались, цеплялись друг за друга. Она вспоминала его тихие стоны, сдержанные, почти злые от того, что не мог насытиться. Как и она. Слышала собственные звуки, рваные, нетерпеливые, слишком искренние, чтобы скрывать. Сейчас, стоя под водой, она провела пальцами по собственным губам, вспоминая, как он целовал их, оставляя дыхание горячим и тяжёлым. Тогда время перестало существовать. Существовали только их тела, их жажда друг друга и непроглядная ночь за стенами казармы. Она выдохнула тяжело, прислонившись лбом к прохладной плитке. Всё это казалось бесконечно далеким, будто той девушки уже не существовало. Сейчас она была другой. И Дмитрий был другим. Из-за двери раздался очередной голос Каина: — Ты скоро там? Я начинаю замерзать вместе с котом. Она усмехнулась сквозь кашель и ответила, почти шёпотом: — Ещё минуту. Минуту, чтобы собрать себя обратно. Минуту, чтобы вернуть на лицо маску, столь же крепкую, как у генерала, которого она так любила когда-то... и, возможно, всё ещё любила. Когда девушка вышла из душевой, закутавшись в теплую серую кофту, Каин ждал её у стены, скрестив руки на груди. Котенок, высунув мордочку из-под его куртки, лениво зевал, всем своим видом показывая, что пережил за этот день слишком многое. — Пошли, — коротко бросил Каин. Они двигались по гулким коридорам. Пол скрипел под их шагами, воздух был пропитан сыростью и запахом давно застывшего металла. Девушка, всё ещё пошатываясь, спросила: — Где мы? Каин слегка повернул голову, чтобы видеть её краем глаза, и заговорил спокойным, ровным тоном: — Когда ты вырубилась, мы добрались до базы. Сокрытая под снегами станция. Заброшенная на картах, но вполне живая на самом деле. Он кивнул в сторону ответвляющихся коридоров: — Здесь нас ждал водитель поезда и ещё пара человек. Они должны идти с нами дальше. Обычные люди тоже здесь — живут, выживают, как могут. Пока он говорил, они подошли к широкой металлической двери. За ней разносился приглушённый гул голосов и стук посуды. Столовая. Внутри было тепло, пахло пережаренной кашей и затхлым хлебом. Люди сидели за деревянными столами: уставшие лица, натруженные руки, медленные, осторожные движения. Никто особо не разговаривал, слова были слишком дорогой роскошью. Им выдали по миске каши и кусок грубого хлеба. Горячая вода в жестяных кружках слегка парила, словно делая вид, что способна согреть. Каин, не тронув свою еду, молча поставил котёнка на стол. Тот осторожно ткнулся носом в край тарелки девушки и, удовлетворившись запахом, свернулся клубочком рядом. Каин подтолкнул тарелку ближе к девушке, пододвинул кружку. Она начала есть. Медленно, словно её тело сопротивлялось необходимости принимать пищу. В какой-то момент кашель снова вырвался наружу, разорвав грудь, согнув её пополам. Она, дрожащей рукой, вытерла губы рукавом черной куртки, оставив на ткани пятно чего-то желтого, с прожилками крови. Каин тут же протянул ей мятый пакетик салфеток. Его голос был сухим, но не жестоким: — Некоторые в отряде начинают шептаться... думают, что ты медленно превращаешься в отродье. Энн хмыкнула, вытирая рот, и без единого слова продолжила есть. Голосов шёпотов она не боялась. Ей было всё равно, что говорят другие. Она знала себя. Она знала, кем она останется, даже если тело предаст её. Она ловила на себе взгляды, настороженные, скрытные. Люди здесь не были привыкшими к незнакомцам, особенно к тем, кто выглядел так, словно приносил с собой заразу. Девушка знала: её больная худоба, тусклая кожа, тяжелое дыхание не внушали доверия. И всё же среди всех взглядов был один, который заставил её улыбнуться. В углу, за старым столом, сидели Ян и Лейн. Лейн что-то оживлённо рассказывала, её глаза сияли, а Ян, опершись локтем о стол, слушал, улыбаясь краем губ. В этом мрачном, обледеневшем мире они нашли друг друга. Девушка искренне порадовалась за них. Хоть кто-то не испугался любви. Хоть кто-то ещё умел смеяться без горечи на губах. Она отвела взгляд, доела свою кашу, сделала глоток горячей воды и, на мгновение прикрыв глаза, позволила себе забыться, всего на несколько секунд. Здесь, за этими стенами, среди чужих людей и угасающих голосов, она чувствовала себя ничтожно живой. Но пока сердце билось в груди, она знала — она будет идти дальше. Рядом, молчаливым стражем, сидел Каин, будто подтверждая её безмолвное решение. Прошел час. Серая толпа людей в тяжелой одежде, вооруженная до зубов, стояла у массивных дверей, ведущих в подземный туннель. Снег и лед оседали на плечах, воздух был холодным и сыроватым, как дыхание мертвого зверя. Девушка закинулась еще парой таблеток, запивая их глотком воды. Горечь оставалась на языке, словно напоминание, что даже лекарство было лишь отсрочкой, а не спасением. Она поправила рюкзак за спиной, в который уложила все самое необходимое, и медленно двинулась за отрядом. Дмитрий шел впереди, его высокая, уверенная фигура выделялась в плотной колонне. Они шли по черному туннелю, по старым рельсам, где каждый шаг отдавался глухим эхом. Иногда они останавливались: кто-то проверял обстановку, кто-то внимательно прислушивался к шорохам. Девушка иногда перебрасывалась парой коротких фраз с Грегом — его сухой юмор будто держал её на ногах. Пару слов с Лестером — упрямым, но добрым сердцем. Иногда она даже позволяла себе короткий смех. Он вырывался неловко, чужеродно, как странная птица среди зимы. Но сразу же замирал в горле, когда осознание накрывало вновь: это место не для смеха. Трупы попадались им на пути. Разложившиеся тела, скрученные в судорожных позах на рельсах, или подвешенные к железным балкам под потолком. Они уже не вызывали ни страха, ни удивления. Только молчаливую, привычную тяжесть в груди. Смерть шагала за ними каждый день, и им оставалось лишь уметь не смотреть ей в глаза. И вот, впереди показался первый вагон хвоста поезда — темный, проржавевший, застывший в вечной тишине. Вся вереница солдат замерла. В рации раздался короткий приказ: четверо должны отправиться вперед на разведку. Девушка шагнула вперед, не думая. Но чья-то сильная рука легла ей на плечо, мягко, но твердо удерживая. Она подняла глаза — это был Грег. Он цокнул языком, покачал головой в знак отказа и уже собирался идти, бросив через плечо: — Снайпер у нас один. Она вскинула брови и, усмехнувшись, парировала: — Геолог тоже один. Но Грег лишь махнул рукой, не оборачиваясь, и двинулся в темноту с разведгруппой. Когда они скрылись в темноте туннеля, девушка опустилась на холодную землю. Камни и рельсы жгли через ткань брюк, но ей было всё равно. Жар бил в голову, тело было тяжелым, будто налитым свинцом. Обычная болезнь... Тогда почему она чувствовала себя настолько сломанной? Она ненавидела эту слабость. Потому что знала — больной в отряде это обуза. Обуза, за которую платят кровью. И сейчас, сидя на сырой земле, она позволила себе слабость. Только потому, что больше не несла на плечах груз командования. Здесь она была просто одна из многих. Она ловила взгляды. Они пронзали её, как иглы — тяжелые, подозрительные. Она слышала обрывки шепота, как кто-то говорил, что видел, как из её раны течет черная кровь. Другие рассказывали, будто видели, как она убила кого-то в приступе — дикой, неосознанной ярости. Девушка запустила руку в холодные, мокрые от пота волосы. И тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Смех был рваным, пустым, полным отчаяния. Она была на грани. И всё, что держало её сейчас — это память о тех, ради кого она ещё шла дальше. И один короткий взгляд вперед, на силуэт Дмитрия, который, даже молча, всё ещё был якорем в этом зыбучем аду. Разведка вернулась. Силуэты солдат растворялись в темноте туннеля, будто сами были частью этой черной земли. Механик и водитель поезда, не теряя времени, направились вперед — проверить локомотив, запустить его, привести к жизни остатки древнего пути. Грег, окинув взглядом отряд, коротко предложил:  — Надо бы отцепить последний вагон. Балласт нам ни к чему. Дмитрий кивнул. Его голос был хриплым, строгим, но спокойным:  — Делим отряд по вагонам. Быстро. Он начал отдавать распоряжения, его слова резали тишину туннеля четкими командами. Но Энг почти не слышала его. Голова гудела, ноги наливались ватой. Всё внимание было сосредоточено на маленьком теплом комочке — котенке, который вдруг, ни с того ни с сего, вырвался из её рук и рванул вперед, растворяясь в густой темноте. — Кот! — выдохнула она, вскидывая фонарик. Его почти не было видно — черная тень среди черного туннеля. Девушка бросилась за ним, сбивая дыхание. Кот юркнул в щель у одного из старых вагонов. Она звала его, доставая из кармана галеты, шурша оберткой, маня тихим голосом. Но он не слушался. И тогда она, дрожащими руками, перехватила автомат и прикладом ударила в металлическую дверь. Глухой звон эхом прокатился вокруг. Она прижалась к железу, посветила внутрь...И едва не выронила фонарь. Внутри, в сыром, ледяном нутре вагона, лежали тела. Десятки. Люди — мужчины, женщины, дети. Их кожа обесцветилась, словно истончилась, словно смерть выпила из них всю жизнь. Пустые глазницы уставились в никуда, скрюченные пальцы цеплялись за воздух. Некоторые тела слиплись между собой, другие сидели, прислонившись к стенам, будто уснули вечным сном. И среди этого ужаса, среди раздувшихся, бледных лиц, она увидела её. Маленькую девочку. Ту самую, чьи волосы и глаза казались ей до боли знакомыми. Ту самую, кого она потеряла тогда, в самом начале конца. Сердце Энг рванулось вперед, вырываясь из груди. Паника захлестнула, сжала горло. Она сорвалась с места и подбежала к телу. Но когда приблизилась, когда увидела измятые черты, понялось ужасающее: это была не её сестра. Просто ребенок. Просто одна из многих. Её бросило в дрожь. Внутри всё скрутило. Девушка зажала рот ладонью, но не смогла удержать рвоту — горечь поднялась изнутри, выворачивая её наизнанку. Она попятилась назад, с трудом удерживая равновесие. И вдруг её спина коснулась чего-то живого. Лицо застыло в крике. За её спиной, хриплым голосом, прозвучало: — Что ты здесь делаешь? Она обернулась, сердце гулко стучало в ушах — это был Дмитрий. Он встал в проеме вагона, сжимая фонарь. Его глаза, суровые и внимательные, скользнули по ней, потом по темной массе тел. Мужчина на секунду замер, будто вбирая в себя всю эту картину смерти. Трупы. Они не были истощены или изувечены — нет. Они просто остановились. Как сломанные куклы, с пустыми, стеклянными глазами. Жуткая, молчаливая сцена, от которой хотелось зажмуриться. Дмитрий сделал шаг к ней. Осторожно, почти нежно, как будто боялся её спугнуть, положил руки на её дрожащие плечи. Наклонился к уху, прошептал: — Пойдем. Энн покачала головой. Её губы дрожали. — Котенок... — выдавила она. Дмитрий чертыхнулся, тихо, но зло. Сделал ещё шаг вглубь вагона. Фонарь выхватывал из темноты изломанные тела, оторванные конечности, грязные лоскуты одежды. Мужчина пригнулся, всматриваясь в пол. Черная морда мелькнула где-то у дальней стены — котенок, упрямый, бесстрашный, потерянный. Дмитрий матерился сквозь зубы, пробираясь сквозь зловоние и холод. Иногда оборачивался, проверяя, стоит ли она на месте. Он уже почти добрался до котенка, когда фонарь выхватил что-то еще — тонкую цепочку на шее одного из трупов. Серый жетон, поблескивающий в грязи. Мужчина быстро схватил котенка, прижал его к груди под курткой. Потом резко дернул за цепочку. Тело безжизненно завалилось набок, и из его рваной одежды высыпались личинки, шевелящиеся в зловонной массе. Дмитрий сжал зубы, чтобы не закашляться. Посветил на жетон. На нем было выбито: "Анна Лойд". Он нахмурился, запоминая имя. Разбираться в этом аду они будут потом. А сейчас — надо убираться отсюда. Эне всё ещё стояла в дверях вагона, словно потерянная в чужом мире, полном мертвецов и теней. Её глаза были пустыми, в них плескалась лишь беззвучная паника, будто и сама душа едва держалась на месте. Дмитрий, прижимая под курткой дрожащего котенка, направился к ней, чувствуя, как за каждой её судорожной дрожью эхом откликается его собственное сердце. Он подошел к ней вплотную, взял за запястье — пальцы девушки были ледяными, словно у трупов в том вагоне. И тогда он не выдержал. Не здесь, не сейчас, но внутри что-то сорвалось, и он больше не мог это скрывать, даже перед отрядом. Дмитрий притянул её к себе и крепко прижал к груди, словно пытаясь своими руками удержать её целой, живой, не дать разбиться окончательно. Молча. Без слов. Его сильная рука легла ей на затылок, пряча её голову у себя под подбородком, а другая, обхватила её спину, словно закрывая от всего мира. Отряд обернулся. Кто-то из бойцов замер с открытым ртом, кто-то быстро отвел взгляд. Кто-то — Лестер или Ян — тихо выдохнул, понимая без слов: что-то сломалось. Лед, который Дмитрий так тщательно строил вокруг себя, треснул. Энг стояла, уткнувшись в его грудь, чувствуя, как быстро стучит его сердце. Она не плакала, не издавала ни звука, просто стояла, сжав кулаки, стиснув зубы, вдыхая запах его куртки, металла, крови и железа. Дмитрий слегка покачивал её, еле заметно, как убаюкивая, как будто так он мог бы прогнать её страх, её боль, её надвигающийся конец. Он склонился к её уху и тихо, так, чтобы слышала только она, сказал: — Ты не одна. Это были простые слова, без громких обещаний, без ложных надежд. Просто правда. Когда он медленно отпустил её, его взгляд был тяжелым и полным той боли, которую он обычно прятал за стеной приказов и равнодушия. Сейчас он не прятался. — В строй, — коротко бросил он, отводя взгляд, как будто сам себе приказывал. Девушка молча кивнула. Она снова нацепила на себя привычную маску холодной отрешенности, но внутри ещё долго будет звучать то странное, теплое чувство, которое впервые за долгое время согрело её замерзшее сердце. Отряд двинулся дальше, оставляя за спиной вагон смерти, а вместе с ним — невысказанные страхи, невидимые трещины и ту минутную слабость, которая вдруг оказалась сильнее любой брони.