Гето

Иногда он мне снится. В Тринадцатом дистрикте мало цвета, вот что меня печалит. Мне кажется, девочкам просто необходимо расти в окружении ярких красок, а еще я бы хотел, чтобы они могли пойти в лес. Но если бы они могли пойти в лес, то могли бы и умереть на играх, а это в мои жизненные планы не входит. Единственные люди, которым стоит умереть, это капитолийцы и те, кто им сочувствует. Так вот, я говорю, что иногда он мне снится. Это правда, и снам даже не нужно рыться в дальних закоулках моей памяти: иногда мы с президентом смотрим их программы, чтобы знать, с чем имеем дело. Это не общая практика для всего дистрикта, но даже детям показывают подобные ролики, обязательно объясняя и раскрывая ложь. Буря унесла садки для устриц в открытое море — значит, что четвертый дистрикт вновь бунтует. Я надеюсь на малую кровь. До большой нужно еще подождать. С близнецами мы живем в соседних блоках, потому что им уже шестнадцать лет. Мне кажется, что иногда я слышу через стенку, как они смешно бубнят друг на друга, выясняя что-то. Тринадцатый дистрикт — не рай, но мне и не нужен рай. Он мне снится. Глаза у него голубые, но на телеэкранах он часто носит тёмные очки, потому что от софитов глаза болят, я знаю это, хоть и прошло уже десять лет. Я вообще много чего знаю и помню, в этом смысле мне повезло, потому что Тринадцатый не горел желанием принимать в свои объятия миротворца, пусть бы он и тысячу раз дезертировал. Надеюсь, президент Годжо думает, что я мертв. Во сне я говорю ему: «Капитолий меня душит», а потом поворачиваюсь, чтобы выйти из большой светлой комнаты, в которой мы находимся, но в ней нет ни дверей, ни окон, а он за моей спиной грустно смеётся и спрашивает, куда это я иду? Расписание на руке предполагает физические тренировки сразу после завтрака. Растяжка, бег, стрельба из пистолета — отличные способы провести время. Научиться стрелять так же хорошо, как раньше, заняло достаточное количество времени, однако теперь я прекрасно справляюсь с пистолетом одной рукой. У Тринадцатого нет ресурсов, чтоб приделать мне механическую конечность, да я, в целом, и не жажду. Капитолий модифицирует всех, кто не успел убежать, я такого не хочу. Я еще и писать научился, хотя это и не было необходимым. Надо развивать нейронные связи, иначе мозг ссохнется в бесконечно одинаковых днях. На стрельбище никого нет, только скучающая инструкторша сидит в углу и ковыряет палочкой в зубах. Кажется, её зовут Манами, я машу ей рукой, и она расплывается в улыбке. — Привет, Гето, — говорит она восторженно. — Ты к нам! — Как видишь, — развожу рукой я. — Пустовато тут. Она поджимает губы. Тринадцатый вечно живет на войне, поэтому почти всех здесь раздражает непунктуальность, но каждый из этих раздражающихся не против задержаться в коридоре минут на пять. Бесконечный круговорот борьбы за дисциплину. Люди, что поделать. Тем более, что я пришел за десять минут до нужного времени. Отдача от стрельбы одной рукой ощущается иначе. Не то, чтобы в учебке мы стреляли только с двух, но и отдельно никто нас не учил. Миротворцам вообще редко приходится стрелять издалека и так, что приходится целиться. Всегда легче шмальнуть очередью от пуза. Да, так я и сейчас могу. Я вообще всё могу. Он снится на погоду. Я не поднимаюсь наверх, на поверхность, но погоду чую хорошо, потому что на дождь начинает болеть культя и приходить всякое. Сатору Годжо, например, во всём своем блеске. После стрельбища я иду в свой блок, откуда меня выдергивает дробный стук в дверь, в которую засовывается лохматая голова с исчерченным шрамами лицом, и, гадко улыбаясь, настоятельно предлагает мне сходить к президенту. Улыбаться приятно Махито просто не умеет. Нана и Мими любят страшные истории. Они рассказывают их друг другу, а потом ломятся ко мне в блок, чтоб пожаловаться на подозрительные вздохи и скрипы в стенах. Мне кажется, способность детей бояться дурацких страшилок это что-то из мирного времени, поэтому ничего не говорю. Они притаскиваются, садятся у ножек кровати и продолжают рассказывать, перебивая друг друга. На тридцатом этаже есть комнаты, целиком залитые бетоном, а что там под бетоном, то никому неизвестно. В стенах живут духи тех, кто не пережил темные времена. Махито — не человек, а продукт экспериментов, который сшили из разных частей мертвецов. Они пересказывают мне всё, что услышали в школе, и хихикают нервно. Запасы историй неистощимы. Способность детей эти истории производить тоже хороший знак. В легенду о Махито я верю. Иду за ним по коридору и думаю о том, что с президента сталось бы сшить себе помощника, потому что иначе пришлось бы доверять настоящим людям, а это проблематично. Должность президента нервная, особенно если ты властвуешь в одном отдельно взятом огромном бункере с ядерными боеголовками под боком. Махито шагает, сунув руки в карманы, и, кажется, насвистывает. Он напоминает мне людей из Капитоля, его сухие, будто бы неправильно осветленные волосы, убраны в какую-то странную прическу, а шрамы на лице пересекаются под практически прямым углом, один из них рассекает веко, но глаза — разноцветные, с зрачками разного размера — не задеты. Это ужасно похоже на модные элементы, но вряд ли кто-то в Тринадцатом будет заниматься такими модификациями тела. Так что я верю девочкам. Махито сшили в подземной лаборатории из трупов людей и опоссумов. С президентом у нас отношения так себе. Рабочие отношения. Если честно, я даже не знаю, какого пола наш президент, но не то, чтобы это первая вещь, которая меня волнует. Президент носит тканевую полумаску, которая оставляет открытыми только глаза. Он смотрит на мир сквозь узкие змеиные зрачки. Девочки говорят, президента пытали в Капитолии до того, как он сбежал и стал частью Тринадцатого. Иногда мне хочется узнать, есть ли тут вообще люди, которые в Тринадцатом родились. Кендзяку сидит в переговорной комнате и вертит в руке пульт от экрана. Он сидит спиной, но я вижу, что маска его спущена, хоть и не могу рассмотреть лица. Когда он слышит, что мы пришли, то натягивает её и поворачивает голову в мою сторону. На экране мальчика и девочку из Девятого дистрикта чествуют как победителей. Двоих победителей.