Глава третья. Надежда

      Рук выдерживает его взгляд без гнева и без страха, но с пониманием.       — У вас нет ни одной причины доверять мне, Инквизитор, — тихо говорит он, обхватывая себя руками. — Так же, как двенадцать лет назад у людей Юга не было причин верить вам.       Удивившись подобной наглости, Максвелл даже забывает рассердиться.       — Даже так? В моей голове не паразитовал ублюдок, задумавший разрушить этот мир до основания.       Рук хмурится.       — Он… называет это иначе. Излечить рану, нанесённую Тени. Исправить ошибку. Вернуть всё, как было.       Максвелл чувствует, как в ладони его собирается магия разрывов.       Этим заклятием он сам лишил себя умирающей руки на Перекрёстке, как иной зверь отгрызает себе лапу, чтобы вырваться из охотничьего силка.       — Он хочет… вернуть времена, когда не было Тени и тверди, — продолжает Рук тихо. — Когда Тенью был весь мир, и каждый камень и каждый сон в нём дышал магией.       Рук примечает, конечно, злые колебания Тени и, без сомнений, чувствует угрозу, но отчего-то не защищается.       Не пытается выставить барьер из хитрых дикарско-вороньих чар.       Не сплетает Завесу в призрачный клинок.       Он просто… говорит.       — Только вот… в прекрасном мире этом не будет места никому. Я, — он поднимает голову, глядя Максвеллу прямо в глаза, — не желаю этого. Я человек, рождение нового мира погубит меня, как и вас, но, даже будь я из Народа, я не согласился бы жить в империи, что стоит на крови моих друзей. На крови тех, кого я поклялся защищать. Так же, как и вы когда-то.       Рук снова хмурится, и черты его искажаются мукою, а между бровей пролегает глубокая складка.       Брови у него тоже рыжие, чуть темнее волос, убранных в практичный короткий хвост, и очень ухоженные, знакомые и с щёткою, и с щипцами.       Свой везде — и с лесными дикарями, и в людском городе.       Что до набранного им отряда… Хардинг писала, что он действительно очень разномастен, как и ближний круг Максвелла когда-то.       А ещё Хардинг писала, что она среди хороших людей.       — Мне есть, за кого сражаться, и это то, что отличает меня от Соласа, — продолжает Рук, и мягкий голос его крепнет, наливаясь силой. — Это… быть может, это моя слабость, но и мой единственный щит против древнего бога и его могущественной магии. Ему не победить меня.       Максвелл печально усмехается.       — Даже если он применит на вас магию крови? Вполне возможно, он уже использовал кровь Варрика для того, чтобы пробраться вам в голову. Вполне возможно, что он прямо сейчас гонит вас в ловушку, как гнал меня когда-то.       Рук бросает на него быстрый взгляд.       — По меньшей мере, я знаю, чего от него ждать.       Максвелл вновь усмехается.       Тогда, двенадцать лет назад, он мог бы догадаться тоже, если бы… всмотрелся.       Если бы поговорил, послушал, задал бы вопросы.       Но ему, ищущему врагов в хитросплетениях орлейской Игры, с молоком матери впитавшему превосходство людской расы над всеми прочими, недосуг было даже глядеть на неприметного остроухого отступника.       Рук, по меньшей мере, этой его ошибки не допустит.       — Мои друзья — знают тоже, — тихо продолжает он. — Они увидят, если я… изменюсь, и остановят меня. Остановят… его. Я среди хороших людей.       Максвеллу отчаянно хочется верить ему.       По меньшей мере, пока это единственное, что ему остаётся.       А ещё он с горечью думает вдруг о том, что миру, если он выстоит в грядущей бойне, отчаянно потребуются хорошие люди.       Такие, как Кассандра, Хардинг, Дориан.       — Кажется, мы с вами так и не отметили встречу, Ревас, — устало говорит он, вновь откидываясь в кресло. — Ужасающая бестактность с моей стороны! Что вы предпочитаете — ривейнское или «Блондинку на солнце»? Я угощаю.       Рук улыбается одними глазами.       — Признаться, я и дня не выдержу без антиванского кофе. На Маяке он стал для меня и моих друзей почти традицией.       Максвелл кивает, потянувшись к колокольчику.       — Кстати, о вашем отряде, Рук. Давно хотел спросить: это правда, что рядом с вами сражается настоящий грифон?