моим демонам тесно внутри

Утро было солнечным и ярким, но внутри неё царила ледяная ясность. Сегодня она будет другой, никаких переживаний, никаких слёз, никаких попыток что-то “понять”. «Если он хотел игру — он её получит.» Она подошла к зеркалу и медленно, с расчетом выбрала, что надеть. Обтягивающие короткие чёрные шорты, такие тонкие и гладкие, что казались второй кожей. На груди — короткий спортивный топ цвета крови, открывающий пресс, ключицы и чуть-чуть больше, чем было нужно. Сверху — чёрная худи, не застёгнутая, просто для вида. Она знала, как на ней это смотрится. Она знала, кого именно это сведёт с ума. Ровный макияж: ничего лишнего, только подчёркнутые скулы и выразительные глаза. Волосы — высоко, гладко, идеально, хвост, как у бойца, и взгляд — хищницы.

***

Она зашла в зал как будто бы между прочим — будто и не вспоминала, как ещё вчера плакала под горячими струями душа. Теперь её походка была уверенной, дерзкой. Она шла, как будто это её территория. Команда уже была в сборе, тренер кивал кому-то у щита и там стоял он. Ваня. В чёрной майке, в спортивных штанах. Он поднял взгляд, увидел её — и будто на секунду всё вокруг замерло. Девушка увидела, как его глаза скользнули по ней — сначала взгляд был машинальный, а потом… Он понял, понял, что она изменилась, что перед ним больше не та Алана, которая задыхалась под ним от любви. Теперь перед ним стоял огонь — холодный, расчетливый, жгущий. — Внимание, — громко сказал Бессмертных, собрав команду. — У нас пополнение. —Он кивнул в сторону Аланы, не отрывая от неё взгляда. — Алана Совитская. С этого дня официально с нами, принятая раньше окончания испытательного срока. Приветствуйте. Пара хлопков, парочка коротких фраз, кто-то подмигнул. Алана лишь чуть склонила голову — ни намёка на смущение, ни тени радости. Она не благодарила, она принимала то, что ей по праву. — Добро пожаловать, Совитская, — усмехнулся кто-то из парней. — О, мы теперь не только сильные, но и красивые, — добавил другой, бросая на неё откровенный взгляд. Совитская прошла мимо, не останавливаясь. Спина прямая, взгляд вперёд, но когда проходила мимо Вани, на долю секунды притормозила, повернула голову к нему и прошептала: — Спасибо за приём… капитан.—Голос как шёлк с лезвием внутри. Он посмотрел на неё снизу вверх, сжав челюсть, будто хотел что-то сказать, но не смог. В ней не было ни боли, ни вины, только ледяная насмешка и жар под кожей. На разминке она выкладывалась так, что по спине у ребят тек пот. Каждое движение было точным, агрессивным. Девушка шла на столкновения, забирала мяч с силой, бросала с холодной уверенностью, будто бросала в его лицо и при этом — выглядела как картина. Свет ложился на её тело так, что взгляд оторвать было невозможно. Она теперь знала, что сильна. Что желанна, что опасна. Первые минуты разминки были обычными — растяжка, бег, общие упражнения, но уже тогда на неё начали смотреть и не просто так. Каждое движение Аланы было выверено до миллиметра. Не плавность и точнось, а жёсткость, будто она пришла воевать, а не просто попасть в стартовый состав. Она бегала быстрее всех, на круге шла первой, вырываясь вперёд, с таким упрямством, будто за ней гнались призраки прошлой ночи. Мышцы работали чётко, слаженно, словно механизм, плечи раскрыты, спина прямая, дыхание — хриплое, злое. Когда начались игровые связки, все сразу поняли: сегодня на площадке кто-то новый и этот кто-то — угроза. Она принимала мяч без колебаний, движения как молнии. Один обман и защитник пролетает мимо, второй мяч уже в кольце. Три попадания подряд, потом ещё два. Кто-то присвистнул, кто-то — переглянулся, но она ни на кого не смотрела, только на кольцо. Когда один из игроков попытался идти против неё в защите слишком близко, слишком нагло она обошла его с такой грацией, будто танцевала, но при этом оставила его стоять растерянным, как дурака. Агрессия была в каждом касании мяча, в каждом рывке, в каждом жёстком развороте, когда она сбила соперника грудью и забила никто даже не пикнул. Она встала над ним, тяжело дыша, капля пота скользнула по шее. Словно говорила: встань, если можешь. Попробуй снова. На перерыве она не пила воду, просто стояла у стены, широко расставив ноги, запрокинув голову, закрыв глаза. Пульс бешеный, тело горит, но лицо спокойное. И он — Ваня всё видел. Он видел, как она стала лучше всех, сильнее, злее, опаснее. Она играла не просто в мяч. Она мстила каждым броском, каждым шагом. Не ему — себе за слабость. За ночь, за слёзы, за боль. Когда началась финальная пятиминутка — она просто разорвала защиту, вырвала мяч, пронеслась по паркету и забила с разворота. Кто-то даже выругался. Она стояла, тяжело дыша, руки на бёдрах, грудь вздымается под мокрым топом, волосы тёмным потоком на спине. После тренировки зал начал пустеть. Кто-то уходил, кто-то болтал у выхода, кто-то растягивался на полу, но взгляд всех всё равно возвращался к ней. Алана стояла у зеркала в раздевалке: медленно вытирала шею полотенцем, грудь под тонкой майкой вздымалась в рваном ритме. Кожа — горячая, натянутая, будто она только что вылезла из боя. Она собиралась уйти, но его голос раздался позади. Гнусавый, вязкий, словно плевок в спину. — Ну чё, Совитская… Быстро ты в команде оказалась. Даже слишком быстро. Похоже, Ваньку ты обслужила так, что он сразу галочку поставил? Она развернулась медленно. На лице — ничего, ни удивления, ни злости, только лёд. Никита стоял, облокотившись на скамью, самодовольный, с прищуром. Он всегда её не любил, с первого взгляда, потому что увидел в ней угрозу и оказался прав. Алана посмотрела на него снизу вверх. — Ты сейчас хочешь меня задеть, Никита? Или просто от зависти поперхнулся? — Зависти? — он хмыкнул. — Нет уж. Просто не люблю, когда в команду попадают через трусы, хотя… если у тебя так ловко получается отсасывать капитану, может, и смысл был. Алана замерла, не обернулась, не пошевелилась. Полотенце медленно сползло с её руки на пол, только потом она повернулась, медленно, как тигрица, чую­щая дичь. — Ты правда думаешь, что мой рот — это то, что вывело меня в состав? — её голос был холоден, без истерики, без злости, просто прицельно-хладнокровный. — А ты, Никита, всё ещё веришь, что твоя херня между ног, это хоть что-то, кроме поводка на твоей шее? Он ухмыльнулся, но не сразу ответил. — Ого… заговорила. Думаешь, если потанцевала у Вани на хую одну ночь теперь можешь строить из себя звезду? Она сделала шаг ближе, теперь их разделяло сантиметров тридцать. Он почувствовал её жар, пот, аромат кожи и чего-то звериного. — Я не строю. Я — звезда и ты, милый мой пёс, теперь будешь светиться от моего жара, хочешь ты этого или нет.—Она склонила голову к его уху, и прошептала так, будто прошлась губами по его шее, — Только знаешь, в чём разница между мной и тобой? Меня хотят, меня боятся, а на тебя смотрят и думают: Господи, ну хоть бы не в паре с этим козлом…— Никита дёрнулся, но Алана не дала ему вставить ни слова. — Если ты ещё хоть раз откроешь рот рядом со мной, я не буду тебя унижать словами. Я просто переиграю тебя на паркете так, что тебе придётся ссать в бутылку, потому что срать ты уже не сможешь, позвоночник дрожать будет от страха каждый раз, как услышишь, что я выхожу на замену. Никита смотрел на неё, усмехался, но уже с надрывом, уже с болью в гордости. Он не ожидал от неё зубов. Он хотел мяса, а попал в сталь. — Ничего, посмотрим, кто из нас вылетит первым, — бросил он, но уже не таким тоном. Алана облизала губу, взяла сумку и, проходя мимо, шлёпнула его по животу: — Первым вылетает тот, кто дрожит внутри, а ты, Никита, дрожишь как сука. И ушла, оставив после себя только запах пота, адреналина и превосходства. Алана бросила сумку на скамейку и сорвала с себя майку. Тело блестело от пота, сердце всё ещё колотилось, как будто она бегала круги последние полчаса, а не стояла лицом к лицу с самым гнилым куском команды. Внутри кипело, но не ярость, не только. Там было больше, слишком много и она не знала, куда это деть. Совитская наклонилась к шкафчику, собираясь вытащить что то, когда за спиной услышала: — Ты чуть не откусила Никите яйца. Голос. Хриплый, знакомый до боли, спокойный, но с той натянутой нотой, когда человек сам не знает — смеяться ему или ревновать. Она не обернулась. — Если бы я хотела — я бы это сделала, — бросила через плечо. — Жаль, что нельзя вырвать ему язык. Хотя... таким, как он, без языка только легче жить. Бессмертных шагнул ближе, тишина в раздевалке стала осязаемой, слишком много воздуха, слишком мало пространства. — Алана, — тихо, будто пробует, как звучит её имя на языке. Она обернулась. Стояла в одном топе, с обнажёнными плечами, живот блестел от влаги, бёдра под шортами были напряжены, как струны. Он смотрел на неё не как капитан, не как парень, что провёл с ней ночь, как мужчина, который не знает, что теперь с этим делать. Она тоже смотрела, долго, не отводя взгляда. — Ты всё ещё сожалеешь? — её голос был ровным, но глаза выдавали её: красные, уставшие, чуть подёрнутые солью. — Или теперь ещё и за то, что взял меня в команду? Он молчал, зрачки расширялись, руки в карманах, но пальцы сжаты. — Алана… — начал, но она перебила: — Только не надо, ни слов, ни объяснений. Я отыграюсь. Я стану лучше. Лучшая. Тебе даже не придётся обо мне жалеть. Я сама тебя забуду.—Она шагнула ближе. Теперь они стояли на расстоянии дыхания. — Но знай, — прошептала она, поднимая на него взгляд снизу вверх, — ты никогда не получишь это снова, ни меня, ни моего тела, ни моих стонов в своей постели. Твоё было только одну ночь и ты её выкинул как трус. Он сглотнул, молча, боль прошла по его лицу, но он держался и, что уже понял — потерял то, что хотел больше всего. Алана провела пальцами по своей шее, потом опустила ладонь по животу медленно, демонстративно. — Ты думаешь, я трахалась с тобой, потому что ты капитан, потому что хотела попасть в команду? Нет, Ваня. Я просто хотела тебя, но теперь… теперь ты даже воспоминание не заслужил. И, не дожидаясь ответа, схватила полотенце, обошла его, чуть задела плечом — и вышла, оставив в раздевалке тишину и его сожаление. Ваня остался стоять в раздевалке, уставившись в дверь, которая захлопнулась за ней. Треск замка отозвался где-то в груди, медленно, холодно, точно щелчок капкана уже после того, как в него угодил. Он не шевелился, не моргал, просто стоял, как будто каждое её слово всё ещё летало вокруг, будто пахло ею, слышался её шепот, виднелась тень от её бедра, мелькнувшая под шортами. "Ты даже воспоминание не заслужил." Вот она — его цена, вот что он выбрал. Парень провёл рукой по лицу, провёл по затылку, губы сжались в линию, тяжёлое дыхание вырвалось наружу почти как выстрел, глухо, сдавленно. А ведь он действительно хотел забыть, хотел, чтобы это было просто одна ночь. Вычеркнуто. Закрыто. Потому что не имеет права, потому что не должен, но... Господи, она горела в нём. Всё, как она стояла перед ним — с вызовом, с болью, с этим диким, ярким огнём в глазах — это разрывало его на части. Он не знал, как с этим справиться. Он хотел быть капитаном, чёрт возьми, примером, холодным, собранным, выше этого, но сейчас... он чувствовал себя никем. Она была в нём. Во всём. В её дыхании — которое он ощущал, даже если она ушла. В её злости — которую она выплюнула ему в лицо, словно яд. В её теле — которое он не имел права трогать, но всё равно сделал это и сейчас он стоял, один, среди пустых шкафчиков, среди запаха пота, металла и душевых, и понимал: он просрал её. Не потому что переспал, а потому что испугался. Алана отдала ему всё, не тело, а доверие. А он? Он хотел спрятаться, сделать вид, что всё под контролем, но теперь всё, что у него осталось — это тишина и глухая злость на самого себя. Ваня сел на скамейку. Руки на коленях, лоб уткнулся в ладони. Он хотел что-то разбить. Закричать. Вернуть её обратно. Но знал — поздно. Слишком поздно и в этой тишине он понял: он больше не хочет быть капитаном. Он просто хотел, чтобы она снова смотрела на него — как тогда ночью.

***

Алана вышла из раздевалки, словно ничего не произошло. Голова высоко, спина прямая, шаг уверенный. Тонкие шорты обтягивали ягодицы, майка слипалась с телом от пота, волосы были убраны в небрежный хвост, но всё в ней — от изгиба губ до взгляда — кричало: Я победила. Но только снаружи. Каждый шаг отдавался внутри звоном, как будто каблуками по стеклу, только в кроссовках, только беззвучно. В груди пусто, сердце — как мокрый лист бумаги: тонкое, почти рвётся. Она вспоминала, как он смотрел на неё там, в раздевалке. Ни слова, только этот взгляд полный сожаления, полный вины. Поздно, Ваня. Она знала, что довела его, знала, как он сжимал руки, как молчал, как не знал, что сказать и ей было от этого ещё больнее. Почему? Почему мужчины понимают, что любят — только когда уже сломали? Уже на выходе из спортзала её дыхание стало сбивчивым. Она вырвалась наружу и сделала вдох, глубокий, хриплый, почти с надрывом. Теплый вечерний воздух не помог, он не мог вытравить его запах с её кожи, его голос из её головы. — Ты даже воспоминание не заслужил… — шептала она себе, как мантру снова и снова. Она поймала отражение в стекле машины. Губы алые от прикусов, глаза — опухшие, но холодные и вот тогда впервые за вечер улыбнулась. Не от радости. От злости. — Больно, значит, живу… — прошептала. — А жить я теперь буду так, чтобы он пожалел каждый чёртовый день, что не держал меня тогда за руку. На следующей тренировке она будет лучшей. На следующем матче — звездой и однажды он посмотрит на неё с трибуны, с кем-то другим, а она — пройдёт мимо, даже не повернув головы. Потому что теперь её больше нельзя взять, соблазнить, обнять и бросить. Теперь она будет та, кого не берут, та, кого умоляют остаться. Салон такси был тёплый, пахло вишнёвым освежителем и чужими разговорами, что навсегда остались в этих сиденьях, на задних подлокотниках, в кнопке стеклоподъёмника. Алана села на заднее сиденье и сразу откинулась, запрокинув голову. Свет от уличных фонарей рвался в окно вспышками, озаряя её лицо то золотом, то тьмой. Щёки горели, губы — плотно сжаты, пальцы дрожали, но только внутри. Наружу она больше ничего не показывала. — Всё хорошо? — неожиданно раздался голос таксиста. —Мужчина лет сорока, с чуть поседевшими висками и усталыми глазами в зеркале. — Ага, — коротко, ровно. — Спортсменка, что ли? — заметил он, кивнув на форму. — Усталость такая… с души. Алана молчала. Он не давил, не лез, просто ехал. Молчал минуту, две и снова: — Моя дочка тоже в команде. Только по плаванию. Пашет, как лошадь. Всё время говорит: "Я должна быть лучшей. Только тогда меня заметят". И вот тогда… щёлкнуло. Алана резко отвернулась к окну. Небо было чёрным, как грифель, улицы пустыми и только её грудь начала подниматься чаще, как будто воздух становился тяжелее. "Меня уже заметили," — подумала она. — "И бросили." И тут всё обрушилось. Вся броня, вся злость, весь фасад, который она так старательно строила с утра — рухнул, как карточный дом. Слёзы навалились сразу, без предупреждения, без визга, просто текли по щекам, в уголки губ, капали на бедра, оставляя солёные следы на чёрной форме. Таксист ничего не сказал, просто протянул салфетку через плечо. — Это не слабость. Это — сила, — тихо сказал он. — Только настоящие могут вот так не сдерживать, когда больно. Она взяла и заплакала громче. Сдавленно, почти молча, но всем телом, будто пыталась выдохнуть из себя всё, что застряло внутри, всю боль, Ваню, ту ночь, его взгляд, его молчание, себя. — Я ненавижу себя за это, — прошептала, не зная, услышал ли он. — А ты попробуй не себя, попробуй его, кто заставил тебя так чувствовать, — ответил он почти сразу. Машина свернула к её дому. Она вышла, не сразу стояла, держась за дверь, глядя на свои руки, тонкие пальцы дрожали, ногти впивались в ладони. — Спасибо, — сказала она в голос, который сорвался и захлопнула дверь, но сделав пару шагов, обернулась. — А дочке скажите, что если она хочет, чтобы её заметили пусть сначала сама себя заметит. Таксист улыбнулся. — Сильная ты, даже если пока сама не веришь. И уехал, а Алана стояла у своего подъезда, промокшая под тёплым весенним дождём, с распухшими глазами и новым решением. Она больше не будет доказывать никому, что чего-то стоит. Теперь все будут доказывать это ей. Квартира встретила её тишиной и полумраком, мама спала, на кухне пахло ромашковым чаем и чем-то сладким из детства — будто время решило дать ей пару мгновений покоя. Но оно просчиталось. Алана сбросила кроссовки у двери, не включая свет, прошла мимо зеркала и не посмотрела на себя. Не могла. Её тело гудело от усталости, но внутри был хаос — будто сердце било кулаками изнутри, требуя объяснений. Она бросила сумку в угол и рухнула на кровать, не раздеваясь. Потолок, едва освещённый луной, казался выше обычного, холоднее, чужим. Ваня. Он снова вернулся в голове. Как всегда — в неподходящее время. Его рука на её бедре, его губы на шее, его голос, жёсткий, уверенный, слова, от которых текла, дрожала, хотела и те же слова, от которых теперь хотелось выть. "Ты должна быть в команде. Но всё, что было — забудь. Это ошибка." Ошибка? Она села на постели, резко, как будто от пощёчины. — Я не ошибка, — прошептала в тишину. Пальцы дрожали. Она разжала кулаки и посмотрела на ладони — на тонкие следы от собственных ногтей. Она не чувствовала боли. Боль была глубже где-то между сердцем и лёгкими. Алана поднялась и пошла на кухню. Холодная вода, один глоток, второй, третий, но жажда не уходила. Она жаждала… вернуть себя. Достала телефон, открыла фото с тренировки. На ней она, в обтягивающем топе, потная, злая, дерзкая, сильная. "Вот это — я", — подумала. — "А та, что плакала в такси — временная." Девушкк встала перед зеркалом, подняла футболку. На коже лёгкие следы, её тело всё ещё хранило отпечатки страсти. Он оставил их, как метки, как доказательства и она больше не знала — сжигать их или носить, как доспех. — Завтра, — тихо сказала она своему отражению, — ты не увидишь моих слёз. Ни одна тварь не увидит. Она легла обратно. Но спать не собиралась. Слушала, как стучит сердце. Слушала, как внутри неё зарождается новая версия самой себя. Холоднее. Умнее. Жёстче. Сильнее. С той ночи она будет другой. Потому что теперь она знает, сколько стоит доверие и как дорого платить за иллюзии.

***

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Комната была тёмной, тишина навалилась глухо, будто мир вокруг вымер, но внутри всё гремело, гул её имени, её голоса, её дыхания, шум крови в висках, как будто тело до сих пор не поняло, что всё закончилось. Если это вообще закончилось. Ваня закрыл глаза — и она тут же появилась. Её лицо, раскрасневшееся от желания и гнева, от стыда и свободы, её губы, прикушенные — он помнил вкус, помнил, как они шептали сквозь всхлипы, как цеплялись за него, словно в ней жила жажда выжить, помнил, как её тело вздрагивало под его ладонями, как будто само не верило, что это происходит. Эта ночь. Каждое прикосновение было как вспышка, он помнил, как прижимал её к себе, будто боялся, что она растворится, как её ногти скользили по его спине, оставляя метки — не боли, нет. Территориальности. Он хотел её всю, без остатка. Он помнил, как вжимался в неё, глухо рыча от невозможности насытиться, как смотрел в её глаза — в этом было что-то древнее, настоящее. Глубже секса. Страшнее любви. Она была настоящая. Каждая дрожь, каждый стон, каждая слеза, которую он поймал губами. Ваня не играл в эту ночь он жил ею всё равно сказал: «Это была ошибка». Он сжал кулаки. Говоря это, он чувствовал, как будто предаёт не её , а себя, но он же не мог иначе, не должен, команда, статус, правила. Он был капитаном, чёрт побери, а не парень, теряющий голову от новенькой, которую сам же и должен был оценивать. Но, чёрт... она была не просто «новенькой». Она ворвалась, как буря, как мясо и пламя, как правда, от которой хочется спрятаться, но невозможно. Алана не просилась в его жизнь — она врезалась в неё, сломала, сожгла и унесла часть с собой. Бессмертных перевернулся на бок, крепче сжав подушку. В груди ноет, не от желания — от пустоты после. От её взгляда, когда он отвозил её домой. От того, как она молчала, сжав губы, пока он говорил глупости. Как будто поняла всё. Даже то, чего он не успел сказать. Он закрыл глаза и снова увидел, как она смотрела на него снизу вверх — не просто с вожделением, с верой. Как будто верила, что он не сломает, а он… сломал. —Она заслуживала большего, — прошептал он в темноту. Алана. Её запах всё ещё был на его коже. Он прижал ладонь к груди, будто так мог заткнуть эту дыру внутри. Бессмертных перевернулся на живот, закрыл лицо ладонками и тихо выдохнул, глухо, как зверь, застрявший в капкане. Сердце всё ещё билось, будто он бежал, а он просто лежал, один. Было невозможно. Ваня больше не мог. Просто не мог. Сначала он лежал, как под прессом, потом сидел, сгорбившись, локти на коленях, ладони сцеплены, как будто держат внутри то, что вот-вот разнесёт его к чертям. Он даже не знал, как дышать. Всё в нём было ею и этим "после". Эта тишина была невыносимой. Она кричала. Он сжал зубы, потянулся к телефону. Пальцы соскальзывали от злости, от того, что сам себе был противен. — Блядь... — выдохнул он, прежде чем нажать вызов. Гудки. Один. Второй. Он уже готов был бросить трубку и захлебнуться в злости, но… — Алло?.. — Саша был сонный, охрипший. — Ты где? — Ты чё, ебанулся? Время почти два… — Мне похуй, я сдохну, если не выйду куда-то сейчас, серьёзно, брат, я на пределе. Молчание. Потом тяжёлый вздох. — Ладно…кальянная? — Через двадцать минут. Он отбросил телефон, стиснул голову руками, лоб горячий, сердце будто в кулаке кто-то сжал, его тошнило, от себя. Ваня вскочил, натягивая джинсы, какую то худи, вышел на улицу, как на чью-то мать могилу — с каменным лицом и бешеным сердцем. В машине ему стало ещё хуже. Пустое шоссе, редкие фонари, а у него перед глазами не дорога, а её спина, когда она поворачивалась от него как будто уходила навсегда. Он стучал пальцами по рулю. Резко прибавлял газ. Швырял себя в повороты. Матерился вслух: — Тупой ублюдок. Какого хрена ты нес? Что за хуету ты нес? Она на тебя смотрела, как будто… как будто, блядь, ты — дом. А ты… Он ударил по рулю. — Пиздец, Ваня. Просто пиздец. Глаза жгло. Внутри всё корёжило. Как будто заживо выдирали что-то. *** Когда он въехал во двор кальянной, Саша уже стоял снаружи. Капюшон, сигарета, руки в карманах, смотрел на него, как на нечто опасное. — С тобой чё? — Налей, и я расскажу или… блядь. Налей, а потом молчи, просто сиди. Саша хмыкнул и хлопнул его по плечу. — Пошли. Я чувствую — это будет пиздец. И они пошли, а Ваня чувствовал: если он сейчас не выговорится, он сам себя разорвёт. Кальянная была тёплой и чуть душной — воздух густо висел от дыма с запахом лесных ягод и мяты. Свет мягкий, приглушённый — жёлтые лампы свисали над столами, отражаясь в стеклянных бокалах и глянцевой поверхности столешниц. За их столиком стоял матовый кальян с резьбой, из которого тонкими струйками поднимался пар. Ваня откинулся на диван, выдохнул сквозь зубы, а потом одним глотком опустошил почти половину стакана с чем-то крепким. Саша молча наблюдал, зная — сейчас польётся. Кальян шипел в тишине, тягуче выпуская сизый дым. Бессмертных сидел, упершись локтями в колени, вцепившись пальцами в виски. Взгляд — в одну точку. В глазах — остекленевшее напряжение. — Бля, Сань… — голос у него сел, хрипел, будто он кричал до этого полвечера. — Я не знаю, как с этим жить. Друг молчал, сидел напротив, с полуулыбкой, но уже не издевательской — он понимал: тут не про шутки. — Она пришла в зал... — Ваня прикрыл глаза. — На первой же тренировки мне крышу сорвало. Я это прям физически почувствовал, понял? Как будто во мне что-то закоротило. Он глубоко затянулся, выпустил дым медленно, будто в нём была боль. — Я тогда ещё подумал ну, типа, "базара ноль, девчонка красивая", а потом началось. Она играет — а я не вижу мяч. Я вижу, как у неё лицо горит, как она смотрит, как губу закусывает, как у неё волосы на шее прилипли от пота и я понимаю, что я, сука, вляпался. Саша молча кивнул, подлил ему в стакан. — И потом, когда я её отвёз... Не к себе, а к другому, мол, погулять. — Он усмехнулся, но горько, зло. — Думаешь, я спал тогда? Да я до утра сидел в машине, как идиот, курил одну за одной, потому что внутри всё к хуям рвало, как будто я себя предал. А потом был тот клуб… — Он сжал кулаки. — Она там, вся такая… Взрослая. Опасная. К нему липнет. А у меня внутри кровь кипит. Я сижу в машине, смотрю в окно, как придурок, а сам думаю: Да пошло оно всё. Сейчас зайду, разнесу всё к черту. Саша хмыкнул: — Но не зашёл. — Не зашёл. Потому что, блядь, понял — если зайду, она мне не простит. А я не хотел, чтоб она боялась. Я хотел, чтоб она ко мне сама. Понял? Он потёр лицо, как будто хотел стереть с него всё, что было за последние сутки. Друг медленно выдохнул дым. — И что, вы так и не… — Да блядь! — Ваня врезал кулаком по столу, и стаканы дрогнули. — Конечно, трахались, но это не просто… не просто секс, Сань. Это… Это как будто я всё своё в неё вложил. Понимаешь? Не просто страсть. Это была такая смесь боли, желания и отчаянной нежности, что я реально боялся дышать. Я смотрел на неё и понимал: если сейчас всё кончится — я не переживу, я хотел в ней раствориться. Полностью. Саша кивнул, но всё ещё молчал. — А потом... я как идиот начал нести херню в машине. — Ваня хмыкнул. — Словно это был просто эпизод, словно ничего не значит, а сам… я до сих пор помню, как она смотрела. Ни слова не сказала, просто глаза опустила и ушла и всё. Как будто я её изнутри вырвал. Он резко стукнул кулаком по столу — стакан дрогнул. — А сегодня она пришла на тренировку... мать его. Вся такая. В майке в обтяжку, в шортах коротких. Шла, как будто ей на всех нас похер. Играла как зверь, а потом ещё этот Никита, урод, что-то ей ляпнул, а она так его поставила на колени... Я стоял и думал: Вот она. Не моя уже. Он замолчал и эта тишина была тяжелее всех слов. Саша, наконец, заговорил. Медленно, обдуманно: — Ты не то что вляпался. Тебя с головой туда затянуло, брат и ты даже не знаешь, любишь её или просто сломан ею, но это уже неважно, она внутри тебя и ты теперь либо что-то сделаешь, либо проебёшь всё. Ваня кивнул, глядя в дым. — А я боюсь, что уже проебал. Саня затянулся, выдохнул в потолок и уставился на парня: — Ладно. Хрен с ним, что ты накосячил. Все косячат, но ты скажи: ты чё теперь? Просто будешь сидеть тут и жалеть себя? Или встанешь и что-то с этим сделаешь? Бессмертных усмехнулся, но в этой усмешке не было жизни. — А что я сделаю, Сань? Она уже другая. Не та, что в первый день. У неё в глазах лёд. Ходит, как королева. Я для неё теперь, видимо, просто долбоёб, который полез в душу, а потом сам же сжёг мост. Саша подался вперёд, поставил локти на стол: — Ну так иди туда, где этот лёд и тащи её из него или признайся, что ты ссыкуха, и тогда оставь её в покое. Только не вейся вокруг, как сопля в проруби. Не порть её жизнь, если сам не знаешь, чего хочешь. Ваня прищурился. Брови нависли. Мышцы на скулах заиграли. — Я знаю, чего я хочу, — прошипел он. — Хочу вернуть то, что между нами было до того, как я всё испортил. Хочу, чтоб она снова мне доверяла, чтобы смотрела, как в ту ночь — будто я единственный, кто ей нужен, чтоб скидывала с себя все эти маски, защиту, этот образ "сучки", чтоб снова была просто собой. — Так иди и скажи ей это, — бросил Саша. — Или боишься, что пошлёт? Ваня фыркнул: — Она не пошлёт. Она хуже — будет молчать. Смотреть сквозь меня, а я это херово переношу. Лучше бы крикнула, ударила, что угодно. Саша уставился на него внимательно: — А ты точно о ней думаешь? Или о себе? Тишина. Только гудение углей и сдавленный голос Вани: — Не знаю… — Он выдохнул тяжело. — Мне хочется, чтоб ей было хорошо. Но я и сам, сука, не тяну без неё. Как нарик. Каждый её взгляд, каждое движение — меня будто швыряет в стену. Понимаешь? Саша усмехнулся и кивнул: — Понимаю. Ты зависим, но, может, это и есть... настоящее? Не вот это всё: цветочки-открытки, а когда рвёт изнутри, когда ты готов и терпеть, и бороться, и сдохнуть ради неё, но всё равно остаться рядом. Ваня снова потёр лицо, провёл ладонью по волосам. — Я не могу просто подойти. Я должен... должен что-то сделать. Показать. Доказать. Чёрт, она заслуживает лучшего, чем я. — Может быть. — Саша поднял брови. — Но ей нужен ты, тот, кто был в ту ночь. Настоящий, без этого всего говна, которое ты на себя сейчас натянул. Ваня замер, а потом, впервые за весь вечер, в его глазах мелькнуло что-то живое. Решение. Он взял телефон, посмотрел на экран, потом повернулся к Саше: — Если я сейчас ей напишу, будет хуже. — Не пиши, — отозвался Саша. — Действуй. Сделай что-нибудь, что напомнит ей: ты — это ты. И ты не отступишь. Они замолчали. Кальян потрескивал, а за окнами кальянной бушевала ночная весна.

***

Алана лежала на спине, уставившись в потолок, одеяло было сброшено к ногам — в квартире было душно, несмотря на открытое окно, воздух стоял тяжелый, как сама ночь на часах — почти три, а сна всё не было. Где-то вдалеке проехала машина, оставив за собой шлейф света на стене. Алана перевернулась на бок. Простыня липла к её обнажённому телу, внутри ком. Плотный, тягучий, мерзко знакомый: обида. Она снова и снова проживала этот день, прокручивала кадры, как сцены из старого фильма. Как она проснулась с его рукой на своей талии, как отодвинулась первой, как он всю дорогу смотрел вперёд, будто её не было рядом, как говорил правильные, слишком взрослые, слишком сдержанные слова, будто всё это было ошибкой, как будто он... сожалел. Вот только она — нет. Она не жалела ни секунды, ни взгляда, ни касания. Жалела только о том, что он закрылся, как капкан. Она резко села, грудь вздымалась, тело всё ещё ныло от него, от тренировки, от слов Никиты, от собственной ярости. — Ну и пошёл ты нахуй, — выдохнула она в темноту. Встала, прошла к окну, город под ней сиял огнями, как будто и не было драмы, не было боли, все живут, гуляют, едят, целуются, а у неё внутри выжжено. Ваня. Боль. Стыд. Жажда быть сильнее. Она вернулась к кровати, достала из ящика толстую тетрадь с загнутыми уголками. На обложке — потёртая наклейка с надписью "Not sorry". Она использовала её раньше для идей, зарисовок, мыслей. Открыла на чистом листе. "Я стану той, кто ломает правила. Кто заставляет смотреть вверх. Я не прощу. Я не забуду. Я просто буду лучше, так, чтобы тебя рвало от зависти, от боли, от желания, чтобы ты хотел вернуть то, что сам выбросил." Она писала быстро, будто выплёвывала мысли, будто каждое слово — удар, а потом остановилась, глянула на строчку и вдруг... ей стало легче. Она не хотела быть жертвой. Не хотела быть просто "девочкой, которую трахнули и забыли". Хрен там плавал. Она — Алана и она теперь будет жить так, чтобы его ломало от каждой её улыбки, от её успехов, от её взгляда, проходящего мимо. Встав, она подошла к зеркалу. Глаза тёмные, зрачки расширены, в волосах лёгкий беспорядок, на губах — уже не обида, что-то другое, хищное. Она чуть наклонилась к отражению. — Ты сам выбрал. Запомни это, Ваня. Сам. Алана легла, но уже не просто спать, она строила план, шаг за шагом. Она станет центром этой команды, чтобы, когда он смотрел на неё он больше не видел свою девочку. Он видел ту, которую потерял.

***

В зал она вошла как будто не просто с улицы — а с красной дорожки, не торопясь, голова поднята, спина прямая, чёрные лосины сидели на ней, будто вторая кожа, кроп-топ — белый, облегающий, открывающий больше чем нужно, но ей было плевать. На этот раз — плевать на всё. На секунду в зале замерли, тренер обернулся, пару ребят приуныли с мячами в руках, Никита, стоявший у колонны, шумно выдохнул, кто-то даже присвистнул — не впрямую, тихо, почти с уважением. Она прошла мимо, не глядя ни на кого. Только Ване кинула взгляд — быстрый, колючий, как щелчок хлыста. Он стоял у стены, руки в карманах, и будто застыл, как увидел её, лицо у него было каменное, а внутри чёрт его знает, только челюсть на секунду сжалась — она заметила и это уже было приятно. Алана села на лавку, достала бутылку с водой, сделала медленный глоток, провела пальцем по губам, размазывая каплю, потом встала, подошла к центру зала. Гибко, хищно, как кошка. — Ну чё, капитан, — бросила через плечо, — тренироваться или просто смотреть будем? Несколько парней хихикнули, но не Бессмертных, он молча кивнул. Начали игру и она порвала зал. Каждое её движение было вызовом, пас резкий, точный, прыжок, будто в воздухе зависала. Она вела мяч так, будто танцевала с ним — и уводила противников за собой, заставляя их теряться, цепляться, срываться. Один из ребят попытался сделать подкат, Совицкая резко развернулась, вывернулась, и он с грохотом растянулся на полу. — Осторожней, — бросила, проходя мимо, — ноги у меня длинные, но не для тебя. Команда взорвалась смехом. Никита стиснул зубы, Ваня молчал, глаза его были прикованы к ней, он не говорил, но она знала — он видел. Он видел, как её тело изгибается в прыжке, как капли пота скатываются по шее, как на губах — лёгкая, злая улыбка, не для него. Больше не для него. Когда тренировка закончилась, Алана первой вышла из круга, не попрощалась, только повернулась через плечо и сказала: — Если что, капитан... я уже в команде. Так что привыкни к виду. А потом просто ушла, в раздевалку, легко, холодно, как будто внутри у неё не бушевал ад, как будто она не сгорала от желания закричать, не думала о нём каждую чёртову секунду, но снаружи — она была ледяной. Красивая. Сильная. Недоступная. И с каждым его взглядом — она становилась только выше. В раздевалке пахло потом, разгорячённой кожей и мятой тканью формы. Алана стояла у шкафчика, вытирая шею полотенцем, когда дверь с лёгким скрипом открылась. Она даже не повернулась сразу — подумала, кто-то из девчонок, но шаги были другие, уверенные, мужские. Она обернулась. — Ого… — ухмыльнулась, — тренер лично доставку полотенец устроил? Мужчина — высокий, крепкий, лет сорока, с едва заметной сединой у висков — улыбнулся, но быстро посерьёзнел. В руках у него был телефон и какая-то тонкая папка. — Это серьёзнее полотенец, Алана. У тебя есть пять минут? Она кивнула, выбросила полотенце на лавку и села, закинув ногу на ногу, всё ещё в лосинах и коротком топе. — Слушаю, — сдержанно. Холодно. Но с искрой интереса в глазах. Тренер подошёл ближе, прислонился к стене, посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла субординация. Видимо, тоже не ожидал, что девчонка, которую неделю назад чуть не выгнали с отбора, уже сидит тут как королева. — Сегодня в зале был человек, не просто человек — представитель бренда. Спорт. Обувь. Думаю, ты слышала про них. Он назвал имя. Не Nike, но не менее крупная компания, та, что сейчас активно ищет новое лицо для женской линии. — Он смотрел на тебя почти всё время. Сначала думал — типичный мужик. Жажда задницы в лосинах, но потом… он подошёл ко мне после тренировки. Сказал, что ты хищная, живая, резкая,что у тебя "дикость, от которой не оторваться". — Красиво сказано, — прошептала Алана, разминая шею. — И? — Они хотят тебя на съёмку, реклама новой линейки. Кампания по всей стране. Вся эта медийная кухня. Контракт будет не сразу — сначала тестовая съёмка. Потом, если утвердят, цифры совсем другие. Он положил на скамейку перед ней тонкую папку. — Это предложение, первая ступень, но если они возьмут — забудь про обычную жизнь. Глянец, съёмки, интервью, хайп. Алана молчала, легко взяла папку, провела пальцами по обложке, на секунду её лицо будто дрогнуло, за этой холодной маской мелькнуло что-то другое. Мальчишеская гордость? Растерянность? Но потом — снова сталь. Она посмотрела на тренера. — Они же видели только одно занятие. — Да, и сказали: "Эта девочка ест воздух вокруг себя. Мы хотим её." Тишина повисла, она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Мокрые волосы, тонкая шея, капля пота скользит вниз по позвоночнику и в глазах — не испуг. Не сомнение. Жажда. — Я согласна, — прошептала. — Где и когда? — Завтра. Я скину координаты. Он направился к выходу, но на полпути остановился. — Знаешь, что он ещё сказал? — Что? — Что ты не только крутая. Ты опасная. И таких берут не ради рекламы. Их запускают как оружие. Дверь за ним закрылась. Алана снова посмотрела в зеркало. Провела рукой по животу, по талии, поднялась к груди и тихо усмехнулась. «Оружие, значит. Пора научиться целиться» Совицкая уже собиралась уходить. Спортивная сумка перекинута через плечо, волосы наскоро собраны в небрежный пучок, из раздевалки до сих пор тянуло легкой мятой и теплым паром. Внутри всё еще вибрировало — от новости, от слов тренера, от собственных мыслей. Мир, как будто, щёлкнул и начал крутиться иначе. — Ты сегодня жрала их живьём, — прозвучало сбоку, из тени коридора. Она вздрогнула — не от страха, от узнавания. Голос был знакомый, слишком, такой голос невозможно спутать ни с чем: немного хриплый, ленивый, с усмешкой, которая всегда звучала где-то в подложке. — Матвей, — выдохнула, не оборачиваясь сразу. — Ты как всегда как из темноты. Он вышел из тени — высокий, в худи с капюшоном, руки в карманах, щетина чуть обозначилась по челюсти. Тот, кто знал Алану слишком хорошо, тот, кто знал, как она скручивает волосы перед тем, как злиться, как дергает бровь, если кто-то ей противен, как молчит, когда боится, и как смеется, когда уже всё равно. — Смотрел. Целиком. От начала до конца. Ты рвала этот зал в клочья как будто тебе мало, — он подошел ближе. — Ты кого-то сегодня ела, Ала? Или просто изголодалась? — Не лезь, — спокойно ответила она, но взгляд задержался на нём. Долго. Слишком. Он склонился чуть ближе. Между ними оставалось сантиметров двадцать. Воздух вдруг стал плотнее, тяжелее. Он чувствовал её дыхание — как рваное, тёплое, с каким-то вкусом гнева и решимости. — Я же тебя знаю, — шепнул он. — Ты не просто вышла на максимум. Ты кого-то сегодня внутри себя хоронила. — Хороню давно, — резко. — И всех сразу. — Даже меня? Тишина. Долгая. — Ты сам себя похоронил, Матвей, тогда, когда решил быть "больше чем друг". Он хмыкнул. — Я решил быть тем, кто всегда рядом, а ты решила быть тем, кого боятся. Ну что ж... ты в этом хороша, Алан, очень, но я всё ещё здесь, смотрю, знаю и, чёрт побери, ты меня пугаешь, до мурашек, до возбуждения. Она усмехнулась, повернулась к нему вполоборота: — Смотри дальше. Может, когда-нибудь тебе выпадет шанс. Он наклонился, как будто хотел поцеловать. Но она отступила. — Пока только реклама, Матвей, а не сказки о недотрогах. И ушла, оставив за собой запах пота, уверенности и недосказанности. Матвей остался стоять в коридоре, глядя ей вслед, а его пальцы дрожали.