До чего в себе уверен, этакий сукин сын

Звонок будильника прозвенел в шесть тридцать. Громко. Безжалостно. Алана не проснулась — её словно выдернули из глубокого водоворота, из мира, где всё было вязким и медленным. Сил открыть глаза не было. Мышцы болели так, как будто по ней ночью проехался автобус. Или Бессмертных. Одеяло было тяжёлым, кровать — как болото. «Пропусти тренировку… одна не сделает погоды…»— шептало утро, соблазнительное, ленивое. Но в голове уже гудел его голос: «Ты либо мажешь, либо учишься». Девушка резко села, как будто ей дали команду. Холод ударил по спине. В квартире было тихо. Мама не вернулась. На кухне, кутаясь в худи, она вяло сварила овсянку, добавила замороженную чернику. Съела молча, не чувствуя вкуса, лишь заставляя себя прожёвывать. Сегодня ей нужно было быть в зале к восьми. Второй день испытательного срока. Второй бой. У зеркала, пока заплетала волосы в высокий хвост, заметила: под глазами синяки, губы обветрились, на шее еле заметный след — будто от удара мячом, или это просто усталость прорисовывает на теле свои тени? Она выглядела… живой. Не глянцево красивой, не свежей — а настоящей. С боевыми шрамами, с огнём в глазах, который пробивается сквозь сон. И этот взгляд себе самой в отражении — не снисходительный, не жалостливый. Скорее, оценивающий. Холодный. Как у него. Алана накинула спортивную форму, засунула бутылку с водой и мяч в сумку, спрятала в карман мятую записку с расписанием пар — на случай, если доживёт до университета. На улице было темно — мартовское утро, как будто злилось на весь мир. Моросил мелкий дождь, мерзкий и колючий. «Хочешь быть игроком — забудь про уют. Забудь про «не могу».» Эту фразу ей когда-то сказал детский тренер. И теперь, в эти мокрые серые улицы, она шла, как на фронт. Ноги дрожали, но не от холода. В голове мелькали вчерашние промахи, его голос, его ладонь на её запястье. И… этот взгляд. Странный. Словно он в ней что-то искал.

***

Зал встретил её тем, что в нём уже были все. Команда — на паркете, кто-то крутил мяч на пальце, кто-то разогревался. Тренер стоял, как всегда, с кофе в термокружке и строгим выражением лица. Бессмертных — у стены, прислонившись плечом, уже в форме, с леденцовой тенью на губах. Увидел её и ничего не сказал. Тишина была красноречивей. Тренер хлопнул в ладони: — Ну что, Совицкая, день третий. Посмотрим, насколько ты хочешь быть здесь. Она встала в строй, не опуская взгляда. «Я хочу. И я здесь.» С первой же минуты тренировка была — мясорубка. Не разминка, а настоящий пресс. Тренер будто почувствовал, что Алана сдалась бы при первой возможности, и решил выжечь из неё эту слабость каленым железом. — Бег! — рявкнул он. — Десять кругов по залу. В темпе! Алана сорвалась с места, подхваченная общим движением, но уже на третьем круге дыхание сбивалось, как будто в груди завязали тугой узел. Мальчишки — выше, легче, быстрее. Их шаги отдавались эхом, а её будто неслись по болоту. Позади неё кто-то фыркнул. Не громко, но достаточно, чтобы услышать. Потом были отжимания. Потом — прыжки. Потом — бесконечные, однообразные броски в кольцо. Она мазала. Раз за разом. Каждый промах отдавался болью, будто кольцо плюёт в неё презрением, а тренер только молча качал головой, как будто это был не человек, а разочарование в чистом виде. Бессмертных наблюдал. Не вмешивался. Стоял в углу зала, скрестив руки на груди, холодный, как айсберг. И чем хуже ей было, тем равнодушнее становилось его лицо. Или она себе это выдумывала. — Совицкая! — рявкнул тренер, подойдя к ней после очередного неудачного броска. — Ты сюда на прогулку пришла? Или ты думаешь, мы тебя по гендеру в основной состав поставим? Она стояла, сжав зубы, будто не слышала. — Я тебя спрашиваю, — он шагнул ближе. — На что ты надеешься? Что тебя кто-то тут спасать будет? — Я не надеюсь, — прохрипела она, чувствуя, как в горле першит от дыхания. — Тогда докажи. Ещё двадцать бросков. В одиночку. Все должны попасть. Она кивнула. Подошла к линии. Сердце стучало в висках. Руки дрожали. Первая попытка — мимо. Вторая — мимо. Третья — кольцо задрожало, но не приняло мяч. Кто-то хмыкнул. Алана стиснула зубы. На пятом броске она почувствовала взгляд. Медленно повернула голову — Ваня. Всё так же у стены, но теперь смотрел прямо на неё. Холодно. Внимательно. И в этом взгляде — не было насмешки. На восьмом броске он двинулся. Молча подошёл. Встал за её спиной. Она почувствовала его присутствие, как ток по позвоночнику. — Стойка не та, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Не учи меня, — буркнула она, сдерживая раздражение. — Я капитан. Это моя работа.— Он шагнул ближе. Положил руку ей на локоть, направил. — Вес на переднюю ногу. Локоть ближе к телу. И дыши. Ты задыхаешься не от усталости, а от злости. — Потому что ты бесишь, — пробормотала она. Он слегка усмехнулся. Но взгляд — остался серьёзным. — Кидай. Она бросила. Попала. И снова. И ещё раз. Он молча кивнул. — Вот так. Ты не плохая. Просто слишком хочешь всем что-то доказать. А надо — себе. Алана тяжело выдохнула. Он развернулся, и снова ушёл — без слов, без аплодисментов, без ободрения. Но внутри у неё будто что-то щёлкнуло. Как будто кто-то сдул пыль с давно запертой двери. Когда тренировка закончилась, Алана стояла на месте ещё минуту. Или десять. Время словно расплылось, как вода после ливня по асфальту. Тело было ватным, мяч казался пушечным ядром, а дыхание — обрывочным, как плохо связанный текст. «Ещё пары. Ещё день. Давай, Совицкая, вставай…» Она подняла взгляд на зеркало у стены. Пот стекал по вискам, футболка прилипла к спине. Волосы сбились в спутанный хвост. Но в глазах было нечто новое. Тихое. Упрямое. Будто пепел после пожара, из которого ещё можно разжечь пламя. Быстро, почти на автомате, она добежала до раздевалки. Приняла ледяной душ — чтобы не задохнуться от жара, от стыда, от эмоций. Натянула джинсы, худи и накинула пальто поверх влажного тела, будто броню. Заплела волосы в низкий узел, чтобы не выдать, как они дрожат. Университет начинался через полчаса. У неё было двадцать минут на дорогу. Времени на слабость — ноль. Пока спускалась по ступенькам, накидывая шарф, мимо прошёл один из парней из команды, вроде бы Женя. Молча. И она почувствовала, как снова становится пусто. Никто не смотрел. Никто не верил. Никто не знал, сколько она держит внутри, но стоило выйти на улицу — как сердце подскочило. У входа, прислонившись к перилам, стоял Матвей. В куртке с меховым капюшоном, с чашкой кофе в руке и той самой, слишком знакомой улыбкой. Как будто знал, что она выйдет именно сейчас. Как будто ждал. — Ого, ты жива, — сказал он, протягивая вторую чашку. — Это уже достижение. Я бы умер ещё на третьем круге. Алана удивлённо взяла кофе. Он был горячим. И пах как спасение. — Ты… чего тут? Почему не был на тренировке? — Провожал бабушку к врачу. Проходил мимо. Ну и… подумал — вдруг выйдешь. У тебя ж пары, помню. — М-м. Она сделала глоток. Обожглась чуть-чуть, но не подала виду. Губы разогрелись, и вместе с ними — что-то внутри. — Ну и как ты там? — спросил он, глядя в неё. — Они тебя не сожрали? — Пока нет. Но старательно грызут, — выдохнула она с кривой усмешкой. — Особенно один из них. — Бессмертных? Алана кивнула. — Он как лёд. Нет, как нож. Тебе кажется, что просто прохладно, а потом смотришь — а у тебя уже рана. Парень ухмыльнулся. — Это да. Он в старшей школе у нас легендой был. С ним даже тренер не спорил, потому что бесполезно. Он всех порежет, но выиграет матч. Такая вот философия. — Ага, — хмыкнула она, глядя на свои кроссовки. — И всё равно тренирует меня. Представь. После того, как угарал. — Это значит, что ты его зацепила, Совицкая. — Скорее — раздражаю. — Одно другому не мешает, — он подмигнул. — Ты вообще, если честно, с таким лицом шла, когда выходила… я подумал, ты либо сейчас заплачешь, либо кого-то ударишь. Алана тихо рассмеялась. Улыбка у неё была усталой, искренней — редкой. — Второе ближе. — Вот и правильно. Покажи им всем. Ты, главное, не останавливайся, ладно? Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. И вдруг поняла, как легко рядом с ним дышится. Как будто она не борец, не солдат — а просто человек. Девушка, которая может выпить кофе с другом. — Спасибо, Матвей. Правда. — Пф. Это ещё не всё. Я тебе потом напишу, мы, кстати, собирались после выходных на уличный матч. Неофициальный. Если вдруг выживешь до субботы — приходи, посмотри. — Может, и приду, — она кивнула и, натянув капюшон, сделала шаг в сторону остановки. — Увидимся. — Эй, — окликнул он. — Эй, Совицкая! — Что? — Попадала сегодня? Она усмехнулась. — С каждым разом — всё чаще. Он кивнул. — Ну и отлично. И остался стоять у крыльца, глядя ей вслед. А она — шла к автобусу. К парам. К очередному бою. Но с этой чашкой кофе, с этим «ты зацепила его» — на душе было неожиданно светло.

***

Алана приехала к самому началу первой пары, и это было почти чудо. Она заскочила в аудиторию, тихо извинилась и заняла своё обычное место у окна — четвёртая парта, левая сторона. Здесь она могла смотреть в залитую серым небом улицу и делать вид, что записывает лекцию, в то время как мысли гуляли где-то на другом конце города — между кольцом, паркетом и тем, как Ваня Бессмертных выравнивал ей локоть. Преподаватель по теоретической механике вещал о равновесии систем, а у неё в голове вертелась только одна фраза: «Ты не плохая. Просто слишком хочешь всем что-то доказать». Почему она снова и снова возвращалась к этим словам? Почему именно он сказал это — и почему именно так? Девушка откинулась назад, оперлась затылком о стену. Плечи ныли. Бёдра будто свинцом налились. Но хуже всего — пальцы. Кажется, она сжимала мяч сегодня так яростно, что на подушечках остались едва заметные трещинки. За соседней партой сидела Даша — её одногруппница, с которой они иногда делились шпаргалками. Рыжая, бойкая, со стрелками на веках и вечной помадой цвета граната. — Ты как будто танк сбила, — прошептала она, повернувшись. — Почти, — хрипло отозвалась та, выдавив улыбку. — Тренировка? — Ага. — Жестко? — Это не тренировка, а избиение с элементами физики. Даша усмехнулась, достала батончик и протянула ей. — Держи. У тебя лицо, как у человека, который ничего не ел с прошлого века. Алана взяла батончик, и почти со слезами на глазах развернула его. Орехи, карамель. Простой вкус, но в этот момент — как праздник. Она ела медленно, стараясь не жевать слишком громко, чтобы преподаватель не обратил внимание. И это было, наверное, самое уютное, что с ней случалось за день. Следующие пары пролетели, как в дымке. В одной она пыталась записывать, в другой — честно слушать, в третьей — уже просто держать глаза открытыми. На обеде все пошли в столовку, а она осталась в аудитории, положив голову на рюкзак. Заснула на пять минут. Проснулась от собственного вдоха — резкого, как будто вынырнула из воды. В какой-то момент, между семинарами, ей пришло сообщение. Мамочка: Как ты? Всё хорошо? Позвони, когда сможешь. Она не ответила сразу. Просто смотрела на экран. Потом погасила. «Позвоню вечером. Или завтра. Или когда-нибудь потом» После последней пары у неё больше не было сил даже на мысли. Выйдя из корпуса, она остановилась на крыльце, вдохнула сырой, почти зимний воздух — и вдруг поняла: домой не хочется. Не потому что плохо. А потому что слишком спокойно. Там — тепло, еда, душ и кровать. Но не было того, что сейчас гремело внутри неё, как напряжённая струна. Она шагнула в сторону метро — и вместо дома поехала обратно. В зал. Просто так. Не за формой. Не за победой. А чтобы быть там. Где всё настоящее.

***

Зал встретил её пустотой. Не звенящей, как в кино, а тягучей — как будто здесь только что кто-то был, смеялся, играл, спорил, а теперь всё это растворилось в воздухе, как пар на холодном стекле. Свет был приглушён — включены только дальние прожекторы, те, что над половиной площадки. Они вырезали кусок паркета из темноты и превратили его в маленькую арену для кого-то, кто ещё не сдался. Совицкая переобулась молча, без музыки, без разминки. Просто вышла на площадку, взяла один из лежавших мячей — тяжёлый, тугой от воздуха — и начала бросать. Один за другим. Неровно. С рывками. Мимо. Всё мимо. Глухие удары об кольцо звучали как пощёчины. Она уже не думала. Просто бросала. Шаг — толчок — рывок запястья. Опять и снова, и снова, пока дыхание не стало рваным, а сердце — слишком громким. — Ты держишь его, как будто хочешь задушить, — вдруг раздался голос. Алана вздрогнула. Мяч отлетел в сторону. Она резко обернулась. Из темноты, неторопливо, как будто знал, что она не уйдёт, вышел Бессмертных. Без формы. В чёрной футболке и спортивных штанах. Волосы были чуть влажные, будто он сам только что сам закончил тренировку. Или душ. Он прошёл по краю площадки, поднял её мяч и покрутил в руке. — Мяч — не твой враг. Не нужно так в него вцепляться. Ты же не выживешь, если станешь всё время драться с тем, что должно быть продолжением тебя. Русая вытерла лоб рукавом и сжала зубы. — А ты, значит, здесь как психологическая поддержка ? Он бросил мяч в кольцо. Без усилий, прямо, точно. — Я здесь, потому что видел, как ты ушла и знал, что вернёшься. — Откуда такая уверенность? Он подошёл ближе, небрежно подкинул ей мяч. — Потому что ты — упёртая, а упёртые всегда возвращаются, даже когда не стоит. — А ты бы хотел, чтобы я не вернулась? — Я хотел бы, чтобы ты поняла: здесь никто не будет тебя жалеть. Ни я, ни тренер, ни Матвей, ни кольцо, ни этот зал. Ты или выживешь, или сломаешься. И чем раньше ты это усвоишь — тем больше у тебя шансов. Он стоял напротив. Высокий, как башня, с этим своим вечным, безжалостным взглядом, от которого дрожали даже опытные парни, но в голосе его не было злобы. Скорее — вызов. Или… уважение? — Давай, — сказал он. — Я дам тебе три броска. Сделаешь хотя бы один — останусь и потренирую тебя. Мимо — пойдёшь домой. Отдыхать. Или рыдать в подушку, как хочешь. — Договорились, — прошептала она. Голос предательски дрогнул. Но руки — нет. Она встала на трёхочковую. Подняла мяч. Вдох. Выдох. Кольцо будто отдалилось на километр. Она видела, как Ваня слегка склонил голову, наблюдая. Первый бросок — кольцо. Бум. Отскок. Второй — мимо, даже без шанса. Она зажмурилась. Третий. Самый важный. Она чуть наклонилась, сосредоточилась. Словно всё, что в ней было, собралось в этот последний жест. Бросок. Мяч в кольце. Тишина. Она выдохнула — но он заговорил первым. — Ну вот. Уже что-то. Парень прошёл мимо неё, встал сзади, положил ладонь на её локоть. — А теперь — заново, но на этот раз слушай, не сопротивляйся. Позволь телу сделать всё само. Так и началось. Он поправлял ей стойку, указывал на движение таза, коленей, плеч. Был жёстким, но точным. Не кричал, не шутил, не тратил слов впустую. Иногда подходил слишком близко, и от его запаха — с ноткой мыла и мяты — внутри у неё будто что-то кувыркалось. Но она не отвлекалась. Не имела права. Время распалось. Стало чередой бросков, дыхания, взглядов. Иногда он молчал, просто смотрел. И это пугало её больше, чем слова. Когда мяч в пятый раз подряд попал в кольцо, он отступил. — Хватит на сегодня. Ты не машина. Хочешь быть лучшей — научись останавливаться вовремя. Она кивнула, вытирая лоб. — А ты сам умеешь? Он усмехнулся, но ничего не ответил и не ушёл. Когда Совицкая уже собиралась выйти из зала, перекинув рюкзак через плечо, Ваня стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. На этот раз без холодного взгляда, без насмешки. Просто смотрел. — Я подвезу, — сказал он коротко. — Не надо, — автоматом ответила она. Но потом посмотрела на свои ноги. На усталость, которая стянула мышцы, как удав. На ночное небо за стеклом. На время — 22:43. И вздохнула: — Ладно. Если тебе не сложно. Он не ответил. Просто кивнул и пошёл первым. У двери она чуть задержалась — будто оставляя что-то в этом зале. Может, себя. Может, тот страх, с которым пришла. У парковки её ждала совершенно новенькая чёрная Audi RS7, гладкая, блестящая, отполированная, с фарами, которые при приближении вспыхнули холодным белым светом. — Твоя? — удивилась она, чувствуя, как холод пробирается под тонкую куртку. — Нет, — пожал плечами он. — Украл у соседа. —Потом, увидев её брови, добавил: — Конечно моя. Он нажал кнопку, двери разблокировались. Внутри пахло кожей, кофе и чем-то едва уловимым, но очень знакомым. Может, его духами или просто им. Она устроилась на пассажирском сиденье. Сразу стало тепло. Ваня пристегнулся, повернул ключ, машина вздохнула и мягко двинулась с места. — Куда? — Черёмушки, Артековская улица. Он кивнул, вбил адрес на навигатор и свернул в тёмный проезд. Город проплывал за окнами — мокрый асфальт, отблески неона, вывески, редкие прохожие. Алана достала телефон и сделала то, что делала уже третий вечер подряд — открыла сайт с кроссовками. Nike Zoom Freak 7. Бело-зелёные. С контрастной молнией по подошве. Дорогие. Очень. Но у них была форма, вес, изгиб, о котором мечтаешь, когда в последний момент мяч отскакивает от кольца и всё зависит только от сцепления подошвы и уверенности в себе. — Прям мечта, да? — раздался рядом его голос. Она вздрогнула. — Ты что, подглядываешь? Он усмехнулся. — Угол обзора хороший и ты слишком долго на них пялилась. —Пауза. — Они хорошие. Сам играл в четвертых, у семёрок сцепление лучше, амортизация прокачана. — Ты разбираешься, — хмыкнула она, пряча экран. — Я капитан. Было бы странно, если бы не разбирался. —И после секундной тишины: — Купишь? — Может. Когда выиграю какой-нибудь турнир. Или стипендию. Или чудо произойдёт. Он ничего не ответил. Но она почувствовала, как он смотрит. Прямо. Уверенно. И немного дольше, чем нужно. Ваня резко свернул на главную магистраль, залитую фонарями, и она на секунду взглянула на него. Профиль — резкий, чёткий. Скулы. Прямая линия носа. Глаза, скользящие по дороге, но внимательные. Волосы, чуть спавшие на лоб. Он выглядел так, будто создан не просто для игры — а для побед. И вдруг — странно, без причин — она представила, как он вот так же едет домой после победного матча. Один в машине, в темноте и как, может быть, иногда ему тоже становится невыносимо тихо. Он поймал её взгляд. — Что? — Ничего. Просто… думаю. — О чём? — О том, что ты странный. То холодный, как лёд. То тренируешь до полусмерти. То везёшь домой и обсуждаешь кроссовки. Ты вообще кто? Он усмехнулся уголком губ. — А ты думала, я запрограммирован на «насмешки и суждения»? — Ну, да. Примерно так. —Пауза. — Только ты сегодня другой. Он чуть нажал на газ. — Бывает. С теми, кто не сдается. Молчание заполнило салон, как музыка, которую забыли включить. Не гнетущая — тихая. Почти уютная. Он подъехал к её дому, медленно затормозил. — Спасибо, — сказала она, отстёгивая ремень. — Не за что. — Увидимся завтра? Он посмотрел на неё. Долго. — Безусловно. Она уже собиралась выйти, как он вдруг добавил: — Если бы ты выбирала — ты бы какие взяла? Он кивнул на телефон. Она снова открыла фото Zoom Freak 7. — Эти. Они как будто… быстрые. Как будто умеют летать. Парень улыбнулся. Чуть-чуть. Почти невидимо. — Может, и ты научишься с правильной обувью. Она захлопнула дверь, махнула через стекло — и ушла. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в подъезде и только потом включил музыку. Громко, что бы заглушить то, что вдруг странно, непонятно, но отчётливо защемило в груди. Мотор урчал ровно. Фары чиркали по асфальту, выхватывая из темноты обочины, дорожные знаки, чьи-то спящие окна. Машина двигалась будто сама по себе — уверенно, без рывков, привычно. Как и всегда. Только не внутри него. Ваня сидел, сцепив пальцы на руле, и смотрел в дорогу. Молча. Глаза резали фары встречных машин, но он не моргал. В голове — всё ещё её голос. Этот чуть хрипловатый, уставший, но такой живой, будто струна под пальцем. «Ты вообще кто?» Он усмехнулся, вжавшись в сиденье. — Хороший вопрос, Совицкая. Прям в цель. Поворот, ночной перекрёсток, пустой проспект. Он сжал руль сильнее. Что-то внутри скреблось — неприятное, назойливое. Слишком тёплое, чтобы это был просто раздражающий интерес. Слишком живое. Он вспомнил, как она держала телефон. Как смотрела на эти кроссовки — не просто как на покупку. Как на мечту. Он узнал этот взгляд. Сам когда-то так смотрел на свой первый мяч, который увидел в витрине «Адидаса». Ему было девять, и он тогда впервые понял, что хочет — не просто играть. Хочет быть лучшим. Алана смотрела так же. «Неужели правда есть ещё кто-то, кто горит этим так же ярко, как я когда-то? Он раздражённо провёл рукой по волосам, откидывая челку назад. — Дерьмо, — выдохнул он себе под нос. Думать о ней — было неправильно. Опасно. Она — не игрок пока. Она — риск. Вызов. Потенциал, но не результат. Девочка с глазами, в которых слишком много вопросов, и с упрямством, которое может сломать либо себя, либо весь порядок в команде. И всё же… Чёрт, как она стояла под кольцом. Упрямая. Упрямая до кончиков пальцев, до сжатых губ, до слез, которые она глотала, не позволяя им прорваться. Он видел, как дрожали её руки после бросков. Как она ошибалась, но снова брала мяч. Снова шла к линии, не ныть — бороться и этот её взгляд, когда он поправил ей стойку, когда прикоснулся к её руке и поймал дыхание — короткое, сбившееся. «Ты что творишь, Бессмертных…» Он притормозил у перекрёстка, посмотрел в зеркало заднего вида. Там — тьма. Пустота, а в голове — она. Парень откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза на пару секунд. Всё было не так. Всё становилось… другим. Он был строг. Всегда. Закрыт. Невозмутим. Все знали: Иван Бессмертных не допускает слабости. Не позволяет себе роскоши привязанностей. Он нужен команде, результату, победе. А не в этом, не в девушке, которая не умеет ещё даже нормально бросать мяч. Но всё, что он хотел — это купить ей эти чёртовы Найки. Просто чтобы увидеть, как загорятся её глаза. Как она выйдет на паркет, затянет шнуровку, и сделает свой первый настоящий проход — в них. В тех самых, о которых мечтала. Он тряхнул головой, выругался тихо и ехал дальше, вдавив педаль сильнее. Холод в груди не отступал. — Только не влюбляйся, Бессмертных, — произнёс он вслух, в пустоту салона и сам себе не поверил.

***

Ключи звякнули в замке, и дверь с трудом поддалась — как будто и квартира знала: хозяйка вернулась без сил. Алана вошла, не включая свет. Пройдя по коридору, она бросила сумку на пол, скинула кроссовки и прошла на кухню наощупь. Открыла холодильник, вытащила бутылку воды, отпила несколько глотков прямо стоя. Тишина. Та самая, в которой все звуки — внутри головы. Она опустилась на стул и только тогда поняла, как сильно устала. Тело ныло — особенно ноги, спина, плечи. Даже пальцы дрожали. Сердце будто ещё не поверило, что день закончился, и билось где-то глубоко, неуверенно. «Почему так тяжело?» А ведь вроде никто не обещал, что будет легко. Но… всё равно. Её взгляд скользнул по экрану телефона. Сообщений не было. Ни от Матвея, ни от кого-то ещё. Лента в соцсетях не обновлялась, будто весь мир тоже решил сделать паузу. Она встала, прошла в комнату, переоделась в старую растянутую футболку, села на кровать, поджав ноги. Лампочка на прикроватной тумбе мерцала, будто тоже хотела выключиться и всё же в этом тусклом свете она поймала своё отражение в зеркале. Щёки покрасневшие, волосы растрёпаны. Под глазами — синеватые тени. Настоящая спортсменка или просто уставшая девочка, которая слишком сильно хочет доказать, что достойна. Ваня. Она не думала о нём весь день — по крайней мере, сознательно. Но теперь, в этой тишине, память сама вытащила обрывки: — его резкий голос на тренировке, — холодный взгляд, — и то, как он поправил ей стойку. Всё было быстро. Молча. Но его рука на её запястье — почему-то осталась в теле, как ожог. Это не было «влюблённостью» — нет. Она не ловила бабочек в животе, не мечтала о поцелуях. Всё было… тоньше. Острее. Как ток в коже, как щекочущее напряжение в воздухе, когда он был рядом. «Ему всё равно. Просто тренер. Просто капитан. Он и с другими такой же. Сильный. Холодный. Недосягаемый.» Но ведь он предложил её подвезти. Он заметил кроссовки в её телефоне. Он...смотрел. Алана снова взяла в руки телефон, открыла вкладку браузера. Nike Zoom Freak 7. Те самые. Прокрутила фото — и почему-то представила, как выходит на паркет в них. А на трибуне он стоит с руками на груди и кивает ей одобрительно. «Глупо. Он не станет смотреть.» Но всё же картинка греет. Греет настолько, что она не выключает экран, пока не начинает засыпать с телефоном в руке и в полусне, в лёгкой дреме, перед тем как окончательно провалиться в ночь, ей чудится: — свет зала, — мячи, катящиеся по паркету, — и голос. Хрипловатый. Чужой. Ненадёжно близкий. — Держи руку ниже. И смотри на кольцо, Совицкая. А не на меня. Она вздрагивает, открывает глаза. Тишина. Комната. Ночь. Никакого Вани. И всё же сердце отбивает его имя в ритме, который она не в силах сбросить. В комнате было тепло. Даже слишком. С окон слабо тянуло ночным воздухом, а за тонкой стенкой кто-то смеялся — глухо, будто в ватной коробке. Совицкая лежала на спине, уставившись в потолок, и чувствовала, как будто весь день пронёсся через неё, как ветер — оставляя только шорох в ушах и царапины на сердце. Она выдохнула и снова взяла в руки телефон. Проверила сообщения. Ничего. Ни пропущенных, ни уведомлений. И вдруг — в момент почти уже забытом, когда она собиралась положить телефон обратно — вибрация. Лёгкая, короткая. Сообщение. Матвей Ты вообще когда отдыхаешь, супергерл? Я уже второй раз проезжаю мимо зала — у тебя, похоже, абонемент на бессрочное выживание? Она невольно улыбнулась. Пальцы заскользили по экрану: Алана А ты стал следить за мной? Мне начинать волноваться? Ответ пришёл почти сразу. Матвей Ага. Установил слежку и жучок в твою бутылку с изотоником. Алана Вот это поворот. Матвей Серьёзно. Ты сегодня после трени выглядела как боевая единица на последнем издыхании. Я даже испугался. Ты же не из стали, Совицкая. Она села, подтянула ноги к груди. От его слов стало как-то легче. Не в теле — в душе. Матвей не был для неё чем-то «особенным» — пока. Но с ним было спокойно. Уютно. Он видел её не как проблему или помеху. Просто — как человека. Не девчонку, не чудо на паркете. Просто — Алану. Алана Да нормально всё. Просто день тяжёлый. У тебя-то как? Матвей А у меня есть идея. Завтра вечером — парк, кофе. Что скажешь? Алана Завтра у меня снова тренировка. Но если выживу — могу принят предложение. Матвей Договорились. Я буду держать тебя за слово. Не подведи, супергерл. Она положила телефон рядом, не отвечая больше. Просто лежала, глядя в темноту, и в голове у неё почему-то кружились два имени. Матвей. И Ваня. Такие разные. Как лёд и пламя. Как светлая шутка и тяжёлый взгляд. Как спокойствие и буря. Она не собиралась ни во что ввязываться. Ни с кем. Сейчас был важен только мяч. Только паркет. Только цель. Но сердце… Оно почему-то начало в первый раз за много месяцев шептать ей, что в этой игре будет не только спорт. Будет что-то больше. И она боялась. И — впервые — немного этого хотела. Алана не заметила, как уснула. Просто в какой-то момент её пальцы разжались, телефон мягко упал на подушку, и комната медленно растаяла — сначала стены, потом окно, потом сам воздух. Осталась только темнота, тёплая, как вода, и в ней — голос. Сначала — неясный. Потом всё чётче. Низкий, хрипловатый, знакомый до дрожи: — Ты всё ещё не умеешь бросать. Она обернулась. Стояла на баскетбольной площадке под открытым небом. Над головой — ночь, густая и звёздная, как ткань, расшитая искрами. Вместо прожекторов — луна, такая яркая, будто только для них. Он был там. Ваня. Стоял в метре, руки в карманах спортивных штанов, волосы чуть растрепаны, челка падала на глаза. Всё тот же взгляд — колкий, колючий. Но... что-то было в нём другим. Он не прятался за своей холодностью. В этом сне он смотрел прямо. Глубоко. До самого нутра. — Я... — начала она, но язык будто слипся. Он подошёл ближе и с каждым шагом казалось, что всё вокруг замирает. Мяч, покатившийся по асфальту, вдруг остановился. Ветер стих. Даже звёзды, будто чувствуя напряжение, застыли в небе. — Что? — тихо спросил он. — Ты хочешь сказать, что стараешься? Что терпишь? Что борешься? Она кивнула. Ваня протянул руку, провёл пальцами по её щеке. Легко, почти невесомо, но будто оставил ожог. Его ладонь была горячей. Настоящей. — Я вижу. — Он наклонился ближе, и теперь их лица были почти вровень. — Ты думаешь, я тебя просто мучаю? Думаешь, не замечаю? Алана не дышала. Веки дрожали, сердце грохотало так, будто сейчас вырвется наружу. — Я замечаю каждое твоё движение, Совицкая. Каждую каплю пота. Каждый раз, когда ты хочешь сдаться и не сдаёшься. Он провёл ладонью по её руке, медленно, обжигающе. — Думаешь, мне это легко? Смотреть на тебя и делать вид, что ты просто очередной игрок? И в этот момент он притянул её к себе. Не грубо, нет — уверенно. С силой, но бережно, как будто держал не человека, а пламя. Алана упёрлась руками в его грудь, но не оттолкнула, наоборот — пальцы сжались в ткань его худи. — Это всего лишь сон, — прошептала она, даже не понимая, зачем. — Тогда почему ты дрожишь? — шепнул он в ответ, скользя губами по её щеке, к уху. — Почему смотришь на меня так, как будто хочешь остаться здесь навсегда? Он был близко…слишком. И в этом сне её дыхание смешалось с его. Он был рядом, почти живой и в этом сне она позволила себе то, чего не могла бы позволить наяву. Она приподнялась на носках и коснулась его губ. Легко. Нерешительно. Он ответил. Не резко, не властно — а будто знал, что именно в этом сне у неё впервые нет боли. Только пульс и желание. И только когда он отстранился, прошептал: — Проснёшься — забудешь. А я останусь. Девушка проснулась резко — словно кто-то толкнул её изнутри. Сердце билось в груди гулко, будто бас-барабан. Сначала она ничего не поняла: темнота, тишина, а в воздухе ещё будто оставался чей-то запах — лёгкий, пряный, мужской. Лицо горело. Она села на кровати, глядя в одну точку, а потом резко провела ладонями по лицу. — Чёрт... — прошептала она. Из-под одеяла лениво выбрался Мартин — её пушистый кот-полутигр. Он потянулся всем телом, издал сонное мурчание и ткнулся ей в бок лбом, будто хотел сказать: “Снова эта твоя драма, да? Дай поесть.” — Ты не представляешь, что мне снилось, — пробормотала она, оглядывая комнату, будто надеясь, что всё это — просто остаток сна, ничего не было, никто не прикасался к ней так, будто она была важнее победы. Но воспоминания были слишком живыми. Тепло его ладони. Голос, шепчущий: «Я замечаю каждое твоё движение…» И поцелуй. «Господи. Это что вообще было?» — Алана встала, чуть не споткнувшись о тапки, и поплелась на кухню. Мартин за ней, как хвост, виляющий недовольной пушистой тенью. На кухне она включила чайник, залезла в шкаф за овсянкой и машинально насыпала в миску корм коту. Тот тут же принялся уплетать с таким видом, будто его держали в осаде трое суток. — Это был просто сон. Просто сон. Сон. — Она повторяла это, как заклинание, открывая окно и впуская в комнату свежий воздух. Город ещё просыпался — лениво, вяло, как и она сама. Но внутри что-то зудело. Беспокойство. Тепло. И, как ни пыталась она отогнать эти мысли, они возвращались. «Почему именно он? Почему не Матвей, не кто-то из тех, кто мягкий, добрый, светлый?.. Почему именно этот Бессмертных, с его вечно равнодушным лицом и холодной колкостью во взгляде?» Совицкая стянула с подоконника свой спортивный лонгслив, накинула его поверх майки, выпила кофе стоя и заставила себя выдохнуть. — Мы это забудем, Мартин. — Она повернулась к коту, тот лишь презрительно облизнулся. — Всё. Прекращаем. Голова — в игре. Кот флегматично зевнул. А Алана уже собирала волосы в высокий хвост и мысленно вытаскивала себя обратно в реальность. Потому что настоящая игра начиналась не во снах, а на паркете. Шум ключей в замке раздался неожиданно, заставив девушку обернуться. Щелчок, короткая пауза — и дверь мягко открылась. — А я думала, ты ещё спишь, — раздался знакомый голос. Тёплый. Любимый. — Мам?! — Алана выронила ложку в чашку, шумно отодвинула стул и кинулась в коридор босиком. В дверях стояла она — высокая, стройная, с чуть растрёпанными каштановыми волосами, в пальто, с рюкзаком через плечо и чемоданом, который еле протащила за собой в прихожую. Глаза блестели, щеки слегка порозовели от холода. — Вернулась на сутки раньше, — женщина улыбнулась, и её руки тут же обняли дочку, крепко-крепко, как в детстве. — Господи, мам… — девушка прижалась к ней щекой. — Я так скучала. Как прошло? Всё нормально? Ты устала? — Скучала — это хорошо. А вот то, что у тебя под глазами чёрные круги, — это плохо, — с доброй строгостью сказала мама, заглядывая ей в лицо. — Ты опять ночами не спишь? — Не из-за бессонницы… просто… — она замялась, вспоминая сон. Лицо вспыхнуло. — Сложная неделя. Тренировки. Универ. Всё сразу. — Расскажешь за завтраком, — мама сняла пальто, поставила чемодан в угол и тут же пошла на кухню, будто не уезжала вовсе. — А я соскучилась по нашей еде. Господи, даже твоя невкусная овсянка сейчас кажется божественной. — Эй! — Алана засмеялась, — я уже почти умею готовить. Иногда. Мартин, уловив новый запах, прибежал в коридор и сразу же втерся в ноги маме. — А этот пушистый предатель даже не заметил, что меня не было, — мама присела, почесала кота за ухом. — Ну здравствуй, мой маленький обжора. В квартире сразу стало как-то теплее. Уютнее. Без неё, конечно, тоже было нормально, но с ней — всё было по-настоящему. Как будто дом наконец снова стал домом. Они устроились на кухне. Мама заварила чай с мёдом и лимоном, как всегда. Алана болтала без умолку — о новом расписании в универе, о команде, о первой разминке, даже о том, как промазала восемь бросков подряд, но имя «Ваня Бессмертных» ни разу не сорвалось с её уст. — Так… — мама прищурилась, глядя на неё поверх чашки. — А парень у тебя за эти недели появился? — Что? Нет! Конечно нет, — русая фыркнула, но слишком резко. Щеки вспыхнули. — С чего ты взяла? — Ты с утра как будто с луны свалилась. Такая… летающая. Задумчивая. И румянец. — Это ты себе надумала. — Я тебя, доча, знаю лучше, чем ты думаешь, — мама улыбнулась с какой-то лукавой нежностью. — Ну ничего, не торопись. Главное — не спеши делать из парня вселенную. «Слишком поздно», — пронеслось у Аланы в голове, но вслух она ничего не сказала. Они ещё немного посидели, попили чай, и мама отправилась спать в свою комнату, усталая после дороги, а Алана снова осталась одна, в тишине кухни. Посмотрела в окно. Там блекло расцветал новый день.

***

Алана вышла из подъезда, захлопнула за собой дверь и на секунду остановилась. Воздух был ещё прохладным, в нём чувствовалась весна — та самая первая, нерешительная, в которой больше надежды, чем тепла. Асфальт блестел после ночного дождя, на капоте припаркованных машин лежали россыпи мелких капель. Она вдохнула полной грудью. Сегодня не было основной тренировки, по этому, она шла прямиком в университет. На плече — рюкзак с лекциями, в голове — остатки сна и разговор с мамой, а где-то глубоко внутри… что-то непонятное. Как будто весь мир стал немного громче, чуть ярче, но и опаснее. Как будто каждый её шаг теперь кто-то оценивает. «Ты с утра как будто с луны свалилась», — вспоминались слова мамы. А может, и правда с луны. Потому что именно там, в той бесконечной тишине сна, её коснулись так, как не касался никто раньше. Алана поправила наушники и включила музыку. Барабаны в ритме хип-хопа заглушили мысли, а под подошвами зазвучал мокрый тротуар. Она шла быстро, целенаправленно, лавируя между людьми, у которых были свои цели, свои маршруты. Университет — это был её второй фронт после зала. Здесь не нужно было попадать в кольцо, но нужно было попадать в суть, в дедлайны, в графики, в группы. Группа у неё была шумная, вечно перешёптывающаяся. С друзьями она держалась хорошо, но немного в стороне, как будто сама себя охраняла. Сегодня пары начинались позже, но она всё равно шла пораньше — ей было нужно быть в движении, дышать, идти вперёд, иначе внутренний прессинг сожрёт её. Она зашла в здание корпуса, где стоял густой запах старых батарей, кофе из автомата и чужих духов. Где-то в коридоре кто-то смеялся, кто-то жаловался, кто-то заучивал материал в последний момент, ходя кругами с учебником в руках. Алана взяла себе какао — хоть это и был сахар, но иногда она позволяла себе слабость. Села на подоконник у окна, закинула ногу на ногу и просто смотрела на улицу. Снизу шли люди, машины медленно катились по дороге, а она думала. О Ване. О том, как он сказал «Не так…», подошёл, накрыл её руки своими, и кольцо будто стало ближе. О взгляде, в котором появилось нечто другое — не равнодушие, не презрение. — Эй, Совицкая, ты с этой планеты? — знакомый голос выдернул её из мыслей. Рядом стоял Илья, один из её одногруппников, жуя круассан. — Пара через пять минут. Пошли? — Иду, — улыбнулась она и спрыгнула с подоконника. Надев маску спокойствия, Алана вошла в аудиторию, полную голосов, света и текста. Но в груди, глубоко, уже бушевал другой сюжет. Здание университета, старинное, с лепниной и высокими потолками, в себе несло странную, тягучую атмосферу. Будто стены здесь впитывали каждую эмоцию студентов — страх перед сессиями, усталость от бессонных ночей, влюблённые взгляды, пересекающиеся в коридорах, и нервные смешки перед контрольными. Аудитории были разными — просторные с амфитеатром и маленькие, душные, где воздух тяжёлый, как сама философия, которую преподавали. В одной из них девушка просидела почти три пары — лекция по политологии, семинар по праву, потом снова лекция, теперь уже по аналитике. Она сидела у окна. Почти всё время — у окна. Там можно было наблюдать за жизнью — за тем, как кто-то курит на крыльце, кто-то обнимается, кто-то ругается по телефону. Она водила ручкой по полям конспекта, делая наброски баскетбольных кроссовок, как будто её руки отказывались думать о Конституции. — Совицкая, ты с нами? — преподаватель поднял бровь, уставившись на неё. — Да! Простите, — она выпрямилась, и, к счастью, её не стали гонять по материалу. Когда пары закончились, она, вместо того чтобы идти домой, снова свернула в сторону спортивного зала. Её ноги уже знали дорогу сами. Как будто магнит внутри неё снова тянул к кольцу, к мячу, к тем линиям на паркете, которые стали её спасением. Внутри было почти пусто. Только в углу пара ребят из другой группы что-то обсуждали возле скамейки. Тренер, похоже, ещё не пришёл, и зал дышал тишиной. Алана переоделась в раздевалке быстро, как будто боялась, что пока она медлит, всё исчезнет. Она вышла на паркет. Мяч — в руки. Шаг. Один, второй. Потом — бросок. Не попала. Бросок. Почти. Снова. Она была так погружена в ритм, что не сразу заметила, как в зал кто-то вошёл. Слышно было только, как резко щёлкнула дверь, и в воздухе чуть изменилось давление. — У тебя слишком напряжены плечи, пятый раз тебе это повторяю,— раздалось сзади. Она обернулась. Ваня стоял в дверях. В спортивной кофте, с капюшоном на голове, с бутылкой воды в руке. Его взгляд был всё такой же холодный — или просто контролируемый, сдержанный. Но голос звучал по-другому. Без издёвки. — Опять одна? — спросил он, медленно подходя ближе. — Или ты теперь живёшь в этом зале? — У тебя же тоже ключ есть, — усмехнулась она. — Значит, не одна. Он подошёл ближе, остановился на границе трёхочковой. — Бросай, — коротко сказал он. Она снова заняла позицию. Взяла мяч. — Не дави плечами. Прямее запястье. — Бросай снизу, не из-за головы. Она сделала бросок. Мяч отскочил от кольца. — Плохо, — тихо сказал он. — Дай сюда. Он встал рядом, взял мяч и без лишних слов задал идеальную дугу — мяч прошёл в кольцо мягко, как будто не касался ни одного препятствия. Потом подошёл к ней ближе. — Руку вот сюда. Не жми локоть. И стойка… ты на передней части стоп, как будто хочешь убежать. Баскетбол — это не бегство. Она пыталась сосредоточиться. Но его голос был слишком близко. Его дыхание. Его рука, скользнувшая по её локтю, чтобы поправить положение. «Баскетбол — это не бегство…» — повторилось у неё в голове. А может, для неё это и было бегством. Только она не знала — от чего. — Пробуй ещё, — тихо сказал он. Она бросила, мяч попал в кольцо, он кивнул. — Лучше. Алана перевела дыхание. Он отошёл, но не слишком далеко, а в груди — снова это странное чувство. Как будто она сделала что-то большее, чем просто бросок, как будто они оба сделали. Девушка стояла, обхватив мяч, чувствуя, как по рукам всё ещё ползёт остаточное тепло — от броска, от его руки, от его взгляда, который задержался на ней чуть дольше, чем следовало. Ваня молчал, но смотрел. Он присел на скамейку, вытянул ноги вперёд, сцепил пальцы в замок. Линия чёлки закрывала половину его лица, но одна бровь — тень эмоции — всё же выдавалась наружу. — Ты же знаешь, что у тебя мало шансов, — сказал он наконец, почти устало, без злобы. — Да. — Она подняла глаза, уверенно, несмотря на тяжесть усталости. — Но у меня они есть. Он усмехнулся — не злобно, не хищно. Просто с каким-то странным удивлением, будто не ожидал от неё таких слов. Парень потер шею, потом снова посмотрел. — Я сначала думал, что ты будешь очередной красивой историей о «девочке, которая решила». А потом уйдёшь, когда поймёшь, как больно бывает от падений. — Может, и уйду, — пожала плечами она. — Но не раньше, чем попробую. Он кивнул, будто принял ответ. На секунду между ними зависла тишина — почти ощутимая, как пауза перед сиреной в конце игры. — Поехали, — сказал он вдруг. — Что? — Кроссовки. Ты же всё время пялилась на них в телефоне. Nike Zoom Freak, седьмая модель, бело- зелёные, с золотым логотипом. Ты же о них мечтаешь? Она моргнула, не веря своим ушам. — Ты… — Я не слепой, Совицкая, — он встал. — Пошли. Только без истерик, я не собираюсь тебе их покупать. Просто посмотрим. Развеяться. *** Машина Вани стояла у бокового входа, почти незаметно. Чёрная, блестящая, будто созданная для поздних осенних вечеров и быстрых поворотов. Она села внутрь, аккуратно, как будто боялась испачкать сиденье собой и баскетбольной усталостью. Он молчал почти всю дорогу. Только музыка играла — что-то атмосферное, глухие биты и синт, как пульс, спрятанный в басах. Алана смотрела в окно, потом украдкой — на него. Его профиль в свете фонарей становился резким, почти скульптурным. Он тоже её краем глаза видел. И улыбнулся чуть-чуть, как будто невзначай. — Думаешь, подойдут тебе зелёные? — спросил он, не отрываясь от дороги. — Думаю, я в них прыгну выше. — Осторожнее, а то ещё поверю. И снова — пауза. На радио началась новая композиция, чуть громче, будто подчёркивая молчание. — Только не влюбляйся, Бессмертных, — шепнул он себе, незаметно, чуть слышно, но в машине прозвучало ясно. Он думал, она не услышит. Но она уловила — по движению губ, по короткому замиранию. Он взглянул на неё краем глаза. Она делала вид, что ничего не слышала. Только кончик уха предательски порозовел.

***

Они вошли в магазин, где воздух пах новыми тканями и резиной. Алана чуть замедлила шаг, будто боялась наступить на пол слишком громко — как в храме. Полки с кроссовками поднимались вдоль стен, выстроенные как витрины артефактов. Свет пробегал по лакированным корпусам, отражался в подошвах и металлизированных вставках, создавая впечатление чего-то почти нереального. Ваня шел первым. Уверенно, привычно. Он знал, куда направляется. Подошёл к полке с Nike, махнул ей рукой, не оборачиваясь: — Твои? Она остановилась перед кроссовками, зелёным, с изогнутым золотым логотипом. Они светились, как пламя в тёмной комнате. Рука сама потянулась, провела по гладкой коже, ощутила текстуру, мягкость языка, и в груди защемило — до странного, детского восторга. Она даже не заметила, как улыбнулась. — Примерь, — бросил он, опускаясь на сиденье напротив. Его голос был непринуждённым, но взгляд не отпускал её. — Просто так? — Ты же не собираешься брать их на авось? Мы тут ради дела, Совицкая. Она села. Сняла свои изношенные кроссовки, чувствуя, как от неё пахнет потом, усталостью, тренировкой. На секунду стало неловко, но Ваня ничего не сказал. Только смотрел, как она зашнуровывает новые. Когда девушка встала, пол внезапно показался мягче, а мышцы ног — сильнее. Она медленно пошла вперёд, раз-два — и в прыжке подлетела вверх, задевая пальцами воздух над собой. Лёгкость. Мгновенная, почти нечестная. — Ну? — Ваня усмехнулся. — Минус сорок шесть сантиметров до кольца. — Ты запомнил мои цифры? — спросила она, удивлённо. — Я всё запоминаю, — ответил он просто. Она встала перед зеркалом. Новые кроссовки смотрелись на ней, как будто были частью её с самого начала. Яркие. Смелые. Такие, что сложно не заметить. Такие, как она хочет стать. — Возьмешь? — спросил он. — Пока нет. — Она опустила глаза. — У меня нет… — Я и не предлагал купить, — перебил он, мягко, но твёрдо. — Просто запомни, каково это — стоять в них. Запомни это чувство, когда кажется, будто ты уже играешь в финале. Она посмотрела на него. Долго. Потом медленно села, сняла кроссовки и аккуратно поставила их обратно на полку, как будто возвращала что-то драгоценное на место. Они вышли из магазина в почти ночную Москву. Город гудел. Свет фонарей плавал на лужах, трамваи медленно ползли мимо. — Спасибо, — сказала она, когда они подходили к машине. — За что? — За то, что не смеялся, когда я прыгнула, как слониха. — Ты всё равно попадёшь в основу, — ответил он. — Я просто хочу быть рядом, когда ты это поймёшь.

***

В машине было тепло. Тишина между ними теперь казалась уже не неловкой, а какой-то… хрупкой. Уютной. Как если бы любое слово могло нарушить хрупкий баланс, нарушить дыхание этого вечера. Ваня вёл машину, не торопясь. Город за окном двигался в свою вечную хореографию: красный, зелёный, огни витрин, мокрый асфальт, отражения. Радио играло тихо, почти на фоне, а Совицкая смотрела в окно и думала о том, как странно быстро к нему привыкаешь. К этим редким словам, к косым взглядам, к манере держать руль одной рукой, но перед перекрёстком она вдруг встрепенулась: — Подожди, не к дому. Мне нужно на Столешников. Там… — она замялась. — Меня ждёт Матвей. Пауза была ощутимой. Как будто всё электричество в машине на секунду сдохло. Парень не посмотрел на неё сразу. Он только чуть сильнее сжал руль, мышцы на кистях будто бы закаменели. Веки опустились, словно он вот вот заснет, потом кивнул, сухо. — Понял. И свернул. Теперь тишина стала другой. Режущей. Русая чувствовала, как изменилась атмосфера. Как будто между ними появился незримый стеклянный барьер. Он не был злым. Но холодным — да. Очень. Даже кондиционер в салоне не дул так ощутимо. Она украдкой посмотрела на него. Профиль — всё тот же идеальный. Но челюсть была сжата, пальцы на руле напряжены, а губы сжались в одну прямую линию. — Мы просто друзья, — сказала она после паузы, не зная, зачем вообще говорит это. Ей вдруг захотелось снять это напряжение, вернуть ту лёгкость, что была ещё пятнадцать минут назад. — Он хотел показать одну кофейню. Говорит, там делают лучший какао в Москве. — Ммм, — только и ответил он. Без интонации. Будто отметил про себя и положил в долгий ящик. На мгновение она захотела отменить встречу. Просто сказать: "Знаешь, поехали ко мне домой". Или: "Останемся в машине ещё немного, помолчим". Но слова застряли где-то на дне горла. Ваня подъехал к обочине. Столешников переулок сиял огнями бутиков, пахнул кофе, парфюмом и лёгкой прохладой. Он припарковался и выдохнул: — Не забудь о тренировке завтра. В семь. — Буду. — Она уже тянулась к ремню, но задержалась. — Вань… Он посмотрел на неё. И впервые — не сквозь, не мимо, а прямо. Внутрь. — У тебя есть две недели, чтобы доказать всем, что ты не случайна. — Его голос стал тише, но твёрже. — Но главное — не мне. Себе. Поняла? — Поняла, — выдохнула она. — Ну и отлично. Удачного какао. Он даже слегка усмехнулся. Но глаза его уже были где-то далеко. Алана вышла, хлопнула дверцей, и машина почти сразу тронулась с места. Без сигнала. Без прощания. Без взгляда назад. Она стояла на тротуаре с чувством, что будто бы проиграла матч, которого не было. А потом медленно развернулась и пошла к Матвею, будто во что-то втягиваясь — сама не зная, зачем.

***

Москва снаружи была красивой. Слишком красивой, слишком шумной, слишком живой для того, что происходило у него внутри. Бессмертных ехал быстро. Не нарушая, но как на автопилоте. Фары выхватывали мокрый асфальт, проезжие части, силуэты прохожих, которые шли по своим делам, не подозревая, что внутри этой машины разрывается целый мир. Он не знал, куда едет. Просто крутил руль, как будто пытался выжать из дороги ответ. Или, наоборот, убежать от него. Матвей. Имя вспыхивало в голове, как звоночек на тренировке. Назойливо. Словно гул в ушах после удара мячом в висок. Он знал, что у них что-то было. Или начиналось. Матвей не был плохим. Но он был не он. "Какао," — ехидно отозвался внутренний голос. — "Ну конечно. Чего же ещё ждать? Он ещё и булочку ей, небось, купит. С корицей." Он хмыкнул сам себе, резко повернул направо. Руль скрипнул. Машина юзом вышла на пустую улицу. «Вот она сидит с ним, улыбается. Как тогда — когда выбирала те грёбаные кроссовки. Смотрит на него снизу вверх. Пальцами крутит стакан. Говорит тихо, почти смеётся. А он, конечно же, слушает. Конечно же, запоминает.» Тяжесть в груди была будто от гантели на солнечном сплетении. Холодная, невыносимая. — Дура, — тихо выдохнул он в пустоту. — Я же... я тебя ненавижу Он остановился у знакомого здания. Двор. Старая вывеска. Металлическая дверь, которую нужно чуть подтолкнуть бедром. Зал. Пустой. Тёмный. Родной. Он включил свет частично. Только над кольцом. Пусть остальное останется в тени. Ваня медленно подошёл к стойке с мячами, взял свой. Тот самый, с потёртым краем и лёгким следом от белой краски. Бросил. Попал. Снова. И снова. Раз — точно. Два — идеально. Три — удар о кольцо. — Сука. — Шепотом. Злость. На себя. На неё. На эти мысли. На всё. Он отбросил мяч, сел прямо на паркет, откинулся на спину. Сердце грохотало, будто пыталось выбраться наружу. *Она не твоя. Не думай. Это просто игрок в команде.* Но он помнил, как она прыгала в примерочной. Как сжала пальцы, когда примерила кроссовки. Как смотрела в зеркало — с тем выражением, которое нельзя подделать. Как будто впервые в жизни почувствовала себя стоящей чего-то. — Только не влюбляйся, Бессмертных, — прошептал он, глядя в потолок. — Ни за что. Но внутри уже всё пошло по наклонной. Глубоко. Обратного пути, казалось, не было. Он встал. Молча. Медленно подошёл к мячу, поднял, закрутил на пальце. Удар — кольцо — щелчок. И вновь в тишине зала раздалось глухое эхо ударов мячей, как будто сердце пыталось забить мяч обратно в реальность.

***

Улица в центре была подсвечена мягким жёлтым светом фонарей. Листва на деревьях колыхалась, шурша прохладой весеннего ветра. Машины проезжали мимо, а Алана стояла у витрины кофейни, немного кутаясь в лёгкую куртку и машинально проверяя телефон. Матвей появился из-за угла, как обычно — легко, с ленивой полуулыбкой и руками в карманах. На нём была чёрная худи, капюшон спущен, волосы чуть растрёпаны, как будто он только что вылез из постели, хотя, скорее всего, так и было. — Замёрзла? — спросил он, подойдя ближе. — Немного, — ответила Алана и, сама того не осознавая, чуть улыбнулась. — Но я терпеливая. — Это я уже понял, — кивнул Матвей и открыл перед ней дверь в кофейню. — Пойдём. Какао и булочка с корицей ждут свою героиню. Они вошли в помещение, где пахло книгами, кофе и чем-то уютным, будто домом из детства. Он заказал, не спрашивая — видимо, запомнил ещё с того самого утра. — Ты как? — спросил он, когда они уселись за угловой столик у окна. — После тренировки. — Выжила, — пожала плечами девушка. — Но с трудом. — А капитан всё так же прелестен, да? — Если под «прелестен» ты имеешь в виду «вреден, как яд и холоден, как лёд» — то да. — В точку. — Он усмехнулся. — Но это даже забавно. Ты первая, кто умудрился выбить у него эмоции. Она опустила глаза, обвела пальцем край стакана. — Не знаю, стоит ли этим гордиться. Он смотрит на меня так, будто я должна исчезнуть. — Может, он просто не знает, как ты остро стреляешь глазами, когда сердишься, — хмыкнул Матвей. — Может, у него слабость к опасным. Алана рассмеялась — по-настоящему, без натянутости. Её смех был звонким, с лёгкой хрипотцой. Он вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем надо. — А ты чего хотел? — спросила она, когда напитки остались на донышке. — Просто какао? — Нет, — честно сказал он, откидываясь назад. — Просто увидеть тебя. Молчание. Тёплое, почти неловкое, но приятное. Она не знала, что сказать, потому что... ну, это было приятно. И неожиданно. — Мне с тобой спокойно, — добавил он тише. — Ты не носишь маску. Ты — это ты. Даже когда страшно, даже когда злишься. Она посмотрела в его глаза. Там не было пафоса. Только тепло. — Матвей... — Не бойся. Я не прошу ничего. Просто хочу быть рядом. Пока ты не решишь, что хочешь чего-то ещё. Или не хочешь. Мне и так хорошо. Алана кивнула и впервые за долгое время — без напряжения, без страха — позволила себе немного расслабиться. Немного отпустить. Они вышли из кофейни через час. Воздух был свежим, ночь — тёплой. Он не спросил, провожать ли её. Просто пошёл рядом и она не возражала. Они шли по пустынной улице, усыпанной мокрой брусчаткой, по которой лениво отбивался звук их шагов. Центр был почти безлюден, будто город устал от людей и дал себе выходной. Ни машин, ни суеты — только редкие витрины, отражающие их, как в зеркале. Матвей шёл чуть впереди, будто проверяя путь. Алана шла рядом, в кармане сжала телефон — без мыслей, просто так, для ощущения, что держит себя в руках. — Вот ты говоришь, у вас в команде Ваня всех прессует, — начал он, ковыряя палочкой маршмеллоу из стаканчика с какао, — а в детстве у него было лицо ангела. Я помню, мы играли в одном лагере. Девчонки тогда ему открытки писали. — Ты шутишь? — Абсолютно. Он выглядел как потерявшийся щенок. С огромными глазами. — Не верю, — фыркнула Алана. — Он, наверное, с пелёнок хмурился. — Это уже в пубертате началось. С возрастом он стал как морская вода — красивый, но вечно холодный. — А ты? — она посмотрела на него искоса. — Ты каким был? — Я? Я был очень занудный. Всё по правилам. Пока однажды не съел чужую жвачку из-под стола. Алана захохотала. — Фу, Матвей! — Зато после этого меня невозможно было остановить. Я сорвался с катушек — начал доску мылом мазать, звонить училке со случайных номеров... — Сумасшедший. — Ну, может, я просто ждал, пока кто-то со мной пойдёт по этим катушкам. Она замолчала, глядя вперёд. Ветер чуть тронул её волосы, и Матвей вдруг замедлил шаг, разглядывая, как пряди закрутились у неё на шее. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — спросил он. — Когда сплю. Иногда. — Мне кажется, ты из тех, кто даже во сне делает растяжку. — Ну, в последний раз там вообще капитан мне тренировки проводил. — Прям во сне? — Прям. Только не было ни баскетбола, ни зала. Просто... — Просто он? Алана чуть нахмурилась. — Да. Только он. Матвей молча кивнул. Он не ревновал или, может, ревновал, но не показывал. Было в нём что-то взрослое — не по возрасту, а по отношению к людям. Он умел держать себя. И умел отпускать. — Пойдём, — сказал он. — У меня есть идея. Они свернули в маленький сквер, где стояли автоматы с жвачками, облупленные лавки и заросшие клумбы. В самом углу — старое колесо обозрения, не работающее лет десять. Он закинул руки за голову, облокотился на столб и огляделся. — Это моё любимое место. — Серьёзно? — Угу. Потому что здесь никто не орёт. И можно молча сидеть и плевать в воздух. — Ты романтик. — Я — реальный пацан. Романтики — это те, кто дарит розы и пишет стихи. А я просто хочу, чтобы ты посидела тут со мной. Потому что с тобой не надо быть кем-то ещё. Она не ответила. Просто села рядом. Ветер шевелил ветки, и было так просто — просто быть. — Спасибо, что позвал, — сказала она чуть позже, когда тишина потянулась. — Спасибо, что пришла. И что не влюбилась в капитана. Она усмехнулась. — Да больно он мне нужен. — Тоже верно. — Может, мне просто интересно, что там в глубине. — Там? Там эхо и стенки изо льда. Лучше не лезь. — Хорошо…постараюсь… И он посмотрел на неё — немного грустно, немного с теплом — и понял, что ей надо время. И он даст. Но даже если в этой истории его место — это просто быть рядом, он останется, потому что Алана Совицкая была из тех, кто меняет воздух вокруг и таких просто так не отпускают. Они дошли почти до самого дома. Асфальт светился от недавнего дождя, отражая слабый свет фонарей. Капюшон её пальто был наброшен на волосы, а лицо светилось от усталости и — чего-то ещё. Неуловимого, как лёгкое послевкусие. Матвей шёл рядом, слегка повернувшись к ней. Он не говорил, но чувствовалось — он о чём-то думает. Какая-то внутренняя борьба происходила в нём, как будто он спорил с собой по тихому, не отвлекая её. Девушка вдруг остановилась и указала на свет в окне второго этажа. — Это моя комната. — Круто, — кивнул он. — Вместе с балконом балконом. Можно будет лазить. — Зачем тебе лазить? — Ну, вдруг захочется романтики. Как в кино. Я с гитарой, под окном, ты выглядываешь в пижаме... — А я лью на тебя воду с балкона? — Тоже вариант, — усмехнулся он. — Главное, что выглядываешь. Парень подождал, пока она повернётся к двери. Но она стояла, не спеша уходить. — Матвей... — М? — Ты ведь знаешь, что это всё — странно. — Уточни. — Ну... ты, я, капитан, с ледяным ебальником, тренировки, сны... Мне кажется, я в каком-то сериале живу. Только не знаю, какой у меня жанр. Он смотрел на неё долго. Тихо. Пальцы его машинально перебирали что-то в кармане — возможно, зажигалку или монету. Потом он шагнул ближе. — Если жанр хороший — я останусь в нём. Даже если мне отведена роль второстепенного героя с удачным таймингом. — Глупый ты. — Ну так ты меня выбрала — не забудь. Она вдруг сделала шаг вперёд и обняла его. Не как влюблённая, не как девушка — просто как человек, которому нужен был кто-то тёплый. Кто-то, кто бы не требовал и не лез в душу, но был рядом. Он не двигался. Только ответил крепко, будто в этом объятии тоже был нуждающийся. — Если что... — сказал он, — я буду под твоим балконом. Даже если ты меня прогонишь. Я всё равно приду. — Хорошо. Только не ори ночью. Мартин боится. — Кто такой Мартин? — Мой кот. Он альфа в этом доме. Они оба улыбнулись, потом она махнула рукой, как будто легко, и поднялась по ступеням. У двери она оглянулась. Матвей стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждый штрих её силуэта. — Спокойной ночи, — сказала она. — Не верю в неё, — ответил он, — но для тебя — пусть будет. И он пошёл. Не торопясь. Не оборачиваясь, а она ещё долго стояла у двери, глядя на пустую улицу. В квартире было тихо. Не гробовая тишина, а уютная — та, что появляется, когда стены помнят тебя, принимают и не требуют ни слова. Алана закрыла за собой дверь, сняла кеды, повесила пальто и на мгновение прислонилась лбом к прохладной поверхности. Сердце ещё стучало от вечерней прогулки с Матвеем — не громко, но как будто с придыханием. Из кухни доносился мягкий голос: — Это ты, зайка? — Да, мам. Женщина сидела за столом, укрывшись пледом и с чашкой облепихового чая. Девушка удивилась — обычно мама приезжала с командировок измотанная, а сейчас её глаза были живыми, тёплыми. — Устала? — спросила она, отодвигая вторую чашку к краю стола. — Сделать тебе чаю? — Ага… только без мёда, — кивнула Алана и села напротив. — У меня сегодня был странный день. — Всё ещё команда этих парней? — Да… и тренировки, и универ, и прогулка, и... — она опустила взгляд в стол. — Всё сразу. Мама посмотрела на неё, будто сквозь. — Ты взрослеешь, — тихо сказала она. — Это когда всё сразу. Алана улыбнулась — устало, но искренне. — Мне иногда кажется, что я не справлюсь. — А мне иногда казалось, что ты никогда не станешь пить чай без сахара. Но справляешься. — Не сравнивай баскетбол с сахаром, мам. — Почему бы и нет? Оба делают тебя такой счастливой. Они засмеялись. Этот смех был как чистая вода после долгого бега. Мартин запрыгнул на подоконник, лениво потянулся и фыркнул. — Даже он сегодня ведёт себя подозрительно спокойно, — сказала Алана. — Наверное, чувствует, что ты измучена. Пойди, отдохни, доча. Завтра опять эти... как ты их называешь? — Баскетбольные дебилы. — Вот-вот. Чтобы быть с дебилами — надо спать. Дочка поцеловала маму в щёку, налила себе воды, на цыпочках прошла в комнату, бросив рюкзак возле кровати. Ваня, Матвей, тренировки, проклятые кроссовки, сны… всё это закружилось в голове, как чёртова карусель. Но под пледом, с Мартином, который тут же улёгся у ног, всё отступило. Она включила тихую музыку. Где-то под кожей пульс ещё ощущал взгляд Вани. Но голос Матвея звенел ближе. Между ними — целый день. А впереди... Кто знает?