Юджи

Я просыпаюсь в поезде так, будто выныриваю из воды, но вокруг меня не жаркое лето, а прохладный полумрак, разрезаемый тонкими полосками света луны, которые просачиваются сквозь жалюзи. Сукуна сидит в кресле, облокотившись о ладонь щекой, и как будто спит, но я знаю — он понял, что я проснулся. Сейчас четыре часа утра. Об этом мне говорят симпатичные электронные часики, стилизованные под старинные, которые стоят на комоде. Комод. Да. Поезд идет меньше двух суток, но здесь есть всё, что может и не может понадобиться человеку. Сколько раз на нем ездил Сукуна? Кажется, больше восемнадцати. Первый раз — как трибут, а после — как победитель и ментор. Нравится ли ему здесь? Я не знаю. Мы мало разговаривали об играх, потому что на все вопросы дядя просто говорил мне, что я их не переживу. Он всегда знал, что меня выберут. Дедушка сказал, что Сукуна меня проклял, но я знал, что это неправда. В доме правосудия дед похлопал меня по плечу и, помолчав, добавил, что в этом виноват Сукуна. Во всём виноват Сукуна. Мое имя вытянули, потому что Сукуна, мой отец умер, потому что Сукуна, плохой урожай в этом году выдался тоже исключительно из-за Сукуны. Я не спорил с дедом, потому что это было бесполезно, но сам никогда не считал, что всё зло мира сосредоточено в моём дяде. «Мой руки перед едой и хорошо учись,» — говорил дедушка. «Знай своего врага и убей его,» — говорил Сукуна. Я слушал обоих. Конечно, это мне не помогло. Нобара Кугисаки уже стояла на помосте, комкая в руке подол простенького платья, когда вызвали меня. Вот так просто, мол, Итадори Юджи теперь трибут от Девятого дистрикта, и не отвертеться. Поднявшись, я попытался поймать взгляд деда, но тот стоял, отвернувшись, и не смотрел в мою сторону, и, если честно, я мог его понять. За восемнадцать лет до меня оба его сына в какой-то степени стояли на этом месте. Наверное, он свое уже отбоялся. Восемнадцать лет назад здесь вытянули бумажку с именем моего отца, а дядя — который никаким дядей еще не был, а был просто Сукуной Итадори — вызвался добровольцем. Такая вот семейная история. Я хотел бы узнать, о чем они оба тогда думали, но отец был мертв, а Сукуна был Сукуна, не поговоришь. Так и жил, теоретизируя. — Проснулся, значит, — говорит он в тишине моего купе, и я, как водится, вздрагиваю. — Ложусь. — Ну-ну, — Сукуна садится прямее и потер лицо ладонью. Правая сторона у нег была сожжена кислотой на арене, и он каждый раз ощупывал её так, будто снова и снова открывает для себя все эти шрамы. Когда я был мелкий, то тоже постоянно пытался потрогать, но один раз Сукуна чуть не отходил меня за это скалкой, так что я уловил общую мысль о том, что его вообще лучше не трогать, что уж говорить о лице. — Ты вообще, что здесь делаешь? — перехожу в нападение я. У дяди есть свое купе в менторском вагоне, а он почему-то сидит и глядит на меня, как кот на мышь в неровном ночном свечении. — Ссышь? — Сукуна большой любитель говорить так, как считает нужным. Я не считаю нужным поддаваться. — А то ты не боялся, — фыркаю я и подтыкаю поближе одеяло. Оно мягкое, постельное белье пахнет нежными цветами, я даже не знаю таких, хоть и излазал все сады и цветники у нас дома. Я пытаюсь сосредоточиться именно на этом запахе, на этой мягкости, на том, как тепло моим ногам, укрытым одеялом, но взгляд Сукуны всегда напоминает об одном. Я умру на арене. — Нет, — лениво говорит он, — Я знал, что лучше них всех. — Даже профи? — Особенно их. Тепличные идиоты. Дома Сукуна об этом не говорил. Он просто гонял меня по деревне победителей палкой, заставлял драться и ничего внятного не говорил, кроме как «я знаю, что ты будешь на арене, сопляк». В целом я понимаю, почему дедушка считает, что он меня проклял. Но кто проклял Нобару? Надеюсь, сейчас она спит в своем купе под этим теплым одеялом, а не сидит с потной спиной, как я. — Мне приснился кошмар, — признаюсь я Сукуне, а тот, как водится, фыркает, мол, конечно тебе приснился кошмар, конечно ты жалкий и убогий. Сукуна очень поддерживающий дядя. — Ну и что тебе снилось? — спрашивает он, а я мотаю головой. Не хочу говорить. — Наверняка то, как тебя убивает прямо у Рога изобилия какая-нибудь двенадцатилетка из шахтерского дистрикта. Бьет тебя камнем в голову и все, конец. Бесславная погибель. — А что, — спрашиваю я и сам удивляюсь тому, как хрипло звучит мой голос, — есть способ умереть на играх достойно? — Нет, — коротко отвечает Сукуна. — Спи. Он снова утыкается лицом в ладонь, притворяясь спящим, а я падаю на подушку и где-то на границе сна понимаю, что он иак и не ответил, почему не идёт к себе. Мне снилось, как Сукуна вырывает мое сердце и съедает его, а Капитолий рукоплещет, и кровь течет, становясь ручьём, рекой и морем.