Живое

Он не привык к чужим просьбам. Тем более — искренним. Рыжий не уточнил, не попросил красиво, не объяснил, зачем. Просто доверил. Я долго думал. «Живое», — сказал он. Живое — не обязательно весёлое. Не обязательно лёгкое. Иногда — это просто то, что не умирает, даже если его не кормить. Я рисовал. На бумаге — только одна линия. Потом вторая. Потом тень, и изгиб, и что-то тянущееся, корчащееся, извивающееся… Что-то, что хочет выбраться наружу, но не может. Что-то, что дышит. Через кожу. Через иглу. Утром Рыжий пришёл, как и обещал. Сел на пол, закинул ногу на ногу. — Долго, — только и сказал. — Это не на лбу рисовать. — Ну давай. Я возился дольше, чем с Фитилём. Кожа на ключице — тонкая, подрагивает. Рыжий молчит, будто не чувствует. Когда закончил — не сразу показал. Он посмотрел сам — в зеркало, обернувшись. На коже — скелет змеи, свернувшаяся в восьмёрку, но будто бы в движении. Внутри — крошечные детали: органы самого этого существа, глаза, печень, и в каждом — ритм. Пульс. Сердце. — Живое, — сказал он. — Оно ползёт. Прямо к горлу, — хмыкнул я. — Пусть. И ушёл. --- Курильщик спал, как всегда, криво. Подложив под себя руку. Рядом валялся карандаш. Первой подошла Мартышка. — А давайте покрасим его! — Зачем? — зевнул Дон. — Просто. В синий! Как пятно! Она хихикала и уже держала в руках пузырёк с чернилами, которую Сумах оставил после своих «химических экспериментов». — Он убьёт, — заметил кто-то. — А если красиво получится — не убьёт. Он же художник. Поймёт прикол. Так Курильщик и проснулся утром с синим вихрем над правым ухом. А через два дня — с жёлтым мазком у виска. Он ничего не говорил. Только смотрел в зеркало долго.