Глава вторая. В темнице сожалений

      Рук оказывается темноглазым рыжеволосым юношей, слишком тонкокостным для чистокровного человека.       Последнее, впрочем, едва ли беспокоит его хоть сколько-нибудь.       Завидев Максвелла, он улыбается, протягивая для приветствия узкую открытую ладонь.       — Я столько слышал о вас, Инквизитор! Безумно, просто безумно рад встретиться лично!       Максвелл пока не определил, на чём именно замешана его улыбка и сколько в ней фальши.       А ещё — у него не так много времени на то, чтобы разгадывать Рука, как тевинтерскую головоломку.       Вернее, времени нет вовсе.       Максвелл откидывается в кресле, послав Руку одну из коронных своих улыбок, подсмотренных в юности у мадам Вивьен.       — Я тоже наслышан о вас, Ревас.       Руку, как и всякому человеку, приятны звуки своего имени.       Быть может, он даже носит дикарское это имя — память об остроухой матери — с гордостью, будто рыцарский орден.       Как оно там переводится, «свобода»? Максвелл никогда не был силён в языках.       В Оствике и особенно в Ферелдене это было проблемой.       — Можете говорить «Ривас». Мне всё равно, а вот вам… будет привычнее.       Рук снова улыбается.       На этот раз — с усталым пониманием.       Наверное, имя его вызывает недоумение у очень многих.       — Так звал меня отец. Он был из Антивы, и они с мамае…       Дикарское слово он произносит легко и естественно, без запинки, так же, как людскую речь.       — … нарочно выбрали для меня такое имя, общее для их народов. Я ведь… продолжение их обоих.       — Ваши родители были очень мудры. Я сочувствую… вашей невосполнимой потере, — говорит Максвелл с печальной улыбкою.       Впрочем, смерть родителей едва ли является для Рука болевой точкой.       По меньшей мере, он не меняется в лице, магия его — Рук тоже чародей, как и Максвелл — не искажает своих оттенков, а эмоции не выплёскивается в Тень, становясь доступными взгляду всякого, кто умеет читать её.       — Не стоит печали, Инквизитор. Это было очень давно. Уже… отболело, — говорит Рук мягко, вытянув запястья перед собою.       У него молодые руки.       Гибкие и гладкие, какие бывают только в скоротечной юности.       А ещё — их у него две.       Максвелл… чувствует зависть.       Лёгкую, как укол тренировочной шпаги, но оттого не менее ощутимую.       Он не позволяет ей окрепнуть, разлиться в душе обидчивой полынной горечью, и потому вновь тянет губы в широкой и почти искренней улыбке.       — Рад это знать, Ревас. Но я, с вашего позволения, хотел обсудить иное.       Максвеллу не раз говорили, что он умеет быть очаровательным.       — Вашу блестящую оборону Тревизо, которая — верьте мне! — обязательно войдёт во все летописи как достойнейший пример воинского мастерства!       Если того пожелает.       А ещё — Игра научила его бить, не ударяя.       — В Академии Шевалье ваш подвиг, несомненно, станут изучать вместе с обороной Киркволла или битвой за Денерим.       В этот раз слова его достигают цели, потому что сквозь по-юному точёные черты Рука проступает искренняя горечь.       — Вполне возможно. Только вот… им следует изучать и то, что выбрав защитить Тревизо, я отдал на поругание врагу Минратос.       Незримая Тень вокруг него густеет, набухает горечью, будто грозовая туча — дождём.       Как и ожидалось.       Максвелл улыбается ему с почти что неподдельным сочувствием.       — Вы не могли знать.       — Не мог, — соглашается Рук. — у Тревизо… были только Вороны, а вот Минратос… до нынешнего дня он не знал ни одного поражения. Он был построен как крепость и он был крепостью! Веками он отражал нападения кунари. У него были и стены, и храмовники, и солдаты архонта!       Архонта больше нет.       Тевинтеру непременно понадобится новый — потом, когда с лжебогами и их смертными прихвостнями будет покончено.       О том, что может быть иначе, Максвелл думать себе запрещает.       — А магистры? — продолжает с горечью Рук. — Каждый из них владеет могучим колдовством!       Погружённый в свои мысли, Максвелл вдруг с удивлением замечает: Рук не оправдывается перед ним.       Не ищет прощения, не просит жалости и не строит иллюзий.       Не прячется от тяжести решений, неизбежных для всякого, кто получил власть, но принимает и проживает неизбежную же боль, отпуская.       — Нэв… переживала, но я был уверен, что Драконам не придётся биться в одиночестве!       Максвелл по своему опыту знает: такими людьми, искренними, но разумными и здравыми, очень сложно манипулировать.       Им не внушить ложной вины, заковывая в темницу сожалений, сотворённую из их же боли, а если это и получится на краткий миг — они непременно выберутся из неё, продолжая сражаться за то, что считают единственно верным.       Это будет сложно.       И… нужно ли?       Опасен ли для него Рук?       Стоит ли биться с ним за осколки гибнущего мира?       Особенно сейчас, когда у них общий враг?       Впрочем, сам по себе Рук — лишь половина беды.       — Я… я тоже, — просто отвечает Максвелл наконец, дозволяя себе поморщиться от душевной боли. — Я там был.       Сейчас только он — они — поняли со всей отчётливостью: Тевинтера, в который с таким отчаянием верил Дориан, давно уже не существовало, он обратился в змея, жрущего собственный хвост, а те немногие, кто пытался разорвать этот гибельный круг, действительно объединились вокруг Драконов Тени.       Вокруг Дориана.       Иные же, попроще и потемнее разумом, пополнили ряды венатори, сменивших ныне повелителей, но не суть.       Максвелл почти не удивлён, ведь в Орлее у дела герцогини де Шалон тоже нашлись наследники и нашлись продолжатели.       Он с болью сжимает кулак здоровой руки, обтянутой белой перчаткою.       Вторая… вот уже как десять лет заменена на лёгкий гномий протез, внешне почти неотличимый от настоящей конечности, но способный лишь к простейшим движениям.       — Это… это он сделал? — спрашивает Рук, проследив за его взглядом.       В голосе его — сожаление и искренняя печаль, но Максвелл лишь усмехается.       Без фальши и без игры, с искренней чёрной ненавистью зверя, искалеченного охотником, но всё ещё могучего.       — Нет, что вы, Ревас! — говорит он тихо и вкрадчиво, склоняясь к Руку через стол. — Тот, кто живёт ныне в вашей голове, всего лишь бросил меня умирать на Перекрёстке. До того же — целый год притворялся моим союзником, мечтая уничтожить этот мир до основания. Моими руками. Почему я должен верить вам? Где начинаетесь вы и где заканчивается он?