2.0

      Джейк напряженно грызет кончик карандаша, пытаясь по смутным воспоминаниям из снов начертить картину, что то и дело появляется у него в голове по ночам. Он не был художником, да и быть им никогда не планировал, но в этом должен был быть какой-то смысл. В этих снах должен был быть смысл – это не могло быть всё просто так.       Если в этом доме действительно есть демоны? Духи? Призраки? Что тогда? Он съедет? Нет, не съедет. Отныне это было сугубо дело принципа – закончить то, что начал. Он залез в эту кучу говна и не выберется из неё, пока не откопает в ней сокровище. Ну, или хотя бы что-то значимое тоже подойдёт.       Получалось коряво – сложно было назвать картиной кривой домик и кучу палок, что должны были выглядеть как дерево. Сколько бы Джейк не надеялся, что талант к рисованию передался ему от дяди по наследству или хотя бы был магическим влиянием этого дома(как и половина всей ахинеи, что тут происходила) – ничего толкового не выходило. Он отбрасывает блокнот в сторону, но карандаш продолжает грызть, чтобы чем-то себя занять. Шестерёнки в голове уже начинали скрипеть.       Он поднимается из-за стола в своей комнате, выходя в коридор и сразу же встречаясь лицом к лицу с комнатой своего дяди. Тихо входит внутрь, осторожно прикрывая за неё дверь, будто боясь, что она слишком громко хлопнет. Та, впрочем, даже не скрипит.       Он вновь срывает все полотна с картин, пусть сам их и накрыл совсем недавно, и ищет что-нибудь, хотя бы отдалённо похожее на картины из снов. Разве что незаконченную картину посереди комнаты избегает, так и не сняв полотно с неё.       Спальня забита картинами, красками, кистями – кучей и кучей пейзажей, но ничего похожего на собственные сны Джейк так и не находит. Тихо ругается себе под нос, из-за чего карандаш с уже изнасилованным кончиком выскальзывает из хватки зубов и падает на пол, закатываясь под кровать. Он даже стоя видит отсюда огромный слой пыли под ней. Может, ему не так уж и нужен этот карандаш...       Джейк, тяжело вздыхая, всё таки опускается на пол полностью, щурясь, будто это поможет рассеять неестественную тень под постелью и найти свой несчастный карандашик. Он инстинктивно задерживает дыхание, засовывая под каркас руку и пытаясь нащупать... в целом, ему бы сошло что угодно, кроме мертвого тела или что-нибудь в этом роде.       Он натыкается на какую-то твёрдую обложку, рефлекторно одергивая руку к себе. Неуверенно тянется туда снова – книжка не пропадает: рука натыкается на неё вновь, только в этот раз он уже увереннее цепляется пальцами за край, пытаясь подтолкнуть её к себе.       Из-под кровати он вытягивает старый, потрепанный блокнот – с темно-зеленой обложкой и покрытый толстым слоем пыли. Он почти что хочет его сдуть, как в фильмах, но чихает почти что сразу же, как подносит книжку ближе к лицу. Так что в итоге просто протирает обложку рукой, стряхивая прилипшую к ладони пыль. Блокнот открывается едва-ли не со скрипом и легким треском, словно вот-вот и обложка развалится, а все листы разлетятся по комнате. Хотя учитывая последние дни – у Джейка листы скорее подхватит ветер и унесет куда-нибудь на кладбище в лесу. Даже если там нет кладбища.       Он садится в позу лотоса, скрестив ноги, и перелистывает первые пару страниц. Это снова пейзажи. Только бесцветные, нарисованные, кажется, простым карандашом. Ни одной буковки или цифры. Джейк автоматически возглавляет этот блокнот дядиным.       На одной из страниц впервые появляется человек, разве что только по плечи. Девушка – с волосами, закрепленными крабиком, и в какой-то простой то-ли майке, то-ли платье. И впервые с датой: две тысячи седьмой год.       Две тысячи седьмой... ему тогда было только четыре.       Он листает страницы дальше, ложась щекой на край кровати. Всё чаще появляются люди: какие-то без лиц, какие-то не очень красивые, кривые, будто кто-то только-только учится анатомии, какие-то до странного детализированные, словно рисовали с модели. Девушка с крабиком в волосах появляется чаще всего. Джейк поджимает губы, невольно хмуря брови. Может, это и есть жена дяди? Его муза? Странно будет не называть музой человека, которого то и дело рисуешь днями напролёт.       Он уже хочет было закрыть блокнот, но замирает, выпрямляясь. На последней странице пейзаж.       Дом и большая яблоня, точь в точь из его снов.       Он сверлит картину взглядом – она выглядет недополненной, словно рисовали не то в попыхах, не то нервно водя ручкой по бумаге. Как и семейный портрет, до сих пор накрытый простыней.       Из-под кровати выкатывается погрызанный им же карандаш. Джейк морщится, брезгливо беря его в руки. Он точно больше не потащит его в рот.       Блокнот он прижимает бережно к себе, забирая его из комнаты с собой, и прячет у себя в тумбочке, впервые заглядывая внутрь неё. До этого он слепо бросал туда вещи, не обращая внимания на её внутренности – впрочем, тут нет ничего интересного. Кажется, до него в этой комнате никто не жил. Живот недовольно урчит, жалуется на жестокое к нему обращение, поэтому Джейку всё таки приходится спуститься вниз, на кухню, чтобы перекусить(что он делает почти что вслепую, потому что с каждым днём эти картины в коридоре всё чаще смотрят прямо ему в душу). Из еды у него только несколько яиц, сосиски и мамин пирог, поэтому он достаёт из холодильника судочек с пирогом, закрывая дверцу обратно и доставая из шкафчика вилку, прежде чем выйти на улицу. Есть внутри желания нет от слова совсем.       Он садится на крыльцо, открывая пластиковый судок и глубоко вдыхая запах маминого пирога. Живот урчит ещё больше, а слюна заполняет рот в предвкушении, даже если кусок уже зачерствел и холодный. В конце концов, это ведь мамино. А мамино не может быть невкусным.       Он вилкой отламывает(учитывая состояние пирога после ночи в холодильнике – именно отламывает) кусок, отправляя его в рот. Немного суховато, но всё равно вкусно: да и ему, голодному, как волку, жаловаться не приходится.       Снаружи довольно спокойно. Это внутри на него накатывает тревога и липкий страх, ощущение чего-то неправильного, стремительно нагоняющего его, сколько бы он не бежал. А снаружи тихо – еле-еле слышно шелестит яблоня неподалёку, ветер гладит по лицу, кривые, но своими руками скошенные травинки щекочут щиколотки. Снаружи солнце гладит по макушке, будто ребёнка, и это успокаивает.       Здесь не так уж и плохо. Возможно, Джейк даже не отказался бы остаться тут жить навсегда, если бы не эти приступы паранойи. Дядя ведь жил в этом поместье много лет – вряд-ли он всю жизнь терпел эти странные сны и видения, выпрыгивающие из-за углов, словно дешевые скримеры в видеоигре. Может, ему стоит провериться на шизофрению, а?..       Джейк легким встряхиванием головы отгоняет эти мысли. Сейчас он просто вкусно ест мамин пирог, который даже прямиком из холодильника веет теплотой и уютом. Всё остальное... останется на потом.       Он заканчивает спустя минут двадцать, пережевав кое-как сухой кусок, но внутрь заходить всё равно нет никакого желания. Джейк широко зевает – на улице в куртке жарко. Ему кажется, или в доме гораздо холоднее?..       Стерлинг поднимается на ноги, разминаясь, но внутрь всё равно не заходит – он обходит дом, возвращаясь в очередной раз к яблоне, чтобы кое-что проверить.       Под яблоней стоит пустая консерва, вылизанная дочиста. Но самого котёнка он не видит, даже когда задирает голову вверх, к ветвям. Что ж, по крайней мере это означает, что тот сам в силах спуститься. Тогда его душа спокойна. Он забирает с собой пустую консерву, чтобы по пути выкинуть её в мусорку.       Джейк нехотя возвращается в дом, закрывая входную дверь. И понятия не имеет, что ему делать теперь.       «Снова начать приводить дом в порядок? Сделать вид, словно ничего не было?» — он морщиться от собственных мыслей, съеживаясь. То-ли от самой идеи неприятно, то-ли вновь подул холодный ветерок, — «а что мне ещё делать? Пойти в комнату и дорисовать сранный сатанисткий круг? Может, мне ещё и сатанистом стать?»       Джейк тяжело вздыхает, проводя по лицу ладонью, и упрямо сдерживает себя от желания согласиться с самим собой. Какая, бляха, разница? Всё равно ему нечего терять. Действительно, Джейк, именно этим люди и занимаются, когда им нечего терять – становятся сатанистами. Браво.       Он поднимается на второй этаж снова, торопливо проскальзывая мимо той самой комнаты, вместо этого заглядывая в кабинет дяди. Заглядывает максимально осторожно, словно прямо у него на глазах комнаты могут поменяться местами, лишь бы он вновь оказался в том треклятом помещении. Но этого не происходит.       Он захлопывает дверь за собой плотно – разве что запереть её на замок себя сдерживает(ну чтобы какие-нибудь там призраки и демоны не подумали, что он боится). Подходит к столу, набитому какими-то бумагами и письмами. Из открытого окна проскальзывает ветер, подхватывая оторванные куски бумаги со стола. Джейк рефлекторно успевает подхватить один – прежде чем вообще подумать «откуда здесь порванная бумага?».       Он вертит оторванный кусок в руках, но на нём есть только оборванные части слов: «мн» и «буд». Наверное, это должно было быть «мне» и «будто».       «Вау, а ты прям Шерлок Холмс, Джейк», — сам к себе обращается Стерлинг в голове, неудивленно вскидывая брови, — «какой ты молодец».       Он хочет было положить кусочек листок обратно на стол, но замечает, как остальные вылетают в окно, словно невидимыми руками забранные себе. И внутри него просыпается какая-то странная ревность: он прячет этот листок себе в карман. Он начал расследовать это дело первым. И делиться им не станет.       День проходит скудно. Ибо Джейк без понятия, что ему делать – он начинает одно и сразу же заканчивает, ибо появляется что-то потенциально важнее. И так по кругу. А в итоге он ничего не заканчивает.       К вечеру его неутешительнве продвижения в «расследовании» – а вернее их полное отсутствие, – начинает раздражать. В блокноте с рисунками дяди ни словечка, кроме нескольких дат, все письма и бумаги в его кабинете оказались либо вырванными из контекста отрывками, либо вырванными из книг страницами. Во всём, блядь, доме, кроме этих двух комнат, не было ни намёка на какую-либо жизнь! Не хватало только перекати поля.       Когда солнце начинало садиться за горизонт, то его терпение окончательно лопнуло. Пусть он сходит с ума, пусть это будет шизофрения, пусть это будет что угодно – только пожалуйста, пусть это всё наконец закончится.       Он заходит в комнату с пентаграмой.       В жилах кровь не то, что стынет: она замирает, задерживает дыхание вместе с ним, будто вдохнуть воздуха здесь будет достаточно, чтобы окончательно тронуться умом. Он даже не знает, хочется ему как можно скорее уйти отсюда или двигаться как можно медленнее, словно это поможет ему остаться незамеченным.       Тело ощущается одновременно и деревянным, и ватным. Он на негнущихся ногах подходит к полкам, неуверенно касаясь корешков книг и вытягивая их из шкафчиков.       Боже, он ведь спал здесь.       Большинство книг оказываются пустыми. Абсолютно пустыми – в них нет текста, хотя Джейк абсолютно точно уверен, что в «Ромео и Джульетте» должно быть как минимум пару тысяч слов точно. Вместо этого там только пожелтевшие страницы. И полное отчаяние, жужжащее над ухом.       Джейк так устал. Он просто так невероятно устал. Он выживает на чистом адреналине, на собственном упорстве, упрямости, которая бесконечно толкает его в спину, насколько бы сильно у него не болели ноги. Адреналин из него выветривается – его уже просто недостаточно, когда он обессиленно опускает плечи, на автомате перелистывая пустые страницы.       Ему хочется спать. Хочется наплевать на все, лечь на ближайшую мягкую поверхность, даже если это будет диван в одной комнате с демонами, а его, скорее всего, посреди ночи попытается убить кактус. Это всё так неважно.       Какие эмоциональные качели. От полного, пожирающего ужаса до обесиленного смирения.       Он находит книгу, в которой нарисован круг – внутри него перевернутая звезда с закругленными двумя краями, не то словно пламя, не то рога. Джейк невольно морщится, вспоминая до ужаса реалистичный сон.       Он бросает книжку на пол, шарясь по комнате в поисках чего-нибудь, что может оставить на полу заметный след. «Боже, чем я занимаюсь», — думает он, находя под кроватью настолько маленький мелок, старый и хрупкий, что его едва удаётся держать в руках, — «насколько вообще уместно говорить "боже"?»       Он выдыхает тихий, горький смешок, возвращаясь к стертому годами кругу. Берет в руки книжку, садясь перед ним в позу лотоса, пытаясь по редким линиям определить, как правильно его дорисовать.       Если это был сон, то ничего не сработает. Если это был не сон, то тогда он призовет в этот дом демона. Хотя этому дому хуже некуда – будет демону с кем повеселиться.       Он встаёт на четвереньки, принимаясь ползать по полу и кое-как, дрожащими руками чертить рисунок. Где-то на небе с него до слез уссикается его дядя. Да, художественные навыки ему точно генетически не передались.       Когда последняя линия соприкасается с первой, замыкая рисунок, он замирает, совершенно понятия не имея, чего ожидать. Проходит несколько секунд – и в комнате стоит полная тишина. Даже листья на улице не шуршат.       Он медленно отстраняется от круга, вновь садясь перед ним, не зная, что теперь делать. Ему надо подождать? Или что-то поставить? Может, свечи? В этом доме вообще есть свечи? Вроде были.       Джейк вновь берёт с пола книгу, рассматривая рисунок в очередной раз, прежде чем вновь пролистать все страницы. Может, это не тот рисунок? Или он что-то пропустил? А, может, в этих страницах таки есть текст – просто написанный невидимыми чернилами?       Почему он вообще так сильно по этому поводу переживает?       — Не ожидала, что это сработает, — он не успевает вздрогнуть: его уставший мозг обрабатывает информацию медленно, скрипя заржавевшими шестеренками, прежде чем он медленно поворачивается в сторону голоса. За его спиной стоит всё та же девушка: с огненными волосами и хвостом, чей кончик объят огнём, словно львиной гривой.       Класс. Он призвал демона. Просто песня.       Почему ему так страшно?       — Знаешь, я ожидала более бурной реакции, — Джейк просто моргает, а она уже оказывается близко, совсем рядом: елейно улыбается, наклоняясь ближе, — меня зовут Милли. Приятно познакомиться.       Она протягивает руку. На мгновение ему кажется, словно это лапа – когтистая, словно лапа льва, покрытая шерстью. А после он снова моргает – и это простая, человеческая ладошка.       Милли терпеливо ждёт. Она не торопит, но в её глазах плескается интерес хищника: того самого льва, высматривающего свою добычу прежде, чем прыгнуть. Джейку кажется, словно он язык проглотил, и даже давиться им вслух боится.       — Я, — выдавливает из себя, — Джейк.       — Я знаю, — она всё ещё держит руку, будто искренне надеясь, что тот её пожмет. Но в итоге встряхивает ею, выпрямляясь, так и не получив ответа. Милли... какое... простое имя. Для демона.       Джейк даже не замечает, как задумывается. И наконец-то вздрагивает, разом выпуская весь накопившийся испуг тихим писком, когда обжигающие руки касаются его плеч.       — Чего ты хочешь, Джейк? — он торопливо отодвигается, в этот раз не побитый ударом об пол и достаточно в сознании, чтобы хоть какой-то инстинкт самосохранения истерически орал у него в голове, — богатства? Известность? Любовь? Власть? Все знания мира? Может, смелость?       Она, словно дикая кошка, подползает к нему ближе. Медленно, вот-вот готовясь прыгнуть. Джейк сглатывает.       — Фигня вопрос, я всё сделаю, — она щурится, протягивая к нему руку. И Джейк съеживается, прячется, готовясь вот-вот получить по лицу, или ощутить ожоги третьей степени на своей коже.       Но ничего не происходит. Пока он не открывает глаза, а перед ним не появляется бумага, похожая на контракт.       — Ты только попроси, — она прячет контракт в свою ладонь, — чего ты хочешь, Джейк?       — Я, — он запинается. Снова. Язык завязывается в плотный узел, а ему невольно вспоминается паралич. Он не может двигаться, не может вздохнуть, говорить: только смотреть в глаза напротив, щурясь от света фиолетового огня в её волосах.       Ему не нужна смелость. Богатства, любовь, известность – это всё ему не нужно.       Но есть кое-что, что не даёт ему покоя все эти дни.       — Хочу знать всю историю этого дома.       — Блядь! — он вздрагивает, когда девушка резко поднимается на ноги. Её волосы вспыхивают: горят, яркой вспышкой озаряя комнату, залитую вечерним светом уходящего солнца, — ничего интереснее, что-ли, сука, нет? Ууу, какой страшный дом, ууу, хочу узнать его историю! Ууу, тут призраки летают, я же, сука, сдохну, если не выясню, что тут происходит! Ты хочешь обменять свою душу на этот сранный дом?! Этого ты, придурок, хочешь?!       Джейк, ошарашенно распахнув веки, наблюдает за тем, как дъяволица хватается за голову, наматывая круги по комнате. Кажется, словно её загоревшиеся ярким светом волосы могут поджечь целый особняк. Этого ему ещё не хватало.       — Вы все идиоты, — шепчет она, задыхаясь от возмущения, — Вы даже месяца, сука, прожить не можете...       Она внезапно замолкает, смиряя его полным ненависти взглядом. И в мгновение ока подлетает к нему ближе: хватает его за грудки, притягивая к себе так близко, что кончики её волос болезненно обжигают щеки. Джейк тихо шипит от боли, но Милли его встряхивает, словно тряпичную куклу, и шипит ему в ответ:       — Я даю тебе два дня, чтобы определиться, чего ты хочешь, — Джейк чувствует себя загнанным львом зеброй, даже глоток в горло не лезет, — а после ты валишь отсюда, сверкая пятками, и никогда больше не возвращаешься, ты меня понял?       Он смотрит на неё глазами оленя перед светом фар. А она встряхивает его снова, сильнее, словно громкий визг шин перед столкновением крича:       — Ты меня понял?!       Джейк быстро кивает, чувствуя, как начинают от боли слезиться глаза, когда её волосы снова попадают на лицо – и сразу после просыпается, испуганно подскакивая с пола. Затылок болит так, словно он грохнулся на спину, и голова кружится, будто его перекрутили пару раз в центрифуге. Он морщится, поднимается из последних сил на ноги и смотрит на идеально дорисованный круг, пока его ноги то и дело норовят согнуться пополам, еле выдерживая его вес. К горлу подступает комок. Боже, как же ему нехорошо.       Он на ватных ногах идёт, едва-ли не ползет к выходу из комнаты, опираясь о что под руку попадется. Сквозняк задевает дверь, мягко подставляя её ему под руку, прежде чем он сблевывает прямо на пол.       Это просто пиздец.

***

      Джейк перебирает вещи в гараже, фонариком светя в особенно темные углы, ибо лампочки совсем не хватает, чтобы осветить помещение. Стягивает с кипы брошенных вещей полотно, переворачивая всё вверх дном и поднимая в воздухе кучу пыли, надеясь найти хотя бы что-нибудь подходящее. Достаёт наружу огромный рулет, беря с собой покрытый пылью плед и изнасилованную временем подушку, неся их под руку на улицу и освещая себе путь фонарём.       На улице темно – даже луна почти не светит, прячась за огромными, темными тучами, лишь изредка пробиваясь между ними. Теперь по ночам дует холодный ветер, и разве что яблоня над головой ловит его в свои листья, пусть под её тенью только холоднее. Джейк кладёт фонарик на землю, лицом к себе, по лучу света в темноте ориентируясь, когда разворачивает рулон в небольшую палатку. Внутрь кладёт подушку, плевать хотев на грязные, всем чем можно заляпанные наволочки, и, забрав фонарик с собой, ложится внутрь прямо в куртке, закрывая палатку на змейку и укрываясь стареньким пледом.       Лучше спать рядом с пугалом на улице, чем с ебучими демонами и призраками в доме.       Он достаёт телефон, щурясь от яркого света посреди ночи. Всего двенадцать часов. Джейк пытается зайти в интернет, чтобы хотя бы немного отвлечься, но снаружи почти ничего не ловит, поэтому он просто откладывает телефон в сторону, укутываясь в тоненькое подобие одеяла сильнее.       Кто бы мог подумать, что ночью, на улице, едва-ли не посреди леса, он будет чувствовать себя безопаснее, чем внутри дома. Вот и Джейк никогда в жизни себе этого не представлял.       Заснуть в таком положении оказывается невыносимо тяжело, даже не смотря на то, что он ужасно устал за сегодня. И это при том, что он почти ничего не делал. Но отчего-то с каждым днём он уставал всё больше, словно это место вытягивало из него все жизненные силы и любое желание жить.       Но он всё же засыпает, убаюканным тихим пением сверчков и легким шуршанием яблони.

***

      На улице светит солнце. Большое, роскошное одеяло уже не укрывает тело, небрежно кинутое посреди кровати. Солнечные лучи настойчиво бьют прямо в глаза, словно точный прицел ружья, но хозяин уже не спит. Будить его бесполезно.       Письмо, нагретое июльским солнцем, мягкой бумагой теплится в его ладонях. Буквы размыты безразличием и пустотой где-то глубоко в сердце: исскуственно выведенным теплом, что качает ледяную кровь по венам. Как бы не была нежна рука, писавшая это письмо, его брови, вечно нахмуренные, даже не дёргаются.       «У тебя великолепный взгляд», — каждый раз произносила она, с девичьим, невинным теплом рассматривая его чистое лицо. Со временем оно станет покрыто шрамами, но она продолжала говорить, — «твои глаза словно землюшка родная в теплую осень».       Она сравнивала его глаза с грязью. И видела в этом красоту. А письма её складывались в одну большую стопку, аккуратно связанную тонкой, дешевой верёвкой. Символ тонкой и выверенной игры в любовь.       Его имя из её уст было словно песней. Мелодичной, красивой, как она сама, девственно невинной. За её невинными глазами прятался совершенно не девчачий ум. Зрелый, словно у взрослой дамы. Непозволительный.       Ах, как жаль, что до любви не дошло.       — У меня есть для тебя подарок, — мягко улыбается он, беря её за руку. Он никогда не касался её рук, если на них не было перчаток. Она никогда этого не замечала.       — Надеюсь, это моя личная карета, — в её голосе игривые нотки. Всегда присутствующие, когда он рядом.       — Лучше, — он широко улыбается в ответ. И приводит её к яблоне.       На ней криво вырезаны две буквы.                   Д + Х       — О боже мой, — она вздыхает, — ты что, испортил мне яблоню? Вот это подарок.       — Что ты, — мотает он головой в ответ, — я оставил частичку нас в истории. Моя гордость.       Он касается её плеч, накрывает их ладонями, несильно сжимая, и она не может не улыбнуться. Она была его гордостью. Гордость, что словно мышка попалась в его мышеловку. Его мышка. Она любила, когда он её так называл. Он – тоже. Они заходят в дом, пьют чаи, танцуют вальсы, тихо напевая себе под нос мелодию. Она улыбается, щурится, смеётся – он в очередной раз называет её мышонком. И она плавится в его объятиях, терпкому аромату сыра в ловушке проигрывая. Проигранная игра в шахматы, в которой он был её ладьей, а она – простой пешкой.       В его глазах она была ферзём.       Они сидят за столом, накрытым шахматной доской. В очередной раз она оказывается в дураках:       — Не суждено девушке играть в шахматы, — тяжело вздыхает она, явно уставшая от этих игр. Он, увлеченный перестановкой фигур, касается её ферзя вне доски.       — Глупой девушке, — поправляет он её, крутя фигуру в своих руках, — ферзь – вот кто твой главный враг. Без него игра пойдёт проще. Избавляйся от него первым делом.       — Ферзь это кто?       — Королева, — фигура становится на д-8. Раунд в очередной раз начинается заново.       Её нежные, темно-серого цвета глаза смотрели на него с ненавистью – словно прорвашаяся скважина нефти, губившая вокруг себя всё живое. Её письмо, согретое лучами солнца, собирала пыль на его столе.       Её глаза горели, как дешевая верёвка, которой были связаны её письма.       «А если я не могу избавиться от ферзя первым делом», — с интересом когда-то спросила она, и голос её был громче выстрелов, — «то что делать?»       «Бей ладью».       Её картины навеки остались запятнаны кровью.

***

      Джейк просыпается медленно. Он открывает глаза, словно робот – плавно, без единого лишнего вздоха. В горле стоит противный ком. Он садится, протирая глаза, вместо привычной комнаты видя сквозь полотно палатки только просвечивающиеся лучи солнца. Сон остаётся в голове только смутным воспоминанием. И странным привкусом крепкого, чёрного чая на языке.       Змейка палатки опускается вниз, после чего он кое-как, кряхтя, вываливается наружу, простанывая от боли. Сон на земле приятному пробуждению не способствовал от слова совсем, потому решение детскую мечту жить как маугли было принято похоронить здесь и сейчас. За телефоном тянуться нет сил. Он поднимается на ноги, в очередной раз, кое-как, с божьей помощью(бога нет, он предал его ещё пару недель назад), пытаясь сквозь замыленный взгляд осмотреться и прислушаться. Кроме чириканья птиц, легкого шелеста листвы и белого шума в голове он так ничего и не обнаруживает.       Джейк всё же падает обратно на колени, залезая в палатку и доставая из неё свой телефон. Даже не осознает, как сильно привык к кукующим часам, назойливо отстукивающим часы почти у него над ухом. Настолько, что теперь потребность заглядывать в телефон, чтобы посмотреть время, казалась дикостью.       Он переводит взгляд в сторону дерева, натыкаясь на темно-серый комочек. Тот несильно дергает ухом, стоит особенно высокой травинке задеть блестящую на солнце шерсть – особенно яркую, когда на кончик хвоста попадают солнечные лучи. Тот недовольно дёргается следом, прижимается ближе к телу, пряча его в тени. Солнечные ванны у этой королевской особы в планы точно не входят.       Джейк медленно приподнимается, подползая ближе. Кот, почуявший движения, лениво приоткрывает глаза – его зрачки расширяются, когда он подпрыгивает, завидев незнакомца. Тогда он мгновенно, цепляясь когтями за кору дерева, словно маленький ниндзя поднимается до самых ветвей, прячась в тени листьев: где-то там, где незнакомый человек не достанет, не потревожит столь значимый покой. Джейк просто провожает его взглядом.       Он садится обратно на траву, пытаясь высмотреть кота среди листьев, но тот надежно прячется, сливается с тенью, лишь периодически появляясь между ветками двумя зоркими зрачками.       В туалет хочется.       Он морщится, нехотя смотря в сторону дома. Идти внутрь желания нет от слова совсем. В голове появляется мысль отлить прямо тут, под дерево, но ему теперь неловко – там ведь совсем недавно кот спал, да и как-то это... невежливо. Он же воспитанный человек... ну и да, ещё ссыкло немного. Но воспитанный.       Джейк тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги, подтягивая штаны. Ну мужик он в конце концов или кто? Ну и... может это правда начинающаяся шизофрения? Или счастливое(ебать счастье) совпадение – кошмар из-за стресса в неожиданно подходящий момент? Кто знает, может, он так переволновался, что просто потерял сознание.       Чем бы это ни было – его мочевой пузырь громко орёт «всем похуй», а голодно урчащий живот охотно подпевает ему в ответ.       В доме уже куда теплее. Он позволяет себе снять куртку, вешая её в прихожей, куда-то на руки каменному парню, после уходя на кухню. Его наушники, кажется, живут лучшую жизнь где-то на втором этаже, куда он подниматься не собирается, поэтому он просто достаёт телефон, нервно клацая по экрану в поисках хотя бы чего-нибудь, чтобы заполнить тишину.       В холодильнике почти ничего. Неужто он так быстро вычистил все продукты? Доставка, небось, сюда даже и не ездит, либо ему придётся за неё заплатить больше денег, чем за все продукты вместе взятые. И за весь следующий год. Мочевой пузырь бурчит погромче его желудка, поэтому дверь холодильника приходится заплохнуть, дабы не мотать электричество, и со скоростью флеша бежать до туалета.       Собственно, по возвращению на кухню еда магическим образом в холодильнике не появляется, поэтому Джейк принимает крайне отчаянное решение: идёт в гараж, по пути поднимая куртку с пола(какого хрена она вообще там валяется ему глубоко плевать), и садится за руль машины, трясущимися руками пытаясь вставить ключ в замок зажигания. Почему его руки вообще трясутся? Может, кошмар приснился?..       Машина наконец начинает гудеть, на что Джейк облегченно выдыхает, расслабляя плечи. Он бросает короткий взгляд на свои трясущиеся ладони. Насколько вообще безопасно сидеть за рулем в таком состоянии? Хотя зачастую машин на процентах так семидесяти дороги не встречаются от слова совсем, однако угодить в какое-нибудь дерево и сдохнуть будет очень даже в его стиле. Интересно, если он просто уедет из этого дома... что-то изменится? Или эта дъяволица будет преследовать его до конца своих дней, мучать его кошмарами, видениями, удушьями... наверняка это её рук дело. Точно! Наверняка!       Он нервно, дрожаще выдыхает, неосознанно сжимая руль в руках. Ну вот, начинает ехать крыша. Дрю был прав, ох, как же Дрю был прав... лучше бы он струсил.       Джейк поднимает голову вверх, встречаясь взглядом с пугалом. По девчачьи взвизгивает, подпрыгивая на водительском сидении:       — Нет! Неа! — он переключает передачу, сдавая назад и не сводя с пугала взгляда, — не сейчас! Не сегодня! Никогда!       Он ещё никогда так быстро не разворачивался на сто восемьдесят, лишь бы уехать. Безжизненное пугало смотрело ему вслед.       Да ебал он всё это в рот.

***

      Дверь начинала тихо трещать: сколько бы громких стуков, больше походящих на истерические удары, не наносил Стерлинг, сидящий внутри хозяин квартиры всё так же бессовестно молчал. А Джейк всё продолжал бить кулаками по двери, всё ещё не избавившись от поднявшегося от стресса давления.       — Лиам! — из квартир уже начинали выглядывать люди, — открывай, мудак! Я знаю, что ты дома!       Дверь открывается так резко, что Джейку прилетает по носу. Он не успевает даже айкнуть, как его хватают за локоть и затаскивают внутрь квартиры: голова, после сногшибательного столкновения с дверью, немного кружится, поэтому он даже не в силах разобрать слова, которые произносит Лиам куда-то в подъезд.       Он потихоньку приходит в себя, потирая ушибленный нос, когда друг тихонько, словно дом в тотчас рассыпется, захлопывает дверь своей квартиры и закрывает на замок. Но это только до тех пор, пока он не начинает орать:       — Ты, еблан, совсем умом тронулся? — Лиам поворачивается к нему так резко, словно пантера, вот-вот готовящаяся на него прыгнуть, — чего ты разорался?! Может, я работаю, а?       — Ты безработный!       — А ты сумасшедший! Хочешь, чтобы меня и из этой квартиры выгнали? — Джейк поджимает губы, виновато отводя взгляд. И Лиам нехотя, но всё же смягчается, — хоть бы позвонил и предупредил, что приедешь. Чего ты приперся?       — Помнишь я спрашивал у тебя что бы ты делал если бы у тебя в доме появился демон и потребовал его вызвать в обмен на любое желание? — Джейк неосознанно тараторит, аж у самого язык заплетается; и не дает вставить Лиаму слово, — так вот, я его вызвал, потому что я дебил и живется мне, видимо, слишком хорошо, и я его вызвал и в итоге она, да, это она...       — Блядь, успокойся, — Лиам неожиданно даёт ему легкого подзатыльника. И, удивительно, но его это приводит в чувство. Наверное, от шока, — не тараторь, ничерта не понимаю. Давай мне свои влажные фантазии по порядку.       — Лиам, это серьёзно! И-и это не мои влажные фантазии! Она страшная пиздец! — у него аж мурашки бегут от одной только мысли о её обжигающих волосах. Лиам закатывает глаза, но ничего не говорит, — я вызвал её... его... демона, короче. И она... я не помню в деталях, но она начала требовать от меня какое-то желание, предложила мне подписать контракт, а потом сказала, что я дурак, и что она исполнять это не будет, и... и дала мне два дня, чтобы я придумал другое желание.       Лиам важно кивает, строя умное лицо. На мгновение Джейку даже кажется, что тот ему верит.       — И что же ты такое загадал?       — Я, — Стерлинг поджимает губы. Если так подумать... его желание и правда было ужасно странным, — ответы на все вопросы, наверное?       — Сорок два.       Продлилось это мгновение недолго.       — Не смешно.       Лиам пожимает плечами:       — Ну ты, блядь, тоже придумал. Чего ещё ты ожидал? — Джейк тяжело вздыхает, — ну допустим. И чего ты от меня хочешь?       — Ты мне веришь? — где-то внутри загорается надежда.       Джейк вообще без понятия, что с этим делать. И что он от Лиама хочет он тоже без понятия. Ему просто хочется быть услышанным, понятым, принятым... хотя бы одно мгновение не чувствовать себя сумасшедшим, и хотя бы на одно мгновение не чувствовать себя одиноким.       — Конечно нет, — Лиам усмехается, — глубоко в душе я уже валяюсь по полу со смеху, но чтобы тебя не ранить, я мужественно сдерживаю этот порыв внутри себя.       — Обычно люди делают это молча, — Джейк хмурит брови.       — А я не обычные люди, — друг гордо встряхивает головой, убирая чёлку в сторону, — так, и ради чего ты приперся ко мне? Хочешь, чтобы я тебя по головке погладил?       Возможно, в какой-нибудь ситуации Джейк ответил бы «да». Однако в ситуации с Лиамом дальше прозвучало бы «снимай штаны».       Что с его друзьями не так?..       — Едь со мной.       — Чего?       — Едь со мной в дом, — Джейк хватает его за плечи, сжимая их аж до побелевших кончиков пальцев. И в глазах у него горит нездоровый, почти что сумасшедший огонь, — ты всё увидишь. Ты просто там, сука, не был. Ты увидишь и поймёшь.       Лиам морщится. Он отводит взгляд, явно смущенный этим нездоровой одержимостью, рефлекторно пытающийся отстраниться – однако в его глазах Джейк улавливает кое-что ещё. Его зрачки сужаются:       — Ты уже видел, да?       — Слушай, чего ты доебался? — парень отталкивает его локтем от себя, отстраняясь, — ничего я не видел. И ничего не знаю. Не было ничего. Чего ты Дрю не позовёшь, а? Я-то тут причём?       — А что, боишься? — Джейк хмурится, но больше не пытается его схватить.       Лиам не расслабляется. Даже не поддается очевидной провокации, которой с охотой бы поддался еще пару минут назад. И Джейк всё же смягчается, чувствуя себя немного виноватым:       — Дрю мне не верит.       — Интересно почему.       — Пожалуйста, Лиам, — его голос предательски ломается, — умоляю, я всё сделаю. Я куплю нам пиво! И всё что захочешь! Как в старшей школе на ночёвках! У меня, конечно, плейстейшена нет, но только и всего!       — Мы никогда не были на ночёвках в старшей школе только вдвоём... без Дрю и Генри как-то неудобно, — Лиам немного сдаёт позиции, явно размягченный от воспоминаний, — чего ты как маленький? Боишься один спать?       — Хотя бы одну ночь, — Джейк шепчет, сдерживаясь, чтобы в очередной раз не схватить друга за запястье, — одну ночь и можешь уезжать. Я тебя отвезу. Только одну ночь.       Лиам поджимает губы. В какой-то момент смотреть ему в глаза невыносимо больно, но Джейк всё равно продолжает, даже если чувствует, как его гордость и хоть какое-то чувство достоинства с громким треском разбивается на части.       — Господи, ты бы ещё на колени встал, — он тяжело выдыхает, — ладно, только завязывай с этим жалобным видом. На тебя смотреть больно.       — Спасибо! Спасибо, — его ноги невольно подкашиваются, по настоящему: он еле-еле стоит прямо, облегченно выдыхая, когда Лиам рефлекторно хватает его за плечи.       — Выглядишь хреново.       От этих слов хочется заплакать.       — Ложись поспи, вечером поедем в твой дом ужасов, — Лиам ведёт его к дивану. Хотя скорее помогает сделать пару шагов, после толкая его в ту сторону. Благо, Джейк приземляется куда надо, а не на пол.       У него нет сил спорить. Он потратил их все прямо только что. Безжизненной куклой падает на диван, поджимая ноги к себе, притягивая к себе декоративную подушку под голову. Глаза слипаются, и веки, тяжелющие, опускаются – Джейк даже не пытается этому сопротивляться. Он впервые за несколько недель засыпает без страха.       Джейк тихо сопит во сне. Его глаза красные, будто после бесчисленных сопливых ночей, и дышит он в основном через рот, слюнявя ему все подушки. Лиам тяжело вздыхает, снимая с кресла плед и небрежно накидывая его сверху друга. Он поджимает губы, отворачиваясь, и усердно думает о чем угодно, кроме картин.

***

      Джейк кое-как разлепляет глаза, не в силах пошевелиться. Из-за неудобной позы и дешевой, декоративной подушки шея болит, поэтому он только проходится взглядом по небольшой однушке, прямо с дивана видя Лиама, сидящего на кухне за столом. Тот напряженно хмурит брови, что-то клацая в телефоне. До тех пор, пока Джейк не двигается, издавая тихий, болезненный стон.       — Доброе утро, спящая красавица, — солнце за окном уже не светит. Чему Джейк, честно говоря, не очень-то рад. Ехать в дом в темноте не хочется от слова совсем. Стерлинг морщится, протирая глаза и сбрасывая с себя одеяло, — ещё не передумал?       Джейк безучастно смотрит куда-то в пустоту, прежде чем отрицательно покачать головой.       — Ну собирайся тогда, — Лиам поднимается со стула, идя к коридору. По пути, упираясь ладонью в его голову, несильно толкает её: как в старшей школе будил его после ночевок, чтобы их не отчислили за прогулы.       Лиам выглядит задумчивым. И немного напряжённым. Хотя Лиам и «напряженный» это уже довольно несовместимый тандем – Джейк его таким, кажется, в последний раз видел только пару недель назад, когда только-только они приехали в дом и вернулись с Дрю с магазина. Вопросы до сих пор терзают, однако что-то ему подсказывает, что друг на грани от того, чтобы охотно послать его нахер и уйти обратно домой.       Они спускаются на улицу. Не успевает Лиам сесть на пассажирское сидение, как Джейк берёт его за рукав куртки, уперевшись взглядом в асфальт. Произносит что-то еле слышно, полу-шепотом – и в свете фонаря его синяки под глазами кажутся особенно яркими.       — Чего? — Лиам рефлекторно наклоняется ближе, не раслышав, — не мямли.       — Можешь сесть за руль? — повторяет Джейк едва-ли громче, на что друг хмурится.       — Ты что, не выспался?       Прежде, чем успевает Джейк ему ответить, Лиам убирает руку из его хватки, отцепляя чужую, и за плечо подталкивает его к пассажирскому сидению.       — Садись, — Стерлинг послушно падает на сидение, пристегиваясь(когда Лиам за рулем ездить можно только так), и сквозь в ту же мгновение захлопнутую дверь слышит приглушенное, — чтобы я ещё раз тебя, бешенного, слушать стал...       Пока они едут начинает моросить дождь. Сперва он лишь редкими каплями падает на лобовое стекло, а после они становятся крупнее, тяжелее, плотной пеленой застилая обзор на дорогу. Дворники не успевают сделать вдоха, бесконечно протирая воду; шум от тяжелых капель, попадающих по стеклу, почти что успокаивает. Если бы только за рулем не был Лиам, конечно же. Джейк без понятия, сколько сейчас времени, однако он уверен, что уже поздно. Когда они приезжают то дом выглядит особенно зловеще – словно недовольный тем, что Стерлинг притащил сюда постороннего, взбешенный нарушенным покоем, которого у самого Джейка уже давным давно и не было.       — Сходи открой гараж, — Лиам останавливается перед воротами с задней стороны дома. Видимо, они с Генри достаточно хорошо обследовали дом в их отсутствие.       Джейк отстегивает ремень безопасности, касается ручки двери, почти что за неё дергая, но замирает, чувствуя, как колотится в сердце.       Пугало.       — Чего застыл? Боишься промокнуть? — Лиам негромко усмехается, хотя всё равно на мгновение заглядывает назад, ища взглядом зонтик, — ну промокнешь – потом пойдёшь помоешься. Сразу говорю, мыться с тобой не буду...       — Можешь, — Джейк запинается, кажется, забыв, как разговаривать: настолько вымотанным он себя чувствует. Хотя, признаться честно, после сна у Лиама дома стало чуть полегче, — ты сходить?..       — Слушай, не переигрывай, — друг тяжело вздыхает, закатывая глаза, — давай, будут демоны нападать – кричи, будем вместе с ними драться. Иди уже.       Слова успокаивают не очень, однако Джейк всё равно через силу мелко кивает, кусая губы. Открывает дверь машины: даже не успевает высунуть ноги, как уже промокает рукав куртки. Капли тяжелые по настоящему, будто не до конца растаявшие сосульки, упашие на голову зимой. Джейк накидывает капюшон ветровки на голову, выбегая из автомобиля и захлопывая за собою дверь. На мокрой земле почти что подскальзывается – нога отзывается смутным, уже фантомным ощущением боли, но он силами(и ливнем, льющимся за шиворот даже в капюшоне) сдерживается от флешбеков, подбегая к воротам дома и на ходу шарясь в карманах, чтобы найти ключи.       Перед глазами невольно мелькает пугало. Безжизненное, молчаливое, пугающее. Руки начинают невольно трястись. Джейк больно прикусывает губу, будто болью пытается привести себя в чувство; сжимает второй рукой свою ладонь с ключом аж до побелевшей кожи, кое-как попадая в замочную скважину. У него даже в первый раз таких заебов не было, как с этими ебучими древними замками.       Он наваливается на ворота плечом, стоит им глухо щёлкнуть, открывая их и уже руками разводя в стороны. Позади начинает вновь гудеть машина, шурша колёсами по мокрой земле, проезжая вперёд достаточно, чтобы Джейк мог закрыть ворота обратно. Главное не забыть ключ с обратной стороны... хотя кто его, собственно, украдёт? Койоты? Медведи? А может сразу упыри какие-нибудь?       Он пробегает к гаражу, еле-еле не подскальзываясь на мокрой траве снова, открывая железные двери, ни разу не закрытые на замок с момента его приезда – и слава богу. Может, попросить Лиама помочь достать ключ?.. нет, он итак слишком много у него попросил.       — Бля, ты шо утопленник, — Лиам вылезает из машины, кидая Джейку ключи. Стерлинг, осматривавший гараж, освещаемый только светом фар, на наличие пугала, среагировать не успевает: и ключи только попадают ему по лицу, падая на пол. Они вдвоём пялятся на них, будто надеясь, что они чудом поднимутся сами, — я бы поржал, но это совсем не дело. Давай просыпайся, заебал как мертвый ходить.       Джейк тяжело выдыхает. Лиам, как бы не хотелось это признавать, был прав. Только вот мог ли он что-то сделать, чтобы это исправить?       Пока он мог только наклониться и поднять ключи с пола.       Они входят внутрь дома через гараж, чтобы не попадать под дождь(Лиаму, конечно, хорошо, тот под ливень не попал от слова совсем, а вот Джейк был похож на промокшего пуделя). Первой на пути попадается кухня: Джейк снимает с ручки шкафчика полотенце, вытирая им мокрое лицо и промокшие кончики волос, пока Лиам заваливается на стул:       — Чур я сплю в одной из твоих роскошных спален.       — Я думал мы будем в гостинной вдвоём...       — Ага, в одной кровати, — Лиам фыркает, закатывая глаза, — че ты как маленький. Вот как часто ты спишь в ахуительно дорогой кровати?       — Последние несколько недель, — Джейк приподнимает бровь, на что Лиам неудивленно айкает, махая рукой.       — А я вот нечасто. Так что ты можешь спать в гостинной, а я посплю в аристократской постели.       Джейк коротко мычит в ответ, однако на деле последние слова друга пролетают мимо ушей. Что происходит в этом доме? Почему дъяволица была так недовольна его желанием? Что с этим пугалом? Почему периодически оно оказывается в разных местах? Может, это демоны и призраки двигают его туда-сюда? Или пугало само передвигается? Что ж это, у него тогда свой разум есть? Но откуда?..       — Я пойду мыться, — Стерлинг бросает полотенце на столешницу, снимая мокрую куртку и вешая её на стул.       — А кушать? — Лиам строит грустную моську, будто бы Джейк – его мама, что уже несколько недель морит его голодом.       — Че ты как маленький, — Джейк корчит рожицу вслед, уходя из кухни, — сам готовь, разберёшься.       — Ах ты! — его голос звучит легким эхом, отзываясь разрождающимся приступом головной боли, — вот какой ты злопамятный...       Лиам говорит что-то ещё, но у него в голове слишком много вопросов, чтобы дать тому ответ.       У него нет во что переодеться – в обычной ситуации(это когда ты живешь один в очень старом доме, в котором единственные твои потенциальные соседи это помершие пра-пра-пра-прадядушки) он бы прошелся с ванной до комнаты или кухни голышом, однако сейчас у него гости. Так что нехотя, но приходится подняться наверх, в комнату, чтобы забрать вещи: призраки призраками, только с голой задницей перед другом – тем более перед Лиамом, – щеголять не хочется.       Он спускается в ванную на первом этаже, не горя желанием оставаться на втором слишком долго, да и проще помыться в душе, чем набирать целую ванну. Закрадывается мысль переехать в гостевую на первом, а второй этаж забросить и никогда больше туда не возвращаться.       «И чем мне это поможет?» — Джейк закрывает дверь в ванную на замок, раздеваясь, — «будто бы на первом этаже сильно спокойнее.»       Да. Спокойнее. Но сугубо потому, что тут он, пока, проводит меньше всего времени. После душа он почти что чувствует себя лучше: нет больше этого липкого чувства страха, паразитом прилипшего к его спине холодным потом, и после холодного ливня горячая вода в душе кажется настоящим блаженством. Так что из ванной он выходит уже более менее похожим на человека. И очень голодным.       Лиам всё так же сидит за столом, бездумно скроля ленту тик тока.       — Чего сидишь?       — Тебя жду.       — Чтобы что? — Джейк приподнимает бровь, — чтобы я тебе еду приготовил?       — Слушай, — возмущенно начинает друг, откладывая телефон в сторону, — я вёл машину. Я дал тебе поспать у себя дома. А ещё я просто очень классный. Считаю я заслуживаю быть вкусно накормленным.       Джейк смиряет его уничтожающим взглядом.       — А ещё у тебя в холодильнике нихера нет, — будто между прочим добавляет Лиам, — и вообще, чего ты такой унылый? Ходишь тут настроение портишь. Обычно ты повеселее.       И вот Джейку снова хочется плакать. У него даже нет сил натянуть улыбку, даже самую маленькую, самую слабенькую – он просто отворачивается, уходя к холодильнику, мямля тихое «извини, я просто очень устал».       — Вот опять ты мямлишь, — Лиам закатывает глаза, — чего ты там пробормотал?       — Ничего, — Джейк отрицательно качает головой, доставая из холодильника яйца и майонез, закрывая его, выкладывая на столешницу ещё кастрюлю и хлеб. Кастрюлю заполняет сразу горячей водой, чтобы она быстрее закипела.       И, поворачиваясь к Лиаму, всё же находит в себе силы негромко усмехнуться:       — Насмотрелся битвы экстрасенсов и не могу теперь уснуть.       И вновь отворачивается к плите, ставя на конфорку кастрюлю, включая газ. На кухне стоит тишина – разве что огонь негромко трещит, пока Джейк нарезает хлеб, ножом стукая по доске. Лиам так ничего ему и не отвечает.       Спустя время яйца отправляются в кастрюлю. Ему бы хотелось чего-то повкуснее, честно говоря, однако это единственное, что нашлось в холодильнике: сваренные вкрутую яйца он раздавливает вилкой в миске, после заливая туда майонеза и перемешивая, закидывая нарезанный хлеб на сухую сковородку. Лиам уже успевает вновь залипнуть в телефон, когда на столе оказывается миска яичного паштета и тарелка подсушенного хлеба.       — Это че?       — Это бутерброды, — Джейк без энтузиазма показывает на миску рукой, — мажь на хлеб и ешь.       — А чай? — Стерлинг смиряет Лиама взглядом вновь – а тот, словно и не замечая, только невинно хлопает глазками, — ну как это, бутеры без чая...       Джейк закатывает глаза, но всё же возвращается к плите, наливая в чайник горячей воды и ставя его на конфорку. А сам, пока вода закипает, тоже садится за стол, вилкой из миски накладывая на хлеб бедно перемолотый паштет. Если эту массу вообще можно таковой назвать.       — Ахуеть, это что за чайник со времен древнего Рима? — Лиам откусывает бутерброд, смотря в сторону плиты.       — Другого не было.       — И ты им пользуешься?       — Нормальный чайник... — Джейк хмурится, на что друг поднимает ладони вверх, будто сдаваясь.       — Да я ничего и не говорил, — он невинно отводит взгляд, — чего ты такой напряженный, расслабься. Вот бахнем потом по баночке пивка и мгновенно повеселее станешь.       Джейк невольно морщится, однако Лиам этого, благо, совсем не замечает(либо предпочитает игнорировать). Отчего-то ему вспоминается первая ночь и его пьяные приходы, однако он старается эти воспоминания смахнуть. Хотя бы иногда ему нужно нормально поесть. Чайник довольно быстро закипает – хорошо, что с громким свистом, ибо Джейк уже успел про него забыть. Бутерброд, что он ел, он быстро запихивает в себя, чтобы подняться из-за стола и выключить конфорку, доставая одну чашку.       — А мне?       — Это тебе, — Джейк наливает кипяток в кружку, не видя, как Лиам за его спиной хмурится.       — А ты не будешь?       — Я не хочу, — он закидывает в чай пакетик, перенося кружку на стол вместе со стиками сахара.       — Ладно, — Лиам не спорит, но подозрительно щурится, смотря на чашку чая так, словно она отравлена; и на Джейка так, словно это он её отравил.       На кухне они сидят в тишине. Лиам в одиночку доедает весь яичный паштет вместе с тостами, а Джейк просто сидит рядом, сверля взглядом стол и иногда вяло отвечая на чужие комментарии. Один раз он поднимается из-за стола, набирая в стакан воды и поливая цветок на подоконнике, а другой для того, чтобы убрать тарелку и миску в умывальник – а после вновь садится за стол, подпирая щеку рукой. Где-то на кухне негромко тикают часы, отсчитывая секунды.       Лиам, в общем-то, с удовольствием вновь уткнулся бы в телефон, но как-то это неловко – сидеть с другом, что пялится в никуда, за одним столом, и залипать в тик токе. Не то что бы обычно на их «ночевках» было иначе, однако ощущения всё равно были не из приятных. Потому какое-то время они вдвоём сидят в тишине, залипая в никуда, слушая тиканье часов.       — Может, фильм посмотрим? — внезапно предлагает друг, вырывая Джейка из его круговорота мыслей и заставляя вздрогнуть, — хоррорыы..       — Нет.       — Да я шучу, — отмахивается Лиам. Тиканье часов кажется таким громким, будто бы ещё немного и их придётся перекрикивать, — ну, что-нибудь, в общем. А то че мы тут как дегенераты сидим.       Джейк задумчиво хмурится. А после кивает, слабо улыбаясь Лиаму в ответ. Он и вправду давненько не смотрел фильмы:       — Можно.       — Вот это по нашему! — друг расплывается в довольной улыбке, поднимаясь из-за стола с таким энтузиазмом, что тот тихо скрипит, — погнали в твою гостинную. И пива с собой захвати.       Лиам мог быть отвратительным другом. Неэмпатичным местами, порой безразличным, иногда корыстным. Однако в одном он точно был хорош: в том, чтобы отвлечься от всего мира и утянуть тебя с собой во вселенную, где нет ни бед, ни забот, только банка холодного пива и дешевые ситкомы, от которых становится тошно. Жалел ли Джейк, что позвал с собой именно его? Возможно. Изменил ли бы он что-то, отправившись на пару часов назад? Точно нет.       Время пролетает так быстро, так тихо, и почти что естественно – так, что Джейк этого даже не замечает, впервые за пару дней позволяя себе улыбаться с хуевых шуток и картинок с котиками в инстаграме. Но это только до тех пор, пока друг не начинает всё чаще зевать. Джейку не нужны часы, чтобы понять, что уже поздно: раз уж даже Лиам, сидящий бодрячком аж до самого утра, начинает клевать носом.       — Давай ещё серию и спать, — он потягивается, — я на перекур. Ты со мной?       Джейк отрицательно качает головой. Курить ему всё так же не нравилось – а Лиам всё так же пытался подбить его хотя бы на одну затяжечку. Друг тяжко вздыхает, закатывая глаза и бросая какой-то едкий комментарий, но Джейк пропускает его мимо ушей, вяло провожая парня взглядом.       Пока всё было спокойно. Но это было пока. Он знал, чувствовал, что дом выжидает, прячется, терпеливо ждёт подходящего момента, чтобы схватить его за грудки. Тело всё равно не могло расслабиться, а алкоголь едва-ли брал его хотя бы на пару секунд: организм боролся с ним непривычно сильно, боясь отпустить контроль в нужную секунду. И всё же... чего бы Джейк хотел?       Он поднимается с дивана, захватывая с собой плед и накидывая на плечи.       Лиам далеко от порога не отошёл: он стоит под небольшим козырьком, чтобы не попасть под ливень и не намочить электронную сигарету. Он бросает короткий взгляд в сторону вышедшего на улицу друга, а после чновь утыкается взглядом в землю, продолжая выдыхать дым с ароматом лесных ягод. Приятнее оттого он не становится – так что Джейк всё равно морщится, укутываясь в одеяло посильнее.       — Что бы ты загадал?       — М? — Лиам, видимо, и сам витавший в облаках, запоздало мычит ему в ответ.       — Что бы ты загадал? — повторяет Джейк вопрос чуть громче, тоже сверля взглядом мокрую траву, — в целом. Будь у тебя возможность.       — Я же уже говорил.       — Но ты ведь говорил несерьёзно.       — С чего ты взял? — Джейк поднимает на него глаза. Лиам недолго выдерживает этот не то стеклянный, не то пытающийся проникнуть в душу взгляд, и просто отводит глаза, вновь делая затяжку, — деньги загадал бы. А если не деньги, то ничего. Мне ничего не нужно.       — Ты бы продал душу ради денег?       — Все мы рано или поздно продадим душу ради денег, — друг безучастно пожимает плечами, — просто я могу сделать это без усилий, а кому-то ещё и жопу ради них рвать придётся. Вот тебе и вся разница.       Дождь громко барабанит по крыльцу. Свет из дома еле-еле пробивается сквозь шторы, отбрасывая две тени на размытую ливнем грязь. На улице прохладнее, чем Джейк думал, но он всё равно стоит тут, пытаясь сформулировать мысли в слова. Получается негусто.       — Когда вы с Генри...       — Закрыли тему.       Лиам сжимает пальцами вейп, напряженно хмуря брови и отворачиваясь в другую сторону. Лесные ягоды начинают пахнуть иголками. Джейк послушно молчит – не столько боясь уколоться, сколько боясь, что ненароком все эти ягоды раздавит и останется голодать.       — Это важно для меня.       — Я рад за тебя.       — Пожалуйста, Лиам.       — Да ты заебал уже, — друг тяжело вздыхает. И из его уст это звучит не столько агрессивно, сколько отчаянно, — ничего не было, ясно? Мы нашли бутылку водки в шкафу, решили выпить, а она просроченная оказалась. Нам начало мерещиться всякое, то картины прыгают, то нарисованные человечки в глаза лезут, двери хлопают – мигом протрезвели. А вы приехали – у нас всё ещё отходняки были, вот и всё.       — Картины прыгают?.. — Джейк хмурится. Ему вспоминается, как по пьяни мерещилось то же самое. Как даже на трезвую голову казалось, словно картины смотрят ему прямо в душу. К спине снова прилипает чувство необъяснимого ужаса, — это как?       — Вот так, — неохотно выплевывает друг, вновь вдыхая сладкий дым. А после несколько раз клацает на кнопку, пока лампочка не начинает мигать, после затухая, — пошли.       Он прячет электронную сигарету куда-то себе в куртку. Коротко хлопает Джейка по плечу, разворачиваясь в сторону дома, и пропадает из поля зрения.       — Спроси у меня, чего бы я загадал, — Лиам останавливается в дверях, поворачиваясь в его сторону. Джейк даже не вздрагивает, когда ливень, потревоженный ветром, попадает ему на лицо. Кажется, словно и не дышит.       — Чего бы ты загадал?       Он неосознанно хмурится. Вопрос в голове звучит эхом. Может, ему не столько интересен этот дом, сколько ответы на то огромное множество вопросов, что так его мучают.       Хочет ли он вообще продавать свою душу?       — Я не знаю.       Дверь позади него закрывается с негромким щелчком. Джейк поднимает взгляд вверх, щурясь, чтобы вода не попадала ему в глаза, пытаясь сквозь неё рассмотреть застеленное тучами небо.       Возможно у него появилась идея.