The beginning

      Ноги тяжело ковыляли по лесной тропе, едва не спотыкаясь об очередной попавшийся на пути камень. Осень девяносто седьмого года воняла гнилью и дымом, будто сама земля разлагалась под тяжестью войны. Войны с Тёмными силами.              И вот теперь Гермионе вместе с двумя её лучшими друзьями приходилось буквально выживать. Они уже далеко не первую неделю были в бегах. И это чертовски изматывало всех троих. С недавнего времени всё усложнилось ещё и добытым крестражем, который теперь им следовало охранять.              Её пальцы судорожно сжимали медальон Слизерина, грани которого остро врезались в ладонь. Весь этот день он висел на её шее и ощущался как одно из худших проклятий, которое ей доводилось испытать на себе.              Помимо проклятого медальона, который был тем ещё бременем на их плечах, к этому прибавилась глухая боль в ранах, которая напоминала о себе при каждом шаге. Пару часов назад они едва не попали в руки к Пожирателям в одной из деревушек Британии. Этих уродов что-то отвлекло в решающий момент. Это было чудо. Не иначе.              О возможной «помощи» извне она совсем не хотела думать.              — Гермиона, чего застряла? — обернулся чуть хмурый Рон.              Он казался чужим в полумраке: щёки впали, глаза лихорадочно блестели, как у зверя в капкане. Гермиона подумала о том, что и сама выглядит не лучше из-за их постоянной беготни по лесам.              — Не останавливайся, — она поправила сумку с расширяющимся дном, где хранились книги и их последние крохи надежды с остатками припасов. — Со мной всё в порядке, правда.              Её лучший друг не поверил. Гермиона заметила, как взгляд его голубых глаз скользнул к медальону на её шее, но он всё-таки промолчал и, отвернувшись, продолжил путь.              Гарри же шёл впереди всех, как всегда молчаливый и сгорбленный. Его шрам болел чаще, чем он признавался. Добавлять друзьям переживаний он не хотел, однако, те всё равно слышали по ночам болезненные стоны сквозь его беспокойный сон.              Гермиона провела пальцами по медальону, металл которого странно пульсировал, напоминая о нём.              Том Реддл вошёл в её жизнь тихо, будто тень, появляющаяся всегда после захода солнца, когда уже не остаётся ни единого луча света. Впервые он явился ей во сне в ту же ночь, как только медальон Слизерина оказался у неё на шее.              Тогда он казался почти нормальным. Если можно было бы так его охарактеризовать, зная его историю и суть.              Том сидел в кресле у камина в Выручай-комнате Хогвартса, листая её же конспекты по древним рунам.              — Ты снова допустила здесь ошибку, — сказал он тогда, не поднимая глаз. — Эта руна означает не «защиту», а «превосходство». Разве не этого ты хочешь?              Она тут же проснулась в холодном поту, но его слова засели в голове, как заноза. И как бы Гермиона не пыталась вытащить эту дрянь, та словно сильнее начинала впиваться в её сознание.              Следующей же ночью он вернулся, и в этот раз с предложением.              — Ты могла бы стать сильнее их всех, — шептал он. — Чистокровные, Пожиратели и Нотт… Все они будут ползать у твоих ног. Если, конечно, научишься брать то, что принадлежит тебе по праву.              Гермиона всегда отмахивалась от всех его слов. Но чем чаще Гарри корчился от боли, а Рон терял веру в их миссию, тем громче в её голове звучал этот проклятый обволакивающий голос медальона.              Он не требовал, не угрожал, Том Реддл соблазнял её знаниями. Показывал ей различные видения: вот она произносит заклинания, от которых трескается земля; вот она останавливает Теодора одним только взглядом; она спасает Гарри не жалкими зельями, а силой, сравнимой разве что с самой Смертью.              — Мы ведь оба знаем, что ты боишься вовсе не меня, — говорил Том в последнем сне. Его пальцы скользили по страницам книги, которую он даже не читал. — Ты боишься саму себя. Ту, которая скрывается за маской гриффиндорской добродетели.              Гермиона хотела крикнуть, что он ошибается. Но не могла. Ведь как опровергнуть то, что однажды, слушая его, она замерла, ощутив дрожь восторга? Он обещал такие знания, которые Дамблдор никогда не одобрил бы. Такие, которые могли бы помочь в войне.              И тогда она, наконец-то, осознала, что не Реддл всё это время пугал её. На самом деле, именно её собственные реакции на него вызывали дрожь во всём теле. Но этого Гермиона Грейнджер никогда не признала бы даже под угрозой Авады в лоб.              

…

             Лагерь разбили в пещере, на которую случайно наткнулись под конец дня. Сырость помещения неприятно липла к коже, но они давно уже привыкли к таким условиям для сна. Всяко лучше, чем мёрзнуть в открытых лесах или спать на голой земле.              Огонь костра плясал на стенах жёлтыми бликами, словно насмехался над их попытками согреться. Рон варил похлёбку из консервов, бросив в котёл щепотку соли с таким видом, будто это финальный штрих шеф-повара, а не последние запасы их еды после нескольких месяцев бесплодных скитаний. Гарри же сидел, уставившись в пламя, стёкла его очков отражали искры.              — Тебе нужно поесть, — Рон протянул ей миску.              Его рука слегка дрожала, но то было и неудивительно. Её друг был тем самым человеком, кто всегда нашёл бы место в желудке для очередной порции пирога. Странно, что из них троих никто ещё не падал в голодный обморок.              Гермиона взяла еду и влила её в рот, заглушая урчание желудка. Вкуса она совсем не почувствовала, всё её внимание было сконцентрировано на крестраже. Медальон весь день жёг грудь и мешал думать о чём-то ином кроме него самого.              Когда Гарри и Рон уснули, завернувшись в плащи. Она, продолжая наблюдать за огнём в костре, погрузилась в свои привычные переживания, которыми не могла поделиться даже с лучшими друзьями.              Гермиона вспоминала Его. Она пыталась уловить момент начала его одержимого преследования, из-за которого она и подалась в бега с друзьями без всяких раздумий.              Мысли сами подкинули ей воспоминание середины шестого курса, когда она сидела на своём любимом месте у окна в библиотеке.                     Гермиона листала очередной трактат о древних рунах, когда чужая длинная тень упала на страницу её книги.              — Почему ты всегда одна?              Она подняла глаза, замечая Теодора. Тот стоял всего в паре шагов от неё, опираясь на соседний стол. Его вьющиеся волосы пребывали в утреннем беспорядке. Его волосы всегда отличали Нотта от остальных студентов Слизерина, которые старательно зализывали волосы воском. Его глаза пристально смотрели на неё сверху вниз. Они были настолько тёмными, что иногда ей казалось, что она смотрит в саму тьму. Теодор носил мантию Слизерина с вызывающей небрежностью, словно демонстрируя, что любые правила для него — это просто пустышка, а не авторитет.              — Это не твоё дело, — она демонстративно перелистнула страницу, отворачиваясь от его тяжёлого взора.              — Но стало бы моим, если бы ты позволила, — Нотт провёл пальцем по корешку книги на полке, медленно, как бы изучая её реакцию. — Знаешь, я иногда наблюдаю за тобой. Ты избегаешь людей, но с книгами постоянно в обнимку. Интересно, что ты так рьяно пытаешься узнать?              — О том, как избавляться от навязчивых слизеринцев, — Гермиона встала, быстро закинув свои вещи в сумку и намереваясь уйти, но он преградил ей путь.              — Ты пахнешь ванилью, — Теодор наклонился ближе, и она увидела в его глазах нечто пугающее. То было голодом, больше не скрывающимся под маской учтивости. Это было впервые, когда Гермиона увидела его настоящий взгляд, от которого до сих пор была не в состоянии отмыться. — Позволь мне...              Но он не успел договорить. Она обогнула стол, толкнув его плечом и забыв на столе свой шарф. На следующий день вещицу нашли в гостиной Гриффиндора. Шарф был аккуратно сложен, а рядом с ним записка: «Держи свои вещи при себе. Или я вернусь за остальными».                     Гермиона вздрогнула, выронив медальон в костёр. Огонь резко взмыл вверх, выбросив язык зелёного пламени и чёрного дыма. Она едва заметно хмыкнула, заметив, что медальон совсем не изменился. Обыкновенный огонь ему был нипочём.              — Что это было?! — Гарри сразу же вскочил, хватая палочку. Спать с волшебным оружием наготове уже стало выработанной привычкой в нынешних реалиях.              — Ничего… Я просто немного заснула, — она потянулась за медальоном, но Рон перехватил её руку.              — Он тебя травит, Гермиона. Отдай нам эту дрянь.              — Нет! — она вскрикнула громче, чем хотела. — Сегодня моя очередь, вам нужно отдыхать.              Они хмуро переглянулись, словно думали, стоит ли ввязываться в спор с лучшей подругой. Та была сама не своя. Но после появления медальона Гермиона стала куда более нервной, чем раньше. И как бы они ни пытались выяснить причину, она всегда отмахивалась. А они и не настаивали более. Сейчас были другие дела поважнее личных переживаний. Сначала война, потом всё остальное.              И поскольку Гарри и Рон уже давно поняли, что спорить с ней бесполезно, то и оставили эту затею с попыткой забрать медальон, решив вновь лечь спать.              Не прошло и пяти минут, как пещера вновь наполнилась тихим храпом. И тот незаметно убаюкивал Гермиону, заставляя также поддаться соблазну заснуть.                     Комната, в которой она оказалась, была уставлена книгами до потолка. В помещении не было ничего кроме уютного кресла и зажжёного камина напротив. Только миллион книг и их читатель.              Том Реддл сидел в том самом кресле у камина. И как бы Гермиона ни пыталась отрицать, его лицо было идеальным. Кожа была слишком гладкой на вид, а черты лица слишком заострёнными. Это было чересчур неестественно. Будто статуя древнегреческого бога сошла из-под ножа искусного мастера.              — Боязнь сна — это признак слабости. Ты знала об этом, Гермиона? — спокойно произнёс он, не поднимая глаз.              — Ты не настоящий, — прошептала Гермиона. — Уходи из моей головы!              — Ненастоящий? — Том наконец посмотрел на неё. — Но я ведь та самая мысль, которую ты боишься допустить. Желание, которое прячешь от себя самой.              Он встал, и пламя камина отбросило его тень на неё. Она хотела отойти, но её ноги словно приросли к полу. Гермиона не могла двинуться с места.              — Ты ещё не устала бегать, Гермиона? — он коснулся её щеки. Прикосновение обожгло, словно то было пламенем. Она слегка дёрнула головой в сторону, но Том не позволил отвернуться, удержав её за подбородок. — Дай мне войти в твой разум, и я научу тебя не бояться.              Его рука медленно скользнула с её щеки на шею, нежно обхватывая её и перекрывая доступ к кислороду. Красные глаза смотрели прямо в её. Пристально, не отводя взгляд и не моргая.              Из последних сил Гермиона оттолкнула его и побежала в пустоту, слыша за своей спиной глубокий смех.              — Когда-нибудь ты поймёшь, что бесполезно убегать от неизбежного.                     Гермиона резко села на жалком подобии кровати, пальцы лихорадочно, до побеления костяшек вцепились в плащ. Стук в ушах был так силён, что заглушал даже храп Рона, который свернулся калачиком у потухшего костра. Гарри же, как и всегда, дремал сидя, держа палочку на коленях.              Гермиона перевела взгляд на улицу. Рассвет уже лизал горизонт розовыми и голубыми красками, и солнце только-только показалось из-за края земли. Почти утро. И судя по окрасу неба, сейчас не было ещё и пяти.              Она достала медальон из-под кофты, тот был тёплым, как живая плоть. Он пульсировал в такт её собственному сердцебиению. Словно теперь у неё было два сердца.              Глаза вновь предательски слипались, но Гермиона плотно сомкнула веки и впилась ногтями в ладони. Нельзя спать. Нельзя позволить крестражу вновь проникнуть в её разум.              Однако продержалась она недолго. Прошло от силы около получаса, когда Морфей, как и всегда, оказался сильнее. Тьма накрыла её, затащив в ад собственного разума.                     Том восседал за одним из столов библиотеки. Она была отдалённо похожа на ту, которую Гермиона так любила в Хогвартсе. Но здесь было холодно и темно. И хотя недалеко от них горел камин, языки пламени совсем не грели. Словно это было имитацией тепла, бутафорским камином. Как и этот осколок души в крестраже. Искусственный, ненастоящий человек.              — В третий раз за неделю ты пытаешься избежать этой беседы, — он не поднял взгляд, но уголок губ слегка дёрнулся. — Надеюсь, сейчас ты будешь сговорчивее.              — Оставь меня, — она не отводила настороженный взгляд от него. — Я же сказала, что не стану твоей ученицей.              — Ученицей? — Том закрыл книгу, оставляя ту одиноко лежать на столе. — Я не хочу, чтоб ты была моей ученицей. Я предлагаю тебе партнёрство, Гермиона.              Он повернулся к ней, окидывая тяжёлым взглядом с головы до ног. Она же сжала дрожащими пальцами свою кофту, чуть нахмурившись от его пристального внимания.              — Ты умнее чем те, кто тебя окружает, — Реддл слегка покачал головой, словно разговаривал с маленьким ребёнком и пытался донести очевидный факт. — Разве не замечала, как Поттер глух к твоим идеям, а Уизли смеётся над твоими страхами?              Он встал, и тень от него медленно поползла по полу, обвивая её лодыжки и обдавая холодом.              — Нотт преследует тебя, потому что чувствует твою слабость. Дай мне научить тебя, и тогда он будет ползать у твоих ног, вымаливая прощение за всё.              Он щёлкнул пальцами. Воздух дрогнул, и перед Гермионой возникла иллюзия: Теодор, выгибающийся на земле от боли, его лицо искажено ужасом.              Она почувствовала странное удовлетворение в груди. Словно сладостная патока медленно растекалась по всему её телу, заставляя прикусывать губу от пьянящего чувства. Но, осознав это, Гермиона тут же содрогнулась от собственной реакции.              — Видишь? — Том обошёл её, как хищник загнавший свою жертву в ловушку. — Ты же хочешь этого. Нужно просто произнести проклятие. Всего одно слово…              — Нет! — она резко отпрянула от мужчины, больно ударяясь спиной о книжную полку позади неё. — Я не стану такой же, как и ты!              — Как и я? — Реддл рассмеялся, громко, заливисто, но всё равно неестественно, как и всё его нутро. — Я предлагаю тебе силу. Ты же предпочитаешь быть вечной жертвой.              Его рука коснулась её виска. Гермиона почувствовала слабую вспышку боли в голове и вдруг увидела себя со стороны: стоящая над Теодором, шепчущая один за другим проклятия и заставляющая его кричать.              — Это могла бы быть ты, — Том горячо прошептал ей на ухо. — Скажи «да», и я научу тебя стирать с лица земли всех, кто посмеет прикоснуться к тебе.              Сердце Гермионы колотилось так, будто она пробежала марафон. Она вновь почувствовала вкус власти — сладкий и манящий. Но потом вдруг вспомнила: глаза матери, когда она читала ей сказки; Гарри, который доверял ей все сокровенные тайны и планы; и своё отражение в зеркале до того, как медальон стал её личным проклятием и искушением.              Секундное помутнение покинуло её разум.              — Нет, — выдохнула Гермиона.              И видение её мести рассыпалось пеплом, а за ним начала распадаться и комната, в которой они находились.              Том исчез последним, его голос прозвучал уже из пустоты:              — Когда окончательно сломаешься, просто позови. Я буду ждать.              

…

             Гермиона шла впереди их маленькой группы, проклиная каждый шорох под ногами, каждый треск сухой ветки, что эхом отдавался в тишине. Нервы были ни к чёрту. Особенно в последние дни, после странных совпадений вокруг, как например, след ботинка в глухой тиши, или примятая трава около границы их лагеря.              Гарри и Рон отстали от неё, споря о маршруте, но Гермиона не оборачивалась. Её взгляд вдруг приковался к коре старого дуба. На дереве чётко зияли буквы: «Г. Д. Г.», вырезанные совсем недавно, судя по кусочкам лежащей у основания древесины.              — Это он, — прошептала она, прикоснувшись к надписи пальцем.              — Кто? — Гарри подошёл сзади, он уже сжимал палочку, приготовившись к возможному сражению.              Но Гермиона лишь покачала головой, убирая руку с коры дуба и сразу же пряча дрожь в кулак.              — Я ничего не говорила, тебе показалось, — соврала она, не отводя пристального взгляда от находки.              «Г. Д. Г.» — это её инициалы. Или же метка, которую Теодор Нотт начал оставлять ещё на пятом курсе, когда подбрасывал письма в её сумку.              Какая ирония. Когда-то он был тем, кто заставлял её сердце биться чаще. Не от страха, а от тайного восторга и детского трепета. А теперь оно билось совсем по иной причине.              Теодор начался как любопытство. Как тот самый мальчик из Слизерина, который не смеялся над её книгами и не презирал за происхождение.              Раньше она часто вспоминала о том, как перед первым курсом в купе он начал разговаривать с ней об ошибке в учебнике. Глаза его горели так, будто он раскрыл секрет вселенной, предназначенный только для них двоих.              «Он не такой, как другие» — восторженно решила Гермиона тогда.              На втором курсе она стала ловить себя на том, что кидает в его сторону робкие взгляды, когда они оба учились в библиотеке. Теодор же приветливо кивал в ответ, заставляя её детское сердце трепетать.              А после того, как Василиск едва не лишил её жизни, Гермиона открыла глаза в Больничном крыле и первым, кого увидела сквозь мутную пелену, был именно он. Теодор стоял у двери, бледный, с перекошенным лицом, будто сам едва дышал. Когда их взгляды встретились, он резко развернулся и вышел, но она успела заметить, как его руки дрожали. Тогда ей показалось, что в этой дрожи была забота.              «Он переживал из-за меня», — думала Гермиона, глупо улыбаясь в подушку.              Когда она в ярости врезала Малфою за Клювокрыла, Теодор не засмеялся как другие слизеринцы. Вместо этого он молча подхватил Драко под руку, уводя прочь, и на прощание бросил быстрый взгляд на неё. Не насмешливый или осуждающий, а одобрительный. Словно он гордился её смелостью. Тот взгляд она помнила неделями.              Гермионе правда хотелось верить, что он видел в ней не просто «грязнокровку», а равную ему.              Но всё начало рассыпаться на четвёртом курсе. Святочный бал. Гермиона замечала, как Теодор часто кидал на неё взгляды в библиотеке, на уроках, в коридоре и даже в Большом Зале. Она ждала месяц. Весь месяц готовилась ответить ему на предложение пойти вместе на бал, но он не позвал. Разочарованная Гермиона надеялась, что он хотя бы позовёт её на танец.              В тот вечер она надела самое красивое платье в своей жизни и наложила заклинание укладки, чтобы укротить свои непослушные кудри. А потом трижды обошла зал, надеясь, что он подойдёт. Но Теодор не подошёл. Весь вечер стоял у стены, сжимая кулаки. Его глаза горели тем же огнём, что и в день, когда она ударила Малфоя. Но когда Гермиона, сгорая от обиды, приняла приглашение Крама, лицо Тео исказилось так, будто она предала их негласный договор.              «Он стыдится меня, — осознала тогда Гермиона, глотая слёзы под маской улыбки. — Для него всё-таки важна чистота крови».              И с того момента девушка чётко решила для себя, что самоуважение и собственная гордость навсегда стали важнее какого-то там Теодора Нотта.              На пятом курсе его «знаки внимания» стали, скорее, душить, нежели радовать. Когда она подавила глупую первую влюблённость, он вдруг решил действовать, но уже было слишком поздно. Его поведение с того года стало слишком навязчивым и странным. То её любимая заколка исчезла после зельеварения, а через неделю появилась в учебнике по Защите от тёмных искусств с намёком: «Если теряешь что-то, я всегда найду». То на парте в библиотеке она находила лепестки роз, завёрнутые в пергамент с её же цитатами из эссе.              Он переступил все личные границы к шестому курсу. От молчаливых взглядов и анонимных подарков Теодор перешёл к активным действиям. Если в начале её сердце ещё трепетало отголосками детской влюблённости, то с каждым днём оно начинало дрожать уже не от светлых чувств, а от страха и тревоги. Это произошло, когда Нотт начал появляться буквально везде — у входа в Гриффиндорскую башню, у её стола в библиотеке, у края Запретного леса, и даже в зеркалах пустых классов — везде, куда шла Гермиона.              Последней каплей стала записка, найденная после инцидента в библиотеке в середине шестого курса, когда она забыла свой шарф на столе: «Если хочешь поиграть в прятки, то я с радостью стану охотником».              Теперь каждый его взгляд в прошлом ощущался как пощёчина. Каждый подарок был как петля. Даже его молчание стало угрозой, ведь он больше не пытался казаться милым. Просто наблюдал, словно выжидал нужный момент для нападения.              Иногда Гермиона ловила себя на мысли: «А что, если он всегда был таким?».              Быть может, тот самый мальчик, переживавший о Василиске, был маской, а настоящий Теодор — это тот, кто шепчет «ты моя» в пустых коридорах? Или ещё страшнее была мысль о том, что он изменился из-за неё. Стал монстром, потому что она не ответила на его молчаливую мольбу.              Рон пнул очередной камень, и тот с глухим стуком покатился по лесной тропинке. Это мгновенно привело Гермиону в чувства, и она перестала пялиться в одну точку, хотя её мозг не переставал кипеть от воспоминаний и раздумий.              — Здесь так отвратительно воняет, — проворчал Рон, морща нос, как от запаха тухлого яйца.              Они заставили её идти посередине, будто ребёнка, хотя именно она читала следы: сломанные ветки на высоте её глаз, равные плечу Теодора, земля, придавленная каблуками, а он всегда носил чёрные ботинки с металлической пряжкой.              Каждый шаг вперёд снова тянул её назад, в прошлое. И каждый взгляд по сторонам, зацепка на окружающих мелочах, всё это напоминало Гермионе о том самом монстре из прошлого.              Ей до сих пор часто снился один и тот же кошмар, который пережила в конце шестого курса.                     Туман лизал лодыжки, окутав всю территорию Хогвартса прохладной весной этого года. Гермиона бежала, цепляясь за мокрые стволы. Её мантия едва не рвалась от кустов, встречающихся на пути. За спиной она с ужасом слышала тяжёлое дыхание, смешанное с хриплым смешком.              — Ты ошиблась поворотом, Гермиона! — голос Теодора был насмешливым. — Это не к Хогвартсу!              Она споткнулась о корень одного из деревьев, и стремительно упала в грязь лицом. Руки соскальзывали с влажной земли, отчаянно пытаясь подняться и продолжить бег. И тогда его тень накрыла её, означая, что он всё-таки догнал её.              Теодор возвышался над ней, его карие глаза горели лихорадочным блеском, а губы растянулись в победной ухмылке.              — Зачем убегала? — он присел на корточки, вытащив из её спутанных волос сухой лист. — Я же просто хотел поговорить.              — Отвали! — она почти соскочила с земли, но он схватил её за запястье, останавливая побег.              — Правда думаешь, что твои дружки спасут от меня? — он кивнул в сторону замка. — Они даже не заметили, что тебя нет.              Его дыхание пахло мятными леденцами и чем-то едким. Сигаретами? Откуда он достал эту магловскую дрянь?              Неожиданно Гермиона выкрутилась из его крепкой хватки, незаметно схватив камень и ударив по его лицу. Это оставило заметную красную полосу на скуле, и оттуда быстро начала подступать кровь.              — Сука! — он буквально зарычал.              Пока Теодор тёр свою окровавленную щеку, Гермиона уже вскочила и помчалась к школе. Сердце колотилось в такт шагам. Ей нужно бежать без остановки, иначе он догонит. Он всегда догонял.                     — Гермиона! — Рон тряс её за плечо.              Она моргнула, осознав, что стоит, уставившись в пустоту. Лагерь уже разбит: палатка цвета грязи, и костёр с дымящимся котлом. Всё как и всегда.              — Ты как зомби, — друг нахмурился, суя в её руки миску с похлёбкой. — Ешь. А то этот дурацкий крестраж доест тебя во сне.              Шутка прозвучала горько, потому что каждый из них знал, что медальон был тем ещё подарком. Ведь он был способен уничтожить любые разумные мысли. Даже у самых верных друзей.              

…

             Каждый день в этом лесу был как день сурка.              Днём они шли по бесконечным лесным тропам, а вечерами искали, где расположиться на очередную ночь. И много думали, что делать дальше. Где искать очередной крестраж и как уничтожить медальон, который отравлял жизнь каждому из них?              Но ответов всё ещё не появилось, с ними оставалась лишь угнетающая реальность.              Очередная ночь наступила также быстротечно, как и все предыдущие. Очередь охранять медальон вновь перешла к Гермионе.              — Ты точно не хочешь отдать его нам? — Гарри сидел у костра, его зелёные глаза отражали пламя.              — Нет, вы и так были с ним в последние дни, — ответила она, устало протирая глаза, чтобы не уснуть в ту же секунду. — Всё будет хорошо, правда.              Он не стал спорить, но перед тем как закрыть глаза, прошептал:              — Он врёт, что бы он ни говорил, не верь ему. Ты сильнее.              Время шло, ребята спали уже как несколько часов. Гермиона же не могла сомкнуть глаз, ведь прекрасно понимала, что Теодор ищет её все эти месяцы скитаний. Как и обещал на шестом курсе найти её в случае побега.              Его знаки и следы слишком явно угадывались, куда бы Гермиона ни вела своих друзей. И как бы она ни бежала, когда-нибудь ей вновь придётся столкнуться с ним лицом к лицу. И когда это случится, она даже не хотела думать, как он накажет её за этот побег.              Но ни одно переживание не будет сильнее желания наконец выспаться. Гермиона не заметила, как царство Морфея поглотило её, и она задремала под стрёкот сверчков.                     Хогвартс. Но не тот, каким она помнила его. Коридоры были мрачными, в тумане. Ступени лестницы вели в никуда, а портреты шептались, поворачиваясь спиной. Гермиона бежала босиком, камень был ледяным под ступнями. За спиной звучали неспешные шаги, следующие прямо за ней.              — Ты устанешь раньше, чем найдёшь выход, — голос Тома звучал со всех сторон.              Гермиона свернула в подсобку для зельеварения. Склянки блестели на полках, ингредиенты для зелий лежали вокруг, где-то даже виднелись органы магических существ в банке с жидкостями.              — Любопытно, — Том стоял у двери, заложив руки за спину. Его форма Слизерина сидела идеально. — Ты привела меня сюда. Полагаешь, я тоже боюсь твоих воспоминаний?              — Я ничего не боюсь, — рвано выдохнула она, но спина прижалась к холодной стене подсобки, выдавая свой страх.              — Лжёшь, — он шагнул вперёд, и свет от единственного факела в коридоре бросил на него свет, создав багровые тени. — Ты вся дрожишь.              Гермиона отчаянно метнулась к двери, но Том оказался быстрее. Его рука сомкнулась на её талии, притягивая так близко, что губы почти коснулись её головы.              — Я видел в твоих воспоминаниях, как ты смотришь на него, — прошептал он, и длинные пальцы больно впились в её бока. — На этого жалкого Нотта. Ты боишься его силы, но жаждешь её. Как и моей.              — Нет! — она попыталась вырваться, однако, он вновь прижал её к полке.              — Не сопротивляйся, — губы Реддла плавно и неспешно скользнули по её щеке, оставляя мокрый след. Его руки скользили по её телу, сжимая талию. Твёрдая грудь прижалась к её груди, фиксируя Гермиону на месте, а острое колено Тома поместилось между её ног, раскрывая их чуть шире. — Ты же знаешь, чем это кончится.              Вдруг Том нагнулся к её лицу. Впервые так близко. А потом он прижался к её губам. И этот его поцелуй был неожиданным, словно удар. Его губы были неестественно холодными, даже ледяными. Однако язык оказался обжигающе горячим.              Ни разу за эти недели Реддл не позволял себе такую вольность. Такую наглость.              Она замерла в ужасе, чувствуя, как он снова и снова вторгается в её рот, лаская его, и стискивает талию. А потом Гермиона промычала в поцелуй, если так можно было назвать такое нарушение границ.              Том не позволял отстраниться ни на дюйм. И Гермиона, движимая яростью и шоком, укусила его нижнюю губу, пока во рту не стало горько от крови. Он же только смеялся, продолжая целовать и сжимать её.              — Ты принадлежишь мне, Гермиона, — прошипел он прямо в её рот, и мир неожиданно начал распадаться.                     Она проснулась с криком, запутавшись в одеяле. Всё ещё была ночь, Гарри и Рон спали на своих местах так крепко, что не заметили её сдавленного крика.              Гермиона дрожала, но не от страха или холода, она чувствовала неконтролируемую ярость. Он снова сделал это. Использовал её страх и воспоминание против неё, указывая на слабое место, а именно на чёртова Нотта.              Где-то в лесу завыл ветер, напоминая жуткий человеческий смех. Дождь стучал по крыше палатки, как тысячи нетерпеливых пальцев. Гермиона села, прижав колени к груди, и наблюдала, как капли пробиваются сквозь ткань, оставляя тёмные пятна на полу.              Медальон лежал у её ног, будто змея, свернувшаяся клубком. Гарри спал, уткнувшись лицом в потрёпанную подушку, а Рон ворочался, бормоча что-то о «слизняках в салате». Она потянулась к медальону, и вдруг воздух вздрогнул от хлопка.              Дверь палатки в ту же секунду сорвалась с петель.              Теодор Нотт стоял на пороге, мокрый до нитки, его некогда кучерявые волосы прилипли, закрывая часть его лба и доставая некоторыми мокрыми прядями до глаз.              — Нашёл, — прошипел он, и в этом слове было столько торжества, что Гермиона неосознанно отпрянула к стене.              Рон тут же вскочил, палочка уже наготове, но Теодор первым махнул палочкой. Его невербальное заклятие швырнуло Рона в стол. Дерево треснуло, и с него посыпались пергаменты. Гарри проснулся от грохота и, мгновенно схватившись за палочку, выкрикнул:              — Экспеллиармус!              Но его заклинание рассекло лишь воздух, потому что Теодор исчез со своего места и сразу же появился за спиной Гермионы.              — Думала, что сможешь спрятаться от меня? — его горячее дыхание обожгло шею.              Гермиона рванулась вперёд, развернувшись к нему лицом и достав палочку из потайного кармана. Она быстро направила в его сторону жалящее заклинание, которое порезало ему предплечье. Нотт даже не дёрнулся, лишь смотрел на неё своими ненормально блестящими глазами и потянулся в её сторону, пытаясь схватить её.              — Депульсо! — крик Гарри вернул её в реальность.              Невербальный щит Нотта отразил заклинание её друга. Теперь Теодор отступал к выходу, его лицо было искажено яростью.              — Ты всё равно будешь со мной, Гермиона, — он продолжал смотреть на Гермиону так, будто она предала его. — Даже если мне придётся сжечь весь мир ради этого!              Он исчез с хлопком, оставив в воздухе запах крови и мяты. Гермиона упала на колени, сжимая руками волосы так сильно, что голова начала болеть.              — Что… что это было?! — Рон подбежал, держась за больной бок.              Гарри же спешно направился в сторону выхода, разглядывая горизонт сквозь непрекращающийся дождь. Им стоило уходить, Нотт явно уничтожил чары Протего тоталум, защищающее их лагерь.              Гермиона продолжала молчать и смотреть в пол. Она знала, что расскажет им всё позже. Но не сейчас.              В её ушах неприятно звенело, заглушая дальнейшие вопросы друзей. Брошенная Теодором фраза возвращала её снова и снова в тот самый день учёбы, о котором напомнил Реддл в сегодняшнем сне. День, который со всей болезненной ясностью показал Гермионе, насколько отчаянным было её положение.                     Запах сушёных жабьих лапок и гниющих грибов забился ей в ноздри, едва не вызывая тошноту. Гермиона прижалась к полке с банками, где плавали глазные яблоки какой-то ящерицы.              Она сбежала с урока Защиты от тёмных искусств в последние пять минут занятия. Звонок вот-вот должен был прозвучать, и после коридоры непременно наполнятся людьми. Гермиона была уверена, что сможет избежать одного печально известного слизеринца, именно этим она и занималась последние несколько дней после событий вблизи Запретного леса.              Тут безопасно. Нотт не найдёт её в подсобке для зельеварения. У Слизерина сейчас должно быть занятие на астрономической башне, ему нечего делать в подвалах.              Дверь скрипнула.              — Я знал, что ты здесь, — Теодор вальяжно вошёл, закрывая за собой замок щелчком палочки. Его мантия сливалась с тенями, только лицо буквально светилось от счастья. — Ты всегда прячешься там, где можно почерпнуть знания.              — Убирайся отсюда, Нотт, — её голос дрогнул.              Она попятилась, задевая банку с пиявками. Стекло звенело, словно смеялось над её неуклюжими попытками спастись.              Он шагнул вперёд, отрезая путь к выходу. Его руки заметно дрожали, но не от страха, а от возбуждения. Или же предвкушения.              — Ты всё время убегаешь. Но сейчас… — он улыбнулся, но больше это было похоже на оскал. — Сейчас ты никуда не денешься от меня, Гермиона.              Теодор в ту же секунду преодолел расстояние между ними и схватил её за талию, прижав к полкам. Банки закачались, пиявки забились в мутной жидкости.              — Отпусти! — Гермиона ударила его ладонью в грудь, но он только засмеялся и пригвоздил её запястье к стене.              Его тело плотно прижалось к ней, не давая ей сдвинуться куда-либо. Она же отчаянно пыталась прижаться к стене, слиться с нею, стать одним целым. Всё что угодно, только бы не чувствовать его твёрдости на себе.              — Ты любишь это, — прошептал он, и его губы нашли её шею. Поцелуй был грубым, влажным. И эта мокрота от его слюны неприятно леденила её кожу, заставляя всё сильнее дрожать в его руках. — Любишь, когда я преследую, когда дышу тобой.              Нотт смотрел в её глаза и тяжело дышал. А потом поцеловал прямо в губы. Без спроса, без предупреждения насильно забрал её первый поцелуй. Он не медлил и не наслаждался прелюдией. Нет, Теодор сразу вторгся в её рот своим горячим, скользким языком, будто бы это было не впервые между ними. Словно имел на это право, которого ему не давали.              Гермиона задыхалась, но от недостатка кислорода, шока или отвращения, она сама не знала. Его свободная рука очертила линию от бедра до груди, собственнически сжав её. Она укусила его нижнюю губу как можно сильнее и не отпускала, пока не почувствовала железный, солёный привкус крови. Он глухо застонал и отпрянул, вытирая рот тыльной частью ладони.              — Какая же ты сука, Грейнджер, — прошипел он, но в его голосе неожиданно звучало восхищение. — Я научу тебя покорности, даже не сомневайся. Ты ведь моя, даже если не хочешь этого признать.              Его руки скользнули под её блузку, холодные пальцы больно впились в рёбра. Гермиона вскрикнула, отчаянно брыкаясь в его руках, и пнула коленом куда-то в нижнюю часть его туловища.              Теодор застонал от боли после её пинка и неосознанно отпустил её. Она рванула к двери, судорожно дёргая ручку, но замок не поддавался.              — Алохомора! — прошептала она, и щеколда упала с треском.              Она выбежала в коридор. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться в любой момент. За спиной раздался звук открывающейся двери. И это означало, что Теодор перестал сгибаться от боли из-за её удара и намерен вновь догнать её.              — Беги куда хочешь, милая. Я тебя везде найду!              Для себя Гермиона решила в тот же миг, что ей необходимо убраться от него как можно подальше. Только чтобы Теодор чёртов Нотт никогда больше не догнал её. Даже если ради этого придётся спрятаться на другом конце света. Ей всё равно придётся сделать это.