рикошет

Утро было слишком тихим для такого дня. Она проснулась до будильника — глаза открылись резко, будто её вытолкнули из сна. Ни ленивого потягивания, ни желания остаться в постели ещё хоть минуту. Всё внутри было собрано в тонкую, натянутую нить, как струна. Она даже не почувствовала усталости, хотя тело после тренировки и поздней встречи с Матвеем ныло, как будто по нему прошёлся ток. Алана ехала в съёмочную студию одна. За окном медленно таяла серость города, расползалась по стёклам, смешивалась с жёлтым светом фонарей, ещё не выключенных полностью. Машина скользила по улицам, как стрела, — быстро, точно, без права на поворот назад. Внутри, под курткой, она была одета по-простому — чёрные трикотажные штаны, топ, и капюшон надвинут на глаза. Никто бы и не подумал, глядя на неё, что она едет подписывать первый рекламный контракт с одним из самых жадных до таланта брендов — не то NIKE, не то PUMA, даже она ещё не запомнила, но как только ступила на порог студии — всё изменилось. Её встретили почти как знаменитость. Ассистент в чёрной футболке подскочил моментально, предложил кофе, воду, принес расписание съёмок. — Вы сегодня в двух образах, — заговорил он с лёгкой дрожью в голосе, будто боялся показаться неуважительным. — Один — "арена", второй — "уличная". Алана только кивнула. — Где гримёрка? Когда она вошла в неё и увидела своё отражение в огромном зеркале, на мгновение замерла. Это была совсем другая Алана. Та, которая перестала плакать ночью. Та, которая закрыла сердце на цепь и выбросила ключ. Визажистка — худая женщина с чёткими линиями на лице — подошла почти бесшумно, жестом пригласила её сесть. — У тебя очень выразительные скулы. И глаза. Работать с такой кожей — подарок. Алана не ответила. Она смотрела в зеркало, будто через него — в другого человека. Через час всё было готово. Первая сцена — зал, спорт, напряжение. Она одета в чёрный топ с открытыми плечами, мокрые волосы будто после тренировки, на лице капли "пота", созданные визажистами. На камеру она двигается резко, без колебаний: бег, прыжки, выброс мяча — всё это она умеет делать не на показ, а на выживание. — Глаза! — кричит режиссёр. — Больше огня, Алана! Дай миру понять, что он тебе должен. Она смотрит в объектив так, будто разговаривает с каждым, кто когда-либо сомневался в ней. Вторая сцена — городская улица. Граффити, бетон, свет прожекторов. На ней короткий топ, свободные спортивные штаны с низкой посадкой, и всё в её облике — вызов. Она держит мяч в руке, как оружие, как обещание боли. Поворачивается в полоборота, смотрит в камеру с ухмылкой. — Снято! — слышится голос. — Это оно. Это тот кадр. После съёмки Алана осталась одна на фоне декораций. Все разошлись — команда уже собирала технику, кто-то вышел покурить. Она осталась с мячом в руке, стоя среди искусственного света, в декорациях, которые ей не казались фальшивыми. Потому что вся она — теперь реклама. Проданная легенда. Но не сломленная. Сзади послышались шаги. Она обернулась — ассистент снова стоял с блокнотом. — Они хотят подписать с тобой долгосрочный контракт. Сказали, что ты — «неприрученная энергия». Это их цитата. — Неприрученная? — усмехнулась она. — Им понравится то, что я сделаю дальше. И ушла, не прощаясь.

***

Вечернее небо было густым, как чернила. Улицы растягивались в струны света, отражаясь в мокром асфальте, и Алана впервые за весь день позволила себе расслабиться. Машина медленно свернула к её дому, и когда она вышла из такси, пальцы всё ещё дрожали — не от холода, а от перегрузки. День выжил её до последней капли, но внутри всё равно оставалось какое-то тяжёлое, упрямое напряжение, будто внутри сердца застрял ком — острый и пульсирующий. Она поднялась по ступеням подъезда, привычно достала ключ — и вдруг остановилась. На коврике перед дверью стоял букет. Нет. Букет — это слишком мелкое слово для того, что оказалось перед ней. Это была чёртова флористическая стихия. Высокий, с ног до пояса, упакованный в чёрную плёнку, стянутую матовой лентой, букет был будто выброшен из фильма, где у кого-то разрывается сердце на крупном плане. Красные розы, не банальные, а тёмные, почти бордовые, с немного подрезанными стеблями и каплями влаги на лепестках, как будто их только что достали из дождя. Рядом никакой записки. Алана долго смотрела на него как на проклятие. Она взяла букет в руки — он был тяжёлый, пах терпко, влажно, густо, как запрет и почему-то — запахло ночью. Той самой. Его дыханием в темноте. Его пальцами на её коже. Его тяжёлым телом, жадным, злым, изголодавшимся. — Чёрт, — прошептала она, — ты ещё и романтик, мразь? Она открыла дверь, втащила букет в квартиру, поставила его на кухне, прислонив к стене, как щит. Он смотрел на неё, как немой свидетель, упрёк, напоминание или искупление — непонятно. Сняв пальто, Алана прошла в комнату, сбрасывая на ходу кроссовки. Волосы пахли съёмочной косметикой. Она выдохнула, медленно, тяжело и только теперь поняла, как сильно устала. Снова посмотрела на цветы. И сердце сжалось. «Ты злишься. Ты хочешь забыть. Но тебе понравилось. Ты же вся горела, когда он касался тебя. Когда говорил это всё, низко, грязно, будто не может больше держать в себе…» Она отвернулась, сжав кулаки. «Нет. Не сейчас.» Телефон остался в кармане пальто, и она не торопилась за ним. Если он написал — пусть горит в аду. Если не написал — тем более. «А если это был не он?» Эта мысль ударила по голове, как пощёчина. Она вернулась на кухню, открыла ленту букета, внутри — вложенная карточка. Пустая. Ни имени, ни инициалов, только белый прямоугольник, чистый как смех во лжи. — Ты, сука, издеваешься? — проговорила она вслух, бросив карточку на стол. Она упала, перевернулась и осталась лежать пустой стороной вверх и почему-то именно это больше, чем все цветы, чем молчание, чем отсутствие сообщений подкинуло ей пламя. Не злость. Ярость. Она бросила взгляд в зеркало напротив. В нём отражалась не уставшая девочка после съёмки. Там была женщина, которой больше никто не скажет, кем ей быть и как чувствовать. Алана усмехнулась. — Хорошо. Игру ты начал. Доиграем.

***

Квартира была тише обычного. Даже холодильник, казалось, замолчал — как будто знал, что если посмеет гудеть, она разобьёт его к чертям. Алана сидела на полу у дивана, босыми ступнями упираясь в тёплый паркет. В комнате горела только одна лампа в углу, отбрасывая длинную, вытянутую тень по стене. Букет всё ещё стоял на кухне, и от него пахло так, будто он впитался в воздух. В руках у неё был телефон. Экран светился пустотой, ни сообщений, ни звонков. Всё это становилось какой-то тупой насмешкой. Сначала он ломает её, прожигает взглядом, трясёт в себе так, будто теряет рассудок — а потом исчезает. Цветы, конечно, красиво, но если это извинение — то это слабость, а если это прощание — то это плевок, а она не была ни слабой, ни покинутой. Не собиралась быть. Алана долго смотрела на экран, как будто от этого зависело больше, чем она хотела признать. В голове ворочались обрывки: его рука на её затылке, тяжёлое дыхание в шею, его "твою мать, ты сведёшь меня с ума", его почти звериное рычание, когда он, как бешеный, толкал её к стене. Потом — молчание и этот букет. Она провела пальцем по экрану, открыла список контактов. Ваня. Он не подписан сердечком, не скрыт под кодовым именем. Просто "Ваня". Как что-то слишком близкое, чтобы притворяться, будто это не важно. — Сама же сказала, что всё, — прошептала она. — Сама же решила. Уверенная, сука, сильная, крутая, а сейчас сидишь и вдыхаешь запах сраных роз. Палец завис над экраном. Она хотела отбросить телефон. Хотела выключить свет, закрыть глаза, провалиться в тишину и раствориться в безразличие, но в груди ныло, как будто сердце упало в кислоту. Алана резко нажала на кнопку вызова. Тут же приложила телефон к уху, и сердце рвануло в горло, как будто кто-то дернул за него изнутри. Один гудок. Второй. Третий. «Ответь. Чёрт бы тебя побрал, ответь. Или не отвечай. Лучше не отвечай. Нет, ответь.» — Да? Голос, низкий, чуть хриплый, он не успел ещё отойти от сна или алкоголя. Он не сказал "привет", не спросил "ты?" — просто это "да", будто он знал. Ждал. Она промолчала пару секунд. Молчание звенело, как тонкая проволока, натянутая между ними. — Ты думаешь, что можешь вот так исчезнуть? — тихо, сдержанно, почти спокойно. — Отъебаться цветами и не сказать ни слова? Он не ответил сразу. Только тихий выдох. — Ты же не написала тоже. — Не я тебя трахала и не я потом извинялась молчанием, — голос дрогнул, но она продолжила, — а ты..Ты делал всё это. Словами. Руками. А теперь что? — Я не знал, что ты хочешь услышать. — Не пизди, — коротко, чётко. — Ты знал. Просто не решился. В трубке было молчание, тяжелое. — Я сходил с ума от тебя, — наконец сказал он. — Я боялся, что если скажу хоть слово, то сорвусь, снова, а это…это неправильно. — Это было охуенно, — выдохнула она. — Но да, неправильно.—Пауза.— И всё же ты прислал цветы. — Потому что не смог не прислать. Она вдруг почувствовала, как из глаз начинают течь слёзы. Не истерично, не больно, просто тихо, словно сливалась вся злость, напряжение, обида. — Я думала, ты исчез, — шепнула она. — А ты, оказывается, просто струсил. Он выдохнул. — Наверное, да. Я испугался, что если скажу правду, то всё будет по-настоящему. — А ты думаешь, это всё было не по-настоящему? — теперь уже с горечью. Он замолчал, потом тихо сказал: — Было. Каждая секунда. Каждый чёртов вдох рядом с тобой. Настоящее до боли. Она провела рукой по лицу, вытерев слёзы. — Тогда будь мужчиной, не исчезай и не прячься за букетами. — Хорошо, — тихо, — я приеду. Если ты разрешишь. Пауза. Она кивнула, хоть он и не видел. — Приезжай…но только без цветов. Он не бросил трубку — он её швырнул. Телефон отлетел на край кровати, чуть не соскользнув на пол, но Ваня уже не смотрел. Он встал, будто из-под него подожгли матрас. Руки дрожали — не от холода, от ярости, от страха, от жгучего желания, от того, что она сказала «приезжай». Он не верил, но услышал и этого было достаточно. Быстрым движением натянул чёрные джинсы, даже не потрудился застегнуть ремень, как шёл, так и шёл. Худи первую попавшуюся с пола набросил на плечи и не застегнул. Он будто горел изнутри, и ткань была ему не в помощь. — Так, ключи… ключи, сука, где… — Он обшарил тумбочку, нашёл, и в ту же секунду уже хлопал дверью. Спускался по лестнице бегом. Лифт к чёрту, времени нет. В голове только её голос, её злость, её почти сдавленные слёзы, этот чёртов букет, который он послал, как трус, и это: — Только без цветов. — Да, блядь, я понял, — выдохнул он, запрыгивая в машину. Завёл её с первого раза. Музыка заорала с колонок, и он с яростью выключил её. Пусть будет тишина, в голове и так орал ураган. Город был чёрный, ночной, с пустыми улицами. Он пролетал светофоры на жёлтый, перескакивал через полупустые полосы, не глядя, сколько там камер. Ему было плевать, он должен был увидеть её. Услышать. Прикоснуться. Он вспоминал, как она смотрела на него в раздевалке. Как злилась. Как выгибалась под ним той ночью, как будто жаждала сломать его к чёрту. И как потом, сегодня, в голосе её был лёд. И всё равно она позвонила. И всё равно сказала «приезжай». Он бил кулаком по рулю, когда на светофоре зажигался красный. Рвал воздух дыханием, будто не хватало кислорода. Сердце билось в горле. — Я приеду. Я приеду, слышишь, — говорил он сам себе. — Только, блядь, не закрывай дверь. Не закрывай сердце. Не говори, что передумала. Машина вильнула на повороте, он тормознул прямо под её подъездом. Выпрыгнул, не закрывая дверь, бегом по ступеням, по лестнице, звонок. Один. Второй. Кулак по двери. — АЛАНА! Внутри тишина и тут легкие шаги по ту сторону. Дверь молчала точно так же, как весь её чёртов подъезд — как весь этот долбаный мир, в котором вдруг стало слишком тихо. Он стоял, прижав ладонь к двери, чувствуя, как кожа на пальцах пульсирует. Его дыхание било в дерево, как будто могло выжечь дыру. — АЛАНА, — не крик, не шёпот, какое-то болезненное рычание. Он почти скулил.— Открой… ну пожалуйста. Я не могу, слышишь? Не могу стоять здесь. Не могу больше держать всё это в себе. Мне плохо, блядь. Без тебя мне ПЛОХО. Молчание. Он отступил на шаг, провёл руками по волосам, облокотился спиной о стену и скатился вниз. Прямо на холодный кафель, в этом идиотском подъезде, пахнущем пылью, сырыми куртками и хлоркой. Сидел, сжав зубы, висок пульсировал, сердце билось так, что, казалось, сейчас пробьёт грудную клетку изнутри и тогда он услышал. Щёлк. Едва уловимый звук замка, как в кино, как будто мир на секунду затаил дыхание. Он не встал, вскинулся. За одну секунду оказался на ногах. Дверь медленно, лениво приоткрылась. На три сантиметра. Может, на четыре. Из темноты выглянул её силуэт. Одна тонкая рука, белая, до плеча завернутая в плед. Лицо в тени. Только глаза — чёрные, уставшие, будто она не спала неделю и губы, плотно сжатые, с каким-то почти испуганным вызовом. — Я сказала «приезжай». Не «разбейся об дверь». — Её голос хриплый, будто бы она тоже выла до этого в подушку. Он не знал, что сказать. Просто стоял, глядя на неё и вдруг она открыла дверь шире, не до конца, но на столько, чтобы он увидел: она босая, в огромной чёрной футболке, по колено, скорее всего она было его. Без макияжа. Волосы в беспорядке и даже в этом виде или именно в нём она была самой красивой девушкой на этой грёбаной планете. — Ну чё, — сказала она. — Будешь стоять, как призрак? Или зайдёшь? Его будто порвало изнутри. Он шагнул вперёд, не налетел, не бросился шагнул, как в воду с головой и в ту же секунду она взяла его за худи и резко потянула внутрь. Хлопок двери прозвучал, как взрыв. Гулко, решительно, будто и дом, и стены, и всё пространство внутри приняли его — и теперь уже было поздно отступать. Они стояли друг напротив друга в тусклом коридорном свете. Она, слегка покусывая губу. Он в куртке, которую тут же сбросил, как будто она жгла. Он шагнул к ней. Она не отступила. Ваня остановился на полушаге, их тела почти соприкасались. Он смотрел в её лицо, ищущий, жадный взгляд, как у человека, умирающего от жажды. Её глаза тёмные, тяжёлые от бессонницы и злости не отводили взгляда. — Ты специально, да? — выдохнул он. — На тренировке… В этом… — он цыкнул языком, будто сам себе наступил на язык, —…в этом костюме. С этими движениями. С этим взглядом. Ты знала, что я смотрю. — Я всегда знаю, когда ты смотришь, — тихо бросила она, и уголок её губ дёрнулся, будто она едва удержалась от усмешки. — И именно поэтому… смотрю в ответ. Он засмеялся. Глухо, коротко, без радости. — Ты — невыносимая. — Ты — не справился. И в следующую секунду он сорвался. Прижал её к стене, не грубо — жадно. Как будто всё, что он держал в себе, вылилось одним движением. Его рука легла на её бедро, пальцы скользнули под край футболки, а рот нашёл её шею. Не поцелуй жадный вдох. Девушка вздрогнула, дыхание перехватило. Она не оттолкнула его прижалась. Ответила губами, ногтями в его плечи, телом, которое будто помнило его даже сильнее, чем она сама. — Думаешь, я просто играю? — прошептал он прямо в кожу под её ухом. — Думаешь, я не еду с ума от того, как ты смотришь на меня, как ты идёшь… как ты стоишь среди них всех и ни один, блядь, не имеет права подойти. Потому что ты моя. — Не твоя, — хрипло отозвалась она, но язык её тела говорил другое. Она провела ладонью по его груди, пальцами вниз, до живота, остановилась на ремне. — Я своя. — Лжёшь. — Возможно. Их губы столкнулись с яростью, с болью, с накопившейся похотью, от которой было жарко в висках. Он прижимал её к себе, будто боялся отпустить. Она отвечала — открыто, голодно, царапая ногтями его затылок, хватая за пояс, будто старалась удержать на земле, хотя обоих уже уносило. Он поднял её, она обвила его бёдра ногами, футболка поднялась вверх, тело обнажилось. Они прошли вглубь квартиры, не выпуская друг друга из рук неслись, как вихрь, как буря, как нечто необратимое. Но вдруг резко она оттолкнула его. Он почти потерял равновесие. — Больно? — спросила она тихо, без усмешки. Глаза в глаза. Голос обжигал. Он молчал. — Мне тоже было, — сказала она, уже холоднее. — Когда ты сидел в машине, говорил, как будто сожалеешь. Как будто я ошибка. И она пошла прочь, оставив его стоять посреди комнаты, охваченного жаром, который теперь жёг не тело, а горло, и грудную клетку изнутри. Бессмертных пошел за ней, она стояла в коридоре с открытой входной дверью, перед тем как уйти, он остановился, взглянул на неё с той самой ледяной, отстранённой холодностью, которую она ненавидела в нём больше всего и бросил: — Ты умеешь только трахать мозги, больше ни на что не годна. И ушёл. Дверь хлопнула так, что вздрогнули даже стекла в шкафу. Его шаги ещё звучали на лестнице — резкие, почти злые, будто он специально наступал тяжелее, будто хотел, чтобы она слышала, как он уходит. Совицкая стояла в коридоре босая, в одной его футболке, волосы растрёпаны, щеки вспыхнули от стыда и унижения, в груди пустота, словно он вытащил сердце, раздавил и ушёл, даже не оглянувшись. Так просто, так быстро, так жестоко. Она не сразу поняла, что произошло. Сначала внутри всё будто онемело. Пауза. Пустота и только потом — волна. Словно внутри неё треснуло стекло, и осколки начали падать. Она сделала шаг вперёд и ноги подкосились. Просто села на пол, как маленький ребенок, без звука, просто осела, как будто в ней не осталось костей. Обхватила руками колени, закусила губу и вдруг разрыдалась. Реально, до судорог, до того самого рвущего на части рыдания, когда не хватает воздуха, когда звуки выходят обрывками, как у раненого животного. Она молотила кулаками по полу, по себе, по всему вокруг, как будто это могло заглушить боль внутри. — Мразь... мразь... пидор... — шептала сквозь слёзы, задыхаясь. — Зачем?.. Зачем ты пришёл?.. Зачем заставил поверить, что я хоть что-то значу?..Зачем ты его позвала?… Всё, что было между ними его прикосновения, взгляд, как он шептал ей в темноте, как держал за талию, как смотрел, будто она центр его мира всё обесценилось в одну фразу, а она верила. Чёрт побери, она верила, пусть и не показывала, пусть и строила из себя сильную, сучку, неприступную, но внутри ждала, что он придёт, что скажет, что это не было ошибкой, что она — не ошибка. Но он ушёл и, уходя, воткнул нож. Коридор был пуст, дом слишком тих, мамы, у кого можно поплакать в руках, кто утешал бы, не было, она была в очередной командировке. В её голове лишь эхо его слов и её собственное, разрывающее на куски: "Почему мне всегда больнее?"

***

Ваня влетел в машину, как в клетку. Резко захлопнул дверь, будто пытаясь запереть вместе с собой всё, что клокотало внутри. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, в висках стучало, пальцы дрожали, будто он только что вылез из драки или влез в неё сам с собой. Он завёл мотор, резкий рёв двигателя пронёсся по пустому двору. Газ в пол, резкий поворот, скрип колёс. Он даже не посмотрел в зеркало, ему было плевать, абсолютно. На знаки, на людей, на скорость, на последствия. Ваня мчал по ночному городу, как будто мог оторваться от самого себя. Газ в пол. На спидометре 230. 240. Машина ревела, как будто кричала за него. Он не слышал ни мотора, ни трека, который бил в динамиках всё слилось в глухой, бешеный гул внутри его головы. — Какой же ты... блядь... — всхлипывая, он зарычал сквозь зубы. — Какой же ты ублюдок... Он не знал, куда ехал, да и плевать было. Хоть в столб, хоть в ад. Слишком поздно останавливаться, слишком поздно жалеть и слишком невыносимо не жалеть. — Блять, Ваня, что ты наделал… — выдохнул он вслух, с таким отчаянием, будто признался самому Богу. Он ударил кулаком по рулю. Один раз, второй боль пронзила кисть — и слава богу. Машина вздрогнула, соскочила с полосы, но он даже не тормозил. Плевать, пусть разобьётся, пусть сгорит. В голове снова и снова прокручивался этот момент. Она стоит в коридоре. Молчит. Смотрит, у неё дрожат губы, но она не плачет, а это ещё страшнее и он... бросает ту грязную фразу, потому что не знает, как иначе вырваться, как спастись от неё, от себя рядом с ней. "Ты умеешь только трахать мозги" — Господи, что за пиздец. «Что ты несёшь, сука?» Это ведь она. Его единственная, яркая, живая, настоящая, та, что выводила его из себя, та, что делала его бессильным, та, чьё имя он не мог произнести без дрожи, та, в ком было столько боли — и он хотел быть тем, кто исцелит, а не добьёт. А он добил. Ваня вцепился в руль так, что костяшки побелели. Лоб — к стеклу. Он остановился где-то у набережной, рывком заглушил мотор, тишина… Нет, не тишина. Внутри всё орало. Он открыл дверь и вышел. Ночь обдала его холодом, но он не чувствовал ни холода, ни ветра, только себя грязного, гнилого, самого отвратительного человека на этой чёртовой планете. Он ходил кругами. Засунул руки в волосы, тянул, сжимал голову, как будто мог выдавить из себя эти мысли. — Я тебя люблю, сука. Ты слышишь? Я тебя, блядь, ЛЮБЛЮ!— заорал он в ночь, в чёрное небо над рекой. — А вместо этого сказал тебе, что ты ничто, потому что сам ничто, потому что я не умею любить, я только разрушаю! Он плюнул в асфальт, хотел вырвать из груди всё, что чувствовал. Это жгло изнутри. Сердце — как кость, которую ломают заново и заново, а потом снова она. Вспомнилась, как она дрожала у него в руках, как прижималась, как смотрела, как верила и всё, что он хотел — быть достойным этой веры, но он её предал. Он сел прямо на холодный капот машины. Закрыл лицо руками и заплакал как мальчишка, как мужик, который всё проебал, как человек, которому уже нечего терять, кроме собственной вины и это понял, что всё, что осталось — это дорога назад. Если он сможет. Если она ещё даст.

***

Утро наступило так, будто кто-то забыл выключить ад. Свет пробивался сквозь полуоткрытую штору и бил прямо ей в лицо — злой, безжалостный, как чужой взгляд, когда тебе плохо. Алана с трудом разлепила глаза, в висках стучало так, будто там кто-то долбил кувалдой. Всё тело ломило. Во рту будто пересохшая пустыня, будто она не пила воду год. На губах привкус чего-то дешёвого, слабоалкогольного и унижающего. Голова раскалывалась. Она лежала поперёк кровати, в одной футболке, которая когда-то принадлежала не ей, нога свешивалась вниз, рядом на полу валялись джинсы, черный лифчик и две пустые бутылки — одна из-под вина, другая из-под чего-то покрепче, уже без этикетки. Возле тумбочки перевёрнутый бокал, сушёный лимон на ковре, воздух пропитался ночной тоской, истерикой, крепким алкоголем и недосказанностью. Телефон лежал под подушкой. Завибрировал. Алана медленно повернулась, нащупала его пальцами, не открывая глаз. Одно сообщение. "Алана Викторовна, добрый день. Мы в восторге от вчерашней работы. Хотим предложить вам долгосрочный контракт с крупной международной кампанией. Гонорар будет соответствующим — уточним цифры позже, но речь идёт о шестизначной сумме. Также в рамках сотрудничества бренд предоставляет вам автомобиль." Она уставилась на экран. Моргнула, ещё раз и… ничего, ни радости, ни удивления, только тупой, обескровленный шок. Шесть нулей. Машина. Кампания. А у неё похмелье, размазанная тушь под глазами, а в голове всё ещё звучит тот голос: «Ты только мозги трахать умеешь» «Больно? Мне тоже было больно». Она медленно села, чувствуя, как мутит. Пальцы дрожали. Постаралась встать, не сразу получилось., тело не слушалось, у зеркала растекшийся макияж, красные глаза, опухшее лицо, на шее следы, в груди — пусто. Настолько, что страшно. Алана провела рукой по лицу, попробовала выдохнуть — не вышло и всё же… где-то внутри закручивался вихрь, где-то за этой болью и усталостью, за похмельем и самоуничтожением начинал просыпаться холодный, острый голод. Если ей дают шанс — она его сожрёт и ни один мудак, даже тот, кого она когда-то почти любила не сможет остановить её. Девушка долго смотрела на экран, словно тот мог ей ответить объяснить, почему весь этот мир сегодня так странно устроился. Какой-то абсурдный баланс: когда внутри всё крошится и разваливается, а снаружи — успех с выписанными нулями и блеском прожекторов. Алана медленно встала и, шатаясь, подошла к кухонной стойке. Там, рядом с пустой бутылкой и пепельницей с одним недокуренным дымом, лежал её блокнот — из тех, куда она иногда выписывала планы, списки, желания, а потом зачеркивала всё к чертям. Она уставилась на кривые строчки, написанные пару недель назад: «Стать лицом бренда. Деньги. Свобода. Никакой боли.» И она засмеялась. Тихо, хрипло, зло. Пальцы снова дрогнули. Она вернулась к телефону, открыла диалог и начала печатать. "Добрый день. Спасибо за предложение. Я готова обсудить детали и заключить договор. Когда и где мы можем встретиться?" Секунда. Две. Три. Ответ пришёл почти мгновенно. "Замечательно! Сегодня в 16:00 вас ждёт водитель по адресу, который вы указывали. Встреча в офисе агентства, мы всё подготовим." Она уронила телефон на кровать и выдохнула. Всё. Решение принято. Боль никуда не делась. Ни в теле, ни в голове, ни в сердце. Но решение — как лезвие — прорезало этот глухой внутренний вой. Она не будет жертвой. Она не будет слабой. Если уж она пала, то только чтобы встать выше, чем прежде. Алана прошлась по комнате, собрала волосы в высокий, дерзкий хвост. Выкинула пустые бутылки. Смахнула с пола всю дрянь, которая напоминала о вчерашнем. Открыла шкаф, достала гладкий, темно-серый костюм: приталенный пиджак, узкие брюки, белая майка без лифчика. Пусть видят, кто она теперь. Не девочка с разбитым сердцем. А женщина, которая идёт вперёд с ледяной грацией и голодом в глазах. Она накрасилась почти машинально: стрелки, помада цвета вина, чуть румян, чтобы скрыть следы усталости. На щеке — слабый тон, чтобы не было видно вены под кожей. Прошло два часа, прежде чем она услышала сигнал. У подъезда стоял чёрный седан. Водитель вышел, открыл ей дверь. Она села внутрь и не обернулась. Не взглянула на окно квартиры, не подумала ни о вчерашнем, ни о голосе, который всё ещё эхом отзывался внутри. Машина подъехала тихо, почти бесшумно — как будто не хотела спугнуть воздух, который висел над утренним городом, пульсируя усталостью и остатками ночной тишины. Чёрный «БМВ» с тонированными стёклами и мягким глянцем свежей полировки остановился у её подъезда, выделяясь среди пыльных, припаркованных кое-как машин. Алана посмотрела на него из окна. Курила. Последнюю из оставшихся сигарет, зажатую между пальцами с обломанным ногтем. На столе в комнате стояла чашка недопитого кофе, мутная от молока, и рядом — телефон, где было краткое, как деловой выстрел, сообщение: «Водитель будет у вашего дома в 11:00. Мы вас ждём.» Она не спешила. Не было того трепета, к которому привыкла, когда дела касались чего-то «важного». Внутри — будто пустота, но не мёртвая. Пустота, полная намерения. Алана докурила, накинула пальто — лёгкое, чёрное, по телу. В зеркало она бросила лишь один взгляд: волосы собраны в гладкий хвост, лицо свежее, но строгое. Без излишней игры. Помада, будто размазанная ещё вечером, теперь лежала ровно, словно приклеенная к коже новой уверенностью. Спускаясь по лестнице, слышала стук каблуков. Уверенный, решительный, будто музыка перед началом спектакля. Сегодня ей было плевать, кто услышит. Пусть знают, что она идёт. Водитель, высокий мужчина в сером пальто и с вежливым выражением лица, открыл перед ней заднюю дверь, не говоря ни слова и Алана, не выказывая ни благодарности, ни холодности, просто села в машину, будто она делает это каждый день. — Агентство, верно? — спросил он уже за рулём, и его голос прозвучал мягко, но с профессиональной сухостью. — Да, — коротко ответила она, откинувшись на спинку. Машина тронулась, плавно, как если бы весь мир вокруг должен был подстроиться под её движение. Город за окном был серым, обыденным, весенним. Тонкая морось оставляла капли на стекле, и дома, вывески, редкие прохожие сливались в одну непрерывную ленту. Алана не смотрела в окно. Она закрыла глаза и думала. О том, как странно всё меняется. Как за одну ночь ты можешь потерять контроль, отдать себя чувствам, рухнуть в то, чего сам себе запретил — и на следующее утро, сжав зубы, снова стать кем-то другим. Или настоящей. Пальцы на коленях сжались. Она вспомнила его взгляд. Как он смотрел на неё, когда она сказала: «Больно, да? Мне тоже было больно.» и как потом ушёл, хлопнув дверью. Как будто это она предала, а не он. Она усмехнулась. Больная, рваная усмешка, но всё равно красивая. Машина свернула к стеклянному зданию в центре — высокому, современному, с зеркальной вывеской, в которой отражалось небо. Ресепшен, белый холл, девушки в офисной форме, деловые лица. Всё выглядело стерильно, будто здесь не бывает ни боли, ни похмелья, ни воспоминаний о чужих пальцах на своей коже. Когда Алана вышла из машины, водитель наклонился вперёд и сказал: — Вас встретят. Удачи. Она кивнула и пошла. Не оборачиваясь. Не колеблясь. На входе её уже ждали. Менеджер, приятная женщина лет тридцати пяти в светло-бежевом костюме, улыбнулась: — Алана Викторовна, добро пожаловать. Мы очень рады. — Я тоже, — спокойно ответила она, — давайте обсудим всё. И шагнула внутрь офиса, как в новую версию себя. Конференц-зал находился на шестом этаже. Просторный, светлый, с панорамными окнами, из которых открывался вид на расстилающийся город, еще сонный, но уже набирающий темп. Серый асфальт, вкрапления пробок, редкие голуби, мечущиеся между зданиями. Внутри — дорогая мебель, стеклянный стол, кожаные кресла, едва уловимый аромат кофе и древесных нот, как в бутике. Алану провели внутрь. Она не оборачивалась, не выглядывала по сторонам, уверенность в ней будто уплотнилась. Она уже не чувствовала похмельного тумана, хотя в ушах всё ещё гудел отголосок вчерашнего. Просто где-то внутри было холодно. Твердо. Цельно. — Прошу, присаживайтесь, — менеджер указала ей на место. За столом уже сидели двое мужчин: Один — с сединой на висках, в костюме от Tom Ford, с кожаным портфелем и кольцом на безымянном пальце, очевидно — финансовый директор. Второй — моложе, с чуть расхлябанной манерой, в дорогом худи и кроссовках — креативный художник, идеолог, тот, кто смотрит на тебя и думает, как бы тебя «продать». Алана села спокойно, скрестив ноги, ни застенчивости, ни излишней самоуверенности. Просто присутствие. Глубокое, сильное, тяжёлое. — Мы вас уже давно заметили, — начал молодой, с ухмылкой. — Но теперь, когда вы... скажем, «взрываетесь» — всё стало очевидным. Вы — лицо и не только. — У нас есть предложение, — подключился второй, строго. — Долгосрочное сотрудничество. Годовой контракт. С фиксированной суммой. Он разложил бумаги перед ней. — Сумма... — он называл цифры, от которых у среднестатистического человека бы перехватило дыхание. — Плюс бонусы за съёмки. Плюс машина. Немецкая. Свежая с нулевым пробегом. Ключи получите уже сегодня. Алана не шелохнулась. Только провела пальцем по таблице цифр. — И вы хотите... что? — Съёмки, естественно. Фото, видео, контент. Промоушен. Интервью. Личное присутствие. Иногда мероприятия. Иногда шоу. Иногда только взгляд. Мужчина в худи хмыкнул: — Знаете, в вас есть то, что мы давно ищем. Сталь. Секс. Уязвимость, которой не видно и кое-что ещё, то, что нельзя подделать. Алана подняла на него глаза. Спокойно, но с вызовом: — Боль? Он на миг замолчал. Потом кивнул. — Возможно. Она взяла ручку. — Мне нужно несколько условий. Мужчины напряглись. — Первое. Полная свобода образа. Я не кукла. Не будет розовых платьиц, если я в чёрном. Не будет фальшивых улыбок, если мне плевать. Второе. График согласовывается лично. Я не школьница. У меня есть учеба, тренировки, жизнь. Третье. Всё, что касается моего тела обсуждается со мной, а не с командой. Пауза. Мужчины переглянулись. Молодой даже усмехнулся. — Согласны, — сказал старший. — Это не делает вас менее ценной. Скорее наоборот. Девушка взяла ручку. Подписала, не дрогнув. Ни капли сомнения. — Добро пожаловать, — сказала менеджер, протягивая руку. — Я уже здесь, — спокойно ответила Алана. Выйдя из офиса, она вдохнула полной грудью. Весенний воздух пах мокрым стеклом, свободой и чем-то новым. Она шла к машине, и за её спиной оставалась не просто подпись на бумаге, а шаг к чему-то большему. Не для кого-то. Для себя. Во внутреннем дворе здания агентства, за стеклянными дверями, охраняемыми спокойным охранником в тёмно-синем костюме, стоял автомобиль. Он не просто ждал — он знал, что ждёт её, словно был вызван из воздуха специально под её шаг, её дыхание, её новую кожу, которую она натянула за последние дни, как доспех. BMW X6 M — глянцево-чёрный, как ночной хищник, затаившийся на бетонной охоте. Линии кузова — резкие, острые, дерзкие. Фары будто глядели исподлобья, с лёгкой насмешкой, с вызовом. Он был не просто машиной. Он был утверждением. Алана вышла в сопровождении ассистентки. Высокие каблуки звенели по плитке, её чёрный тренч развевался позади, как шлейф вызова. Ни капли растерянности, ни капли девочки. Перед машиной она остановилась, будто перед чем-то живым. Пальцы слегка дрожали, когда ассистентка вложила в ладонь ключ. — Поздравляем, — улыбнулась девушка. — Это официально ваша от компании, без ограничений. Ключ тяжёлый, холодный, с металлическим блеском. Алана сжала его. Подошла ближе. При её приближении машина вспыхнула огнями, как будто мигнула ей в ответ: да, я тебя ждал. Села за руль, кожа сидений была идеальной гладкой, как дорогая перчатка. Панель глянцевая, строгая, цифровая. Она провела пальцем по экрану, почувствовала дрожь под кожей — словно внутри зажглось что-то, чего не хватало. — Ну что, детка, — прошептала она, — теперь поехали по моим правилам. Завела двигатель. Глухой рык, глубокий, тяжёлый, будто зверь вырвался из клетки. Она надавила на газ, и машина ответила молниеносно — в этом звуке было всё: и реванш, и жажда, и новая кровь. Выруливая на улицу, она увидела своё отражение в зеркальной витрине: чёткий профиль, губы с лёгкой полуулыбкой, глаза стальные. Светофор сменился на зелёный и она нажала не просто на педаль, на всё, что в ней накопилось, на вчерашнюю боль, на мужскую трусость, на собственное «мне плевать». BMW понёсся по улицам Москвы, как пуля, как манифест. Она ехала не просто быстро она летела, с ветром в волосы, с адреналином вместо кофеина. Город будто расступался перед ней, признавая: эта девочка теперь в игре, и она играет жёстко. Автомобиль мягко скользила по асфальту, но под капотом бурлил зверь. Каждый поворот, каждый светофор, каждая линия разметки она брала их с холодной сосредоточенностью. Улыбка касалась губ, но не от радости — от власти. Её пальцы, с тёмным лаком, лежали на руле уверенно, будто этот руль — продолжение её самого. Она въехала на территорию зала как шторм. Музыка в салоне гремела басами, и когда она вырулила к парковке, двери распахнулись, как створки сцены. Машина встала на место плавно, хищно, в развороте. Некоторые из игроков уже курили у входа, кто-то пил воду, кто-то просто стоял и когда она вышла в чёрных спортивных легинсах, облегающих бедра, с топом, который больше напоминал крик, чем одежду, на парковке наступила тишина. — Ебать... — выдохнул кто-то. — Это X6 M? — пробормотал второй. — Совицкая? Что, рекламный контракт? — Никита, ехидно, но без прежней уверенности в голосе. Она закрыла дверцу машины, даже не взглянув в их сторону. Ключ щёлкнул — звук, как выстрел, а потом она прошла мимо, с лёгкой походкой, будто носила этот взгляд на себе каждый день. Внутри зала всё то же. Пот, резкий запах магнезии, скрип кроссовок по паркету, но она заходила в это пространство по-другому. Больше не как претендентка. Как хищница, которая уже попробовала кровь. Ваня уже был там. Стоял у линии, с кем-то переговаривался, и когда увидел её — взгляд застыл, но она не остановилась, не замедлила шаг, прошла мимо, как будто он просто часть обстановки как и кольца, как и турник. — Ты вовремя, — пробросил он, не дожидаясь, но в голосе было странное напряжение. — А я теперь всегда буду вовремя, — отрезала она, хладнокровно. Ребята из команды переглядывались, кто-то шептал, кто-то просто не мог не смотреть. Её обновка, её тело, её взгляд — всё орало, что теперь она не просто участница. Она гроза. И только Даня, стоя чуть поодаль, хмыкнул. — Кажется, капитан наш влип... Алана надела повязку на запястье, поправила волосы и подошла к центру зала. — Ну что, мальчики, разминаемся? Или уже все вспотели от одного моего вида? И всё в ней дышало — кожа, кровь, ярость. Теперь это была её территория. Зал гудел после разминки — кто-то бросал мяч в кольцо, кто-то спорил о спорных моментах последней игры. Пот пах, как всегда, остро и привычно, но Ваня стоял у центра площадки, руки на бёдрах, взгляд тяжёлый, как свинец и ждал, пока стихнет гул голосов и басов мячей. — Собрались, — сказал он резко, глухо, и в голосе его не было ни дружелюбия, ни раздражения. Только железо. Игроки замолкли один за другим. Паркет скрипел под подошвами, кто-то бросил бутылку воды обратно в сумку. Алана, прислонившись к стене, даже не повела бровью. Она чувствовала, как в нём всё кипит как будто он снова что-то вынашивает. Только теперь не о ней. — С сегодняшнего дня в команде новая девочка, — начал он. — Настя. Бывшая из академии в Краснодаре. Хороший бросок, быстрые ноги, и… характер такой, что вам лучше не лезть. Дверь приоткрылась, и в зал вошла она — Настя. Высокая, с тугой тёмной косой, в бордовом топе и шортах, которые выглядели, как ...ладно, упустим это момент. С первого взгляда уверенность, сдержанная и откровенная, второго взгляда она не ждала. — Настя, это команда. Команда — это Настя, — отрезал Бессмертных. Она кивнула коротко, взгляд острый, как лезвие. Совицкая почувствовала, как внутри у неё что-то дернулось, не то злость, не то азарт. Но не выдала ни жеста. Настя окинула всех взглядом и остановилась на Алане. Долго. В упор. Без тени улыбки. — Ну, надеюсь, потесниться мне тут не сложно будет. Алана медленно повернула голову, посмотрела ей в глаза. — Надейся, — ответила она холодно, с лёгким подгибом губ, как будто та сказала не угрозу, а шутку, которую можно не понять. Ваня молча наблюдал за этим. Лёд в глазах, яд за губами. Он специально, он привёл её вот так и весь зал будто сжал пружину: теперь будет ещё жарче. В команде стало две девочки. И обе не собирались уступать. Свисток разрезал воздух, как выстрел, и паркет снова ожил: мяч ударился об пол, кроссовки заскользили, кто-то выдохнул резко. Бессмертных стоял у линии, наблюдая не просто как капитан, а как кто-то, кто выпустил двух хищниц в одну клетку и ждал, кто из них первой вцепится в глотку. Настя получила мяч от центра и мгновенно пошла в обводку. Пластичная, быстрая, с почти кошачьей грацией, казалось, её движения склеены из танца и атаки. Кто-то попытался подставиться, она легко обошла, бросок — мимо. Щёлкнула доска, рикошет, и мяч поймала Алана. Она сделала шаг вперёд, потом второй, и уже не просто бежала, она летела. Кровь кипела, грудь сжата жёстким бинтом злости, уколов и желания вырваться первой. Настя бросилась ей наперерез — резкий поворот, контакт. Плечо в плечо. Жёстко. Алана улыбнулась сквозь сжатые зубы, выждала момент и резко ушла влево, оставляя Настю на секунду позади. Мяч в кольцо. С чистым щелчком. Парни свистнули, кто-то хлопнул, кто-то обменялся взглядами. Игра началась. — Ты быстрая, — сказала Настя тихо, когда они выравнивались на новой позиции. — Но я злее. Алана посмотрела на неё. — Злость — это дешёвая мотивация. У меня цель. И она бросилась снова, под дыхание, под шум зала, врываясь в каждое мгновение как в бой. Они обменивались пасами, ударами, словами, иногда, почти случайными касаниями: Настя могла чуть толкнуть локтем, Алана — чуть сильнее упереться спиной. Но это было не грязно. Это был тест: кто выстоит. Ваня не вмешивался. Он стоял и впитывал каждый их рывок, каждый взгляд. Ему было ясно: теперь в команде новая ось, и она крутится между двух девочек, от которых шёл жар, как от раскалённого металла. Когда тренировка подошла к концу, обе стояли на полу зала, вспотевшие, раскрасневшиеся, но не сломленные. Алана дышала глубоко, не сводя глаз с Насти. Та усмехнулась. — У нас с тобой будет весело. — Нет, — ответила Алана. — У тебя со мной будет сложно. Зал опустел медленно — будто не хотел отпускать ту напряжённую, электрическую атмосферу, что повисла между линиями и кольцами. Пот с пола ещё не высох, кроссовки скользили по блестящему паркету, как по льду. Кто-то потягивался, кто-то допивал воду, кто-то просто лежал, глядя в потолок. Алана стояла у скамейки, завязывая волосы в узел, когда боковым зрением заметила, как Настя резко свернула с края зала — и почти вбежала в Ваню. — Ну что, капитан, я нормально так вошла? — сказала Настя, с хищной ухмылкой. Голос её был сладким, чуть приподнятым, как будто она специально говорила чуть громче, чем нужно. Ваня стоял, перекидывая полотенце с плеча на плечо. — Для первого раза? Более чем, — коротко кивнул он. — Знаешь, ты совсем не похож на тех капитанов, что я видела. Обычно у них пузо и хруст в коленях, a ты… совсем другой. — Она провела пальцем по его плечу, медленно, будто проверяя на ощупь, настоящий ли он. Алана застыла, резинка в её руках лопнула, волосы рассыпались по плечам, но она этого даже не заметила. Челюсть сжалась так крепко, что заболели виски. В груди что-то стянулось, как будто там натянули струну и дёрнули. — И ты сам ведь вёл меня взглядом, пока я играла. Признайся, — продолжала Настя, чуть склонив голову. — Интересно же, как девчонки дерутся за внимание? Алана знала эту интонацию, знала этот наклон головы, это движение бедром, слишком выверенно, слишком демонстративно. Показательная игра в соблазн — и зритель уже понятен. Тот усмехнулся, качнув головой. — Это баскет, Настя. Тут не за внимание дерутся, а за мяч и за место в команде. — А я умею драться, — подмигнула она. — За всё. Она бросила взгляд в сторону и, конечно же, встретилась взглядом с Аланой. Их глаза сцепились. Совицкая не отвела, не дрогнула, только уголок губ чуть дёрнулся, как будто она смеялась, но взгляд стальной, тёмный. Настя отвернулась первая. И всё, чего хотелось Алане в тот момент, — это взять мяч, разбежаться и вложить в бросок весь тот кипящий, дёргающий изнутри гнев. Вместо этого она только закончила завязывать волосы, встала — и пошла в раздевалку, не оборачиваясь. В раздевалке было тихо, после тренировки в воздухе висел запах пота, мятого хлопка и лёгкой усталости. Капли воды звенели по кафелю из душевой кабинки, кто-то захлопнул шкафчик, кто-то прокручивал телефон. Но когда в помещение вошла Настя — всё словно сжалось. Алана стояла у зеркала, вытирая шею полотенцем. Волосы были мокрые, собранные в низкий хвост. На лице — ровное, почти безразличное выражение. Почти. — Ну и что ты на меня так смотришь всё время? — спросила Настя, подходя ближе, громче, чем требовала ситуация. Совицкая даже не обернулась, только бросила полотенце на скамейку, аккуратно. — Я смотрю? Или ты просто привыкла думать, что все на тебя смотрят? Девушка усмехнулась, прислонилась к шкафчику, будто к барной стойке. — Милая, я понимаю, тебе больно видеть, как он на меня смотрит, но давай честно: ты уже была, а теперь он хочет чего-то новенького. Алана подняла взгляд, холодный, медленный, в нём не было ярости, только расчёт и сила. — Ага. Новенького. Ты уверена, что он тебя хочет? — Голос девушки был ровный, но в каждом слове звенел металл. — Или ты просто думаешь, что если накрасить губы и повертеть жопой, то можно влезть в любую постель, не проверяя, чья она? Новенькая напряглась, но ещё держалась. — Может, он просто понял, что ты ему не пара. Ты холодная, сложная. А я проще. — Проще? — Алана шагнула ближе. — Ты не проще. Ты дешевле. Ты не Настя, ты функция. Быстро. Ярко. Заменимо. Настя побледнела. — Ты думаешь, ты для него особенная? — Нет, я знаю. — Совицкая склонила голову, её губы изогнулись в тени улыбки. — Потому что пока ты его гладишь взглядом, он по ночам у моего дома стоит. Потому что ты пришла в команду, а он впервые смотрел мимо всех на меня. Потому что я это боль, а ты это аспирин. Вкусненько, быстро, и мимо. Настя отвернулась, шумно вздохнув. — Ты себя переоцениваешь, королева. — А ты себя подаёшь слишком дёшево, принцесса, — сказала Алана и открыла шкафчик, — хоть ценник повесь на лоб, будет честнее. В этот момент дверь хлопнула в раздевалку вошёл Ваня. Он остановился на секунду, увидев их. Воздух можно было резать. Настя выпрямилась, тут же натянув улыбку: — Ваня, ты вовремя. Мы тут с Аланой только что мило беседовали. Бессмертных скользнул взглядом по девушке, потом на Совицкую. Та смотрела на него ровно, без слов, будто бросала вызов. Новенькая, впрочем, шагнула ближе к нему и прижалась плечом. — Я как раз хотела спросить, может, сходим куда-то после тренировки? Тот не ответил, только долго смотрел на Алану и она знала — видел, слышал, почувствовал. Настя не выдержала тишины: — Что, Алана лишила дара речи? Девушка кивнула в сторону выхода: — Я закончила. Не мешайте. У вас ещё, похоже, переоценка ценностей впереди. И вышла, не оглядываясь. Позади осталась новая шлюха с пылающими щеками и неуверенно сжатым кулаком и этот косок говна, который даже не притронулся к ней он всё ещё стоял, смотрел в пустую дверь, будто надеялся, что она вернётся. На улице уже серело, воздух висел влажный и плотный, как перед грозой. Алана вышла из зала с таким выражением лица, будто держала себя в руках из последних сил. Глубоко в груди пульсировала злость, перемешанная с болью, и всё внутри требовало воздуха, простора, чтобы выдохнуть, закричать, уехать к чёртовой матери от всей этой липкой комедии под названием "команда". В руке ключ от машины, который она вертела между пальцами, как нож и тут — она застыла. Её машина стояла на обычном месте у бордюра сияла мокрой чернотой, уверенная в себе, как будто дышала вместе с ней, но рядом… рядом стояла его тачка. Ванин RS7. Такая же черная, с тёмной полосой на лобовом и запахом дизеля, который она могла узнать даже во сне. Чёрт. Он поставил её так близко, что боковые зеркала чуть не целовались. — О, — бросила она себе под нос. — Уж не совпадение ли. И тут — он. Бессмертных вышел из дверей зала, замер, как только увидел её спину, а потом взгляд переместился чуть левее и наткнулся на блестящий капот её новой машины. Он чуть приподнял брови, глаза скользнули по эмблеме. BMW X6M. Чёрная. Модель, которую не покупают "просто так". Это была тачка, что кричала: «я могу себе позволить всё». Алана услышала его шаги позади. Она знала этот ритм — тяжёлый, целеустремлённый, как будто он всегда спешил догнать то, что упустил. — Ты... серьёзно? — наконец выдавил он, глядя на её машину. — Когда ты успела? — Я не успевала, Ванечка, — она повернулась к нему, — я заслужила. Он прикусил щеку, не то от злости, не то от восхищения. — Это… впечатляет, — медленно сказал он.— Даже слишком. — Для кого слишком? — глаза её блеснули. — Для Насти, которая будет теперь строчить тебе сообщения, надеясь на вторую улыбку? Или для тебя, который так же трахнет ее и съебется? Он не ответил сразу, сделал шаг ближе, но она тут же вскинула руку, будто стоп-сигнал: — Только не надо. Не подходи ко мне, когда от тебя всё ещё пахнет её парфюмом. Слишком дёшево. Он застыл. — Ты думаешь, я с ней... — Мне не интересно, что ты с ней думаешь. Я видела, как она вешалась тебе на плечо, как ты улыбался и да, мне больно. Не потому что я ревную, а потому что ты меня проебал, а теперь хочешь вернуться, когда я, наконец, стала кем-то без тебя. Тишина. Только капли дождя начали постукивать по крыше машины. Ваня перевёл взгляд на её тачку, потом на неё. — Ты изменилась. — Я не изменилась, Ваня. Я просто сняла тебя со своей шеи, как змею, которую приютила, а ты пополз к первой же тёплой руке. Она обошла машину, встав рядом с водительской дверью, посмотрела ему в глаза, жёстко, по-взрослому. — И да, пожалуйста, — сказала тихо, но отчётливо, — не ставь свою машину рядом с моей. Это… портит пейзаж. Она села в салон, закрыла дверь, завела двигатель. Машина зарычала, словно подтверждая каждое её слово. Парень стоял, глядя, как её задние огни скрываются за углом и в груди у него клокотало всё: ярость, боль, желание, вина. Она была правой, а он снова остался на тротуаре. Один. С Настиными духами на воротнике и вкусом Аланы в горле.