начало

Но возвращенья нет

Нас расстреляли всласть

Их искушает власть

Пить кровь. Теперь ничья.

- А больше никого послать не могли? – спрашивает Годжо, растянувшийся на кресле в неудобоваримой позе: ноги на спинке, голова практически свисает вниз. Годжо Сатору человек серьёзный и несерьёзный одновременно, наверное, это в нем и есть самое страшное.  - Игры закончились, а значит и моя работа на них тоже, - отвечает Гето, стоя напротив. Он всё пытается поймать взгляд Годжо, но тот, даже не прячась под очками, остается неуловим. Ветер между пальцами.  - Игры никогда не заканчиваются, - он щурится и улыбается.  Гето не хочет уезжать. Это сложное, комплексное чувство, потому что и оставаться он тоже не хочет – в словах Годжо о бесконечности игр и кроется причина. Он теряет нить и теряет связь, но красная линия жизни и смерти висит перед его взглядом даже в полной темноте, эта линия – Голодные Игры, в которых он так долго видел главное зло. Ему казалось, если игр не будет, это станет не только облегчением, это станет знаком, символом того, что все люди Панема равны и никто не может судить с позиции сильного. Сейчас он знает, это не так, но всё равно остается на своей собственной позиции сильного – весь в белом, с автоматом за спиной, выходец из дистрикта в Капитолии, причем, не как будущий труп на арене, а как тот, у кого есть хоть какая-то власть менять жизнь, даже если эта власть и зиждется на способности пули жизни уносить. Ложная дихотомия Панема. Будто нету больше ролей, кроме как убийца и жертва.  - Я не хочу, чтобы ты уходил, - говорит Годжо ему уже в спину, и это больше похоже на приказ остаться, чем на выражение чувств. Всё так быстро ломается, как лёд под ногами на середине реки – раз и тебя утягивает быстрый поток воды.  - Я не хочу уходить, - полуправда или попытка выдать желаемое за действительное. «Я хочу, чтобы Капитолий горел, и никто из выживших не смог отмыться от крови, но также я хочу остаться с тобой, хотя ты и есть Капитолий» - так правильнее сказать.  Годжо садится в кресле почти нормально и надевает валявшиеся до этого на полу очки. Тушит взгляд. Склоняет голову к плечу, как большая птица. - Так останься, - говорит он, - Я поспособствую твоим служебным перемещениям, станешь работать лично на меня. Звучит как отличный план.  В его голосе звучит доселе незнакомое сомнение. - Капитолий меня душит, - Гето прикрывает на секунду веки. Последнее время ему всё сильнее кажется, что он спит и бодрствует одновременно. За дверью его ждёт духота тёплой Капитолийской зимы, служебный поезд, люди в белом, как и он сам, двенадцатый дистрикт, старая виселица. Хочется согласиться с Годжо, но это не желание, это слабость, тяжелого, уставшего тела.  Двенадцатый дистрикт вышел из повиновения на столько, что местных кадров не хватает. Будет кровь, снег, черный от угольной пыли, и расстрелы зачинщиков бунта. Это не Игры, в этом есть хоть что-то от равенства, поскольку и у бунтовщиков наверняка есть оружие. Вечное «хоть что-то».  Если честно, ему больше не хочется идти на уступки.  В двенадцатом его встречает кровь, и её больше, чем Гето предполагал.   Если не найдут – умрёт от потери крови, если не умрет от потери крови – замёрзнет в снегу. Это, наверное, было бы наилучшим выходом. Разве что, жалко девочек.  Они были маленькие и ноги их застревали в снегу, детские ноги в легких ботинках. Близнецы в беднейшем из дистриктов – это беда. Кому отдать одежду старшего, если старший взрослее на минуту? Два комплекта всего, думает Гето, пытаясь отвлечься от окружающего и будущего. Ботиночки, пальто, хлеб и вода, добрые слова, кто скажет им добрые слова, если они останутся замерзать в лесу? Поэтому они идут дальше. Медленно, но верно пробираясь вперед, туда, где лежать земли, неподвластные Капитолию. То, что он здесь – это не спонтанная глупость, не истерика, а логичный результат всей его жизни. И если жизнь привела его в заснеженный лес с дыркой от пули бывших соратников в руке – значит так надо. Так логично и правильно.  Сначала Гето нёс их по очереди, девочки были легкие, но если нести на одной руке пусть бы и самого худого голодного ребенка, то в какой-то момент можно упасть в сугроб и больше не встать. Потом он решил, что их могут заметить сверху – дроны не полетят меж деревьев, это вам не известные маршруты Арены, а переплетение веток, черное, бесконечное, мертвое, зато сверху, без прикрытия листвы можно обнаружить яркие пятна. Кровь и маленькие силуэты в коричневых пальто.  - Идите рядом, - говорит он близнецам и накидывает на их плечи свою белую миротворческую куртку. Бронежилет он бросил где-то позади. Стреляя в одиночную цель, сложно не попасть в голову, а значит броник не спасет, только сделает его тяжелее.  Ему не нужна вычурная одежда и излишняя театральность, чтобы быть частью Капитолия. Капитолий – это Годжо Сатору, Годжо Сатору – это Капитолий. Гето ему однажды сказал что-то в этом духе, сильно раньше. Очевидно, до того момента, как превратился в кровь на снегу под черными деревьями. Здесь вообще только три цвета: красная кровь, красные от холода щеки и кончики пальцев, белый снег, одежда миротворцев и волосы Годжо, черные деревья, черные, наливающиеся грязью подтаявшие следы на снегу. Следы только тех, кто пришел сюда в поисках ответов. Того, кто мог бы эти ответы дать, отделяет теперь от Годжо стая каких-нибудь волков. Или что еще может водиться в этих лесах.  Например, можно предложить, что тело Гето утащили и сожрали оголодавшие жители дистрикта. Это звучало не то, чтобы уж очень фантастично, но об этом думать не хотелось. Годжо планировал найти Гето или хотя бы кости Гето, а нашел только похороненную под снегом лужу застывшей крови. Кому нужна кровь, когда она не течет по венам, согревая, заставляя жить?  Он опустился на одно колено и протянул руку. Строй за его спиной колыхнулся единым движением – полушагом вперед. Верные, да глупые – от чего его здесь защищать? От снега? От мертвеца? Был у него верный да умный – и вот он где. Вот они где оба.