Is the end

      Особняк Ноттов встретил Теодора звенящей тишиной.              Он рухнул на кожаный диван в кабинете отца, стиснув зубы от боли. Проклятая рваная рана на предплечье пульсировала, пропитав рукав тёмным пятном. Запах крови смешивался с ароматом ладана, вечно тлеющего в бронзовой пепельнице на столе его отца.              «Почему она всегда убегает?» — мысль билась в висках, как пойманная птица.              Все эти годы он страдал, а она просто отвергала и продолжала бегать от него. Каждый раз он пытался понять, когда началось это наваждение. Быть может, это произошло сразу же, в первый день их знакомства?                     Дверь купе распахнулась резко, нарушив монотонный стук колёс и тихий шёпот Пэнси о новых коллекциях мантий у Мадам Малкин. Теодор оторвался от страниц «1000 магических трав и грибов», когда в вагон ворвался поток свежего воздуха, смешанного с ароматом ванили.              Незнакомая девочка стояла на пороге, её лицо осветилось ярким светом из окна купе. Он впервые видел столь кудрявые волосы, буквально обрамляющие голову и привлекающее всё внимание. И это было первым, что бросилось ему в глаза. Вторым стали её глаза. Яркие, карие, она окидывала высокомерным взглядом каждого присутствующего в купе. Так, словно это они были незваными гостями, а не она. На переносице незнакомки Тео заметил веснушки, а на щеке красовалось маленькое грязное пятно. Словно она куда-то торопилась, спотыкалась, но не обращала на это пятно никакого внимания.              — Вы не видели жабу? — её голос прозвучал чётко, с лёгкой дрожью от бега, но без тени неуверенности. — Я помогаю Невиллу найти её.              Драко, который сидел рядом с Блейзом, наконец посмотрел на неё с приподнятой бровью. И, судя по тому, как уголок его губы дёрнулся в злой усмешке, он также заметил пятнышко на её щеке.              — А нам то, какое дело до какой-то жабы, девочка? — он намеренно растянул последнее слово, давая понять, что считает её ниже себя, глупым ребёнком.              — Может, она думает, что мы являемся воришками жаб? — Блейз решил пошутить, не отрываясь от рисования и пытаясь разрядить обстановку.              Но, казалось, это сделало ситуацию только хуже.              Девочка в дверях выпрямилась. Тео сразу же заметил, как по её лицу пробежала тень. Но не обиды, а гнева, который знаком каждому, кого хоть раз считали недостойным внимания.              — Если ваш кругозор ограничивается только новой коллекцией одежды и жалкими попытками унизить, — её голос зазвучал холодно, а взгляд стал таким испепеляющим, что Тео почувствовал, как мурашки пробежали по его рукам. Но они оказались совсем не пугающими, скорее, приятными. — То, пожалуй, мне действительно не стоит ожидать здесь помощи.              Впервые за два часа пути в купе повисла тишина. Драко замер, глупо хлопая глазами, Пэнси опустила зеркальце, а Блейз перестал рисовать каракули в блокноте и поднял взгляд. Теодор же почувствовал, как уголки его губ сами собой дрогнули в лёгкой улыбке.              Она уже повернулась уходить, когда Тео заметил торчащий из её сумки корешок «1000 магических трав и грибов». То же издание, что лежало у него на коленях.              — Ты уже начала читать Филлиду Спор? — спросил он тише, чем планировал.              Она остановилась и удивлённо обернулась к нему. Словно впервые заметила в этом купе.              — Да, ещё летом. А ты тоже?              — Теодор Нотт, — представился он, не отвечая на её вопрос.              — Гермиона Грейнджер, — кивнула она, рассматривая его внимательнее.              Заметив книгу на его коленях, она досадливо прикусила нижнюю губу явно из-за того, что задала глупый вопрос. Теодор же подметил про себя, что ему понравилось вызывать в этой девочке смущение.              — Ты из рода Дагворт-Грейнджеров? — Пэнси наконец отложила зеркальце, рассматривая новую знакомую с оценивающим любопытством.              Теодор заметил, как Гермиона на мгновение замялась, но подбородок всё равно упрямо поднялся.              — Я из семьи маглов. Мои родители дантисты, а не волшебники.              После слов о её происхождении Драко закатил глаза, Пэнси скривила губы, а Блейз снова скучающе уставился в свой блокнот с рисунками. Все повели себя так, словно она больше не была достойна их внимания. Теодор же смотрел на эту девочку, которая стояла перед ними, не опуская головы и не извиняясь за своё происхождение, и чувствовал что-то странное. Не презрение или жалость, а интерес и что-то похожее на уважение.              — Дантисты? — переспросил он, не понимая значения нового слова.              — Врачи, — коротко кивнула она. — По зубам.              — Ага, магловские знахари, — фыркнул Драко, толкнув Блейза локтём под бок, отчего тот зашипел как змея от боли.              Но Теодор уже не слушал их. Его пальцы сами потянулись к книге, лихорадочно перелистывая страницы в беспокойстве, что Гермиона уйдёт, не дождавшись его дальнейших слов.              — Ты читала про мандрагору? В твоём экземпляре тоже опечатка про цвет корней?              Её глаза вспыхнули, но теперь не гневом, а живым интересом. Гермиона сжала своё издание, торчащее из сумки, но не достала его. Теодору показалось, что она прокручивала знания у себя в голове, прежде чем ответить.              — Да, на двадцать четвёртой странице! Я думала, это только в моей книге.              Дверь вагона резко распахнулась, и пухлый мальчик в мятой мантии просунул голову:              — Гермиона, я нашёл Тревора! Спасибо, что согласилась помочь мне!              Она кивнула ему, а затем неожиданно улыбнулась, смотря на Теодора и избегая взглядов других попутчиков. А потом также быстро исчезла за дверью купе, как и появилась ранее. Теодор же не отрывал взгляда от двери ещё пару минут, словно ждал её возвращения. Но она так и не вернулась.                     Теодор признавал, что его интерес был с самого первого дня знакомства. Но эта неконтролируемая одержимость, она ведь зародилась не сразу.              Он наблюдал за ней все годы, стараясь не выдать себя. За завтраком подмечал, как она пьёт кофе с молоком и двумя ложками сахара, прикусывая тыквенным пирогом. Он всегда смотрел, когда она отвечала на занятиях, и улыбался, когда она поднимала руку быстрее всех. Практически каждый день Теодор наблюдал, как Гермиона сидит на своём излюбленном месте около окна в библиотеке и читает. И она совсем не замечала, как он сидел неподалёку, но смотрел не на страницы учебника.              А ещё Теодор прекрасно помнил, как впервые эта одержимость ярко проявилась в тот самый злополучный Святочный бал, посвящённый Турниру трёх волшебников.                     Зал сиял тогда гирляндами льдинок, свисавших с потолка. Теодор стоял в тени колонн, галстук от костюма давил на горло, раздражая весь вечер. Гермиона в воздушном голубом платье, которое восхитительно обрамляло её фигуру и делало её внеземной, смеялась с Поттером у пуншевого стола.              Он смотрел на неё весь вечер, хотел подойти и пригласить на танец. Но ноги приросли к полу, и Теодор не понимал, чего именно страшился: отказа или осуждения окружающих. Но когда чёртов Крам протянул ей руку, а Гермиона согласилась, Теодор раздавил бокал в своём кулаке. Осколки впились в ладонь, но он не чувствовал боли, продолжая наблюдать за танцующей Гермионой.              И именно тогда он решил для себя, что если не может быть её кавалером, то станет её тенью.              Позже он спрятал украденные у неё перья в потайной ящик стола. Однажды Теодор случайно нашёл обронённый ею листок с заметками по учёбе. Её почерк, её мысли… Он перечитывал их каждую ночь, прятал под подушкой, носил их в своих карманах, а иногда даже писал на собственной руке. Всё что угодно, только бы чувствовать её рядом.                     — Ты сгораешь, — когда-то сказал ему отец, застав его за слежением через зеркало. — Эта девочка уничтожит тебя.              — Она единственное, что не даёт мне сгореть, — ответил тогда Теодор. Он не отрывался от отражения, где Гермиона читала свои магловские книжки, лёжа в родительском доме на летних каникулах после четвёртого курса.                     Спустя год он сидел в углу слизеринской гостиной, где зеленоватый свет от Чёрного озера отбрасывал из окон дрожащие блики на стены. В его руках был смятый выпуск «Ежедневного пророка», переданный ему Блейзом. Заголовок резал глаза, пальцы непроизвольно сжимали его так, что бумага рвалась по краям:              «СТЫЧКА В МИНИСТЕРСТВЕ: ОРДЕН ФЕНИКСА ПРОТИВ ПОЖИРАТЕЛЕЙ».              Его взгляд зацепился за строчку:              «…среди пострадавших числится Гермиона Грейнджер, ученица пятого курса школы Хогвартс. По сообщениям, она получила травмы…»              Теодор окончательно порвал бумагу. В висках стучало, глаза застилала ярость. На Пожирателей, на Поттера, на всю дурацкую жизнь. А особенно на Гермиону, которая посмела сунуться и рисковать своей жизнью.              Где-то за спиной Паркинсон смеялась над шуткой Малфоя, но звук будто сквозь воду долетал до него. Теодор встал, едва не опрокинув бокал, который держал для вида.              — Нотт, ты бледный, как призрак. Неужели испугался за какую-то грязнокровку? — Малфой бросил в него пытливый взгляд, но Теодор уже шёл к выходу, не слыша насмешек своих однокурсников.              Он остановился в ближайшем пустом кабинете, прислонившись к стене с потрескавшимися от сырости фресками. Из кармана Теодор вытащил зеркальный осколок. Тот самый, который год всегда был рядом с ним. Он прижал его к губам, шепча заклинание, которое месяцами практиковал при слежке за ней.              В тумане поверхности мелькнуло её лицо. Гермиона была бледной, с ссадинами на коже, но самое главное живой. Она сидела в Больничном крыле, её рука была забинтована. Мадам Помфри рядом с ней перебирала склянки с лечебными зельями.              — Дура... Какая же ты самонадеянная дура, Грейнджер, — прошипел Теодор, но голос дрогнул от досады.              Зеркало выпало из его дрожащих рук, разбиваясь на тысячу осколков о каменный пол.              Теодор уже было всё равно на это. Он закрыл глаза, представляя, как её крики сливаются с рёвом заклинаний в битве в Отделе Тайн. Гермиона могла умереть. И он ведь даже не смог бы её спасти.              Вечером, под предлогом подышать свежим воздухом, он забрёл в коридор рядом с Больничным крылом. За дверью донёсся голос Гермионы. Он был всё таким же резким, каким он запомнил с детства, но в этот раз в нём чувствовалась слабость. То ли из-за ранений, то ли из-за постоянных переживаний других людей.              — Я в порядке, Гарри! Это всего лишь небольшой порез.              Теодор замер, крепко сжимая кулаки. Через щель в двери он увидел её. Она откинулась на койке, пока Поттер что-то говорил о «большей осторожности». Гермиона же отмахивалась, будто боль была пустяком.              — Никто не тронет тебя, — прошептал Теодор, глядя, как она теребит край покрывала. — Никто, кроме меня.              На следующий день в Больничном крыле, пока она спала, он положил на её тумбочку анонимный подарок. Это был небольшой пакетик её любимых сладостей, которые он купил на прошлых выходных. На бумажном пакетике внизу красовалась крошечная змея, нарисованная чернилами, и её инициалы «Г.Д.Г.»                     Теодор вылил в кровоточащую рану добрую половину лечебного зелья, и края плоти сошлись с шипением. Боль прояснила затуманенный воспоминаниями разум.              — Я хотел защитить тебя! От войн, от Поттера… От всего, что может отнять тебя у меня, — он вскинул руку, швырнув пустой флакон в зеркало. Стекло треснуло, исказив его отражение до карикатуры. — Все эти годы… А ты только и делала, что отвергала меня!              Из кармана выпал смятый лист — это был список её маршрутов за последний месяц. Лесной ручей, пещера у горы, поляна и несколько деревень, где Золотое трио очень «благородно» воровали еду. Он собирал информацию по крупицам: знакомый кудрявый волос на ветке, следы их аппарации, смятая трава и следы на грязи от её ботинок.              — Ты не убежишь, — он поднялся, устало протирая ладонью лицо. Рана на плече уже затянулась, но злость и разочарование не отпускали его. — Я научу любить меня.              Он не стал убирать осколки зеркала и флакона. Лишь окинул их безразличным взглядом и направился к выходу из кабинета. И Теодор совсем не заметил, как всё это время за ним наблюдал один из портретов на стене. Его мама грустно вздохнула, покачав головой, и тихо прошептала лишь одно:              — Сумасшедший. Прямо как его отец.              

…

             После смены локации посреди ночи, наложения новых защитных чар и долгого рассказа взволнованным лучшим друзьям о истории общения с Ноттом, Гермиона даже не заметила, как быстро заснула.                     В этот раз она очнулась в неизвестном зале, который был полностью от пола до потолка покрыт зеркалами и ледяным троном посередине комнаты. Стены были покрыты инеем, и морозный воздух заставил её поёжиться. Зеркала отражали её лицо не просто со всех сторон, а показывали разные выражения её эмоций: испуганное, яростное, потерянное, умиротворённое и ещё десятки других. Но больше всего выделялось надменное выражение лица в центральном зеркале.              Как и всегда, во сне был и Реддл. Он стоял у того самого трона изо льда, его пальцы листали страницы «Истории Хогвартса» — её любимой книги.              — Он почти схватил тебя сегодня, — произнёс он, не отрываясь от текста книги. — Теодор стал сильнее, ты тоже это заметила. Интересно, что он сделает, когда поймёт, что ты не просто бегаешь, а прячешься от него в своих снах со мной?              Гермиона попыталась шагнуть назад, но зеркала сомкнулись вокруг, заставляя смотреть на свои отражения. Теперь все эмоции сменились лишь страхом. То падающая под ударами Теодора, то теряющая Гарри в битве, которую не смогла предотвратить, то стирающая память своих родителей.              — Замолчи, — прошипела она, но голос предательски дрогнул.              Том поднял глаза. В них не было привычной насмешки, лишь холодный расчёт. Он положил книгу на трон и направился к ней. От каждого его шага лёд трескался, как и последние остатки её надежды на побег от него и Нотта.              — Думаешь, твои друзья смогут защитить тебя от него? — Реддл приблизился, остановившись в шаге от неё. — Поттер едва держится, Уизли сомневается в каждом вашем решении. А ты… ты тратишь силы на то, чтобы казаться сильной, вместо того чтобы стать такой.<i>              <i>Его рука скользнула вдоль её плеча, едва касаясь. От этого простого прикосновения по её спине побежали мурашки.<i>              <i>— Ты же знаешь, что я могу научить тебя, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от её уха. — Прекратишь быть слабой перед Теодором. Перестанешь бояться войны. Примешь, наконец-то, свою сущность, — его рука скользнула к спине, поглаживая и заставляя дрожать. — Тебе нужно просто перестать цепляться за иллюзии и принять моё предложение.<i>              <i>Том откинул прядь её волос, обнажив шею, и Гермиона вздрогнула. Но в этот раз далеко не от страха. То было стыдливым возбуждением, заставляющее дышать чаще и глубже.<i>              <i>Он тоже почувствовал это. Его пальцы сомкнулись на её талии, притягивая так близко, что она почувствовала жар его дыхания на собственных губах.<i>              <i>— Ты хочешь власти, — мягко прошептал он. — Чтобы ни он, ни смерть, ни эта проклятая война не могли к тебе прикоснуться. И это… это я смогу тебе дать.<i>              <i>Его губы нежно коснулись её шеи, заставляя выгнуться в его руках от наслаждения. Где-то в глубине сознания Гермиона ясно понимала — это ловушка. Но её тело, измученное месяцами бегства, предательски отвечало на прикосновения вопреки разуму.              — Скажи «да», — голос Тома прозвучал внутри неё, как эхо собственных мыслей. — И я сделаю тебя богиней, перед которой будет ползать весь мир.              Гермиона отчаянно впилась ногтями в свои ладони, пока боль не пронзила туман сладостного оцепенения. Его слова были как яд и разъедали волю, подчиняя себе. Но где-то в глубине, под слоями страха и усталости, тлела искра ярости. И она настолько была обжигающей, что не позволила ему окончательно заполонить её разум своими речами.              — Нет, — выдохнула Гермиона, отталкивая его. — Я не стану твоей марионеткой.              Том удивлённо замер, его губы всё ещё касались её шеи, но теперь это напоминало не поцелуй, а укус замерзающего зверя. Все зеркала, которые ранее отражали её страх и слабость, вдруг покрылись мелкими трещинами. А потом один за другим начали разлетаться на осколки, но те не долетали до них.              — Марионеткой? — Реддл медленно отстранился, тёмные глаза сузились, и в них вспыхнула ярость. — Ты слепа. Я предлагаю тебе свободу.              — Свободу? — Гермиона резко засмеялась, и смех эхом разнёсся по ледяному залу. — Ты хочешь, чтобы я променяла одну клетку на другую. Теодор желает моё тело, а ты — душу. Но ни то, ни другое вам обоим никогда не принадлежало.              Она вырвалась из его рук, отступив к центру зала. Осколки зеркал вибрировали у её ног, собираясь в новые узоры: Гарри, сражающийся с Пожирателями; Рон, разбивающий шахматные фигуры на первом курсе; она сама, изучающая заклинание из книги, которую выбрала она, а не Том или Теодор.              — Ты слаба, — прошипел Том, но в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на панику. Ледяной трон за его спиной начал таять. — Без меня ты проиграешь.              — Ну значит, проиграю, — Гермиона подняла голову от пола и зеркал. — Но это будет мой выбор. Не твой. И не его. Мой!              Она сжала кулак, и осколки зеркал взлетели, превратившись в стаю сияющих фениксов. Том приподнял бровь, но в глазах горел интерес, смешанный с гневом за сопротивление.              — Ты ошибся во мне, — сказала она, и фениксы ринулись к Тому, осыпая его крыльями из пламени. — Я никогда не стану богиней. Я выбираю остаться собой.              Том глухо фыркнул, качая головой и растворяясь в дыму. Но его последние слова повисли в воздухе, как угроза и обещание:              — Посмотрим, хватит ли тебя на это, когда он снова придёт.              

…

             — Готовы? — Гарри обернулся к ним. Его лицо, исхудавшее за месяцы скитаний, но глаза горели решимостью.              Пару часов назад они нашли меч Годрика Гриффиндора. Древняя реликвия, способная уничтожить крестраж. И теперь они могли наконец-то скинуть это проклятие со своих плеч. Уничтожить ещё один осколок жалкой души. Приблизить победу в этой войне.              Рон кивнул, держа наготове палочку. Гермиона же молча вынула медальон из кармана. Он бился в её ладонях, как пойманная птица, и искрился ядовито-зелёным светом.              — Ты пожалеешь, — прошипел голос Тома прямо в её сознании.              Она вздрогнула, но не отпустила крестраж, настырно сжимая и игнорируя его пульсацию.              — Наконец-то, уничтожим эту дрянь, — прошептал Рон.              Казалось, он был на грани между истерикой и восторгом от мысли о том, что они наконец уничтожат проклятый крестраж, который травил их души уже несколько недель.              Она протянула медальон Гарри. Тот положил его на камень и взмахнул мечом над головой. И в последний миг, когда лезвие коснулось медальона, из крестража вырвался вопль. Словно резали живую плоть, а не металлическое изделие.              Неожиданно вырвался густой чёрный дым из крестража и мгновенно заполнил пространство между ними. Гермиона пыталась разглядеть друзей, но вместо этого увидела лишь тень Тома Реддла. Он метался в клубах в агонии, его черты искажались, расползаясь как чернила в воде.              — Ты никогда… не избавишься… от меня… Гермиона… — его голос звучал с разных сторон, впиваясь в кожу, в память, в самые тёмные уголки разума. Словно хотел закрепиться в её голове навсегда, не позволить забыть.              Медальон треснул, и что-то тёплое и липкое брызнуло на её лицо. Было ли это настоящей кровью или же всё-таки галлюцинацией? Она уже не могла отличить.              Гермиона упала на колени, давясь собственным кашлем. Когда дым рассеялся, на земле лежали лишь обломки медальона, покрытые чёрной плесенью. Она начала лихорадочно протирать лицо, но оно было чистым.              — Получилось, — прохрипел Рон, он повернулся к ним со слабой улыбкой на веснушчатом лице.              И вдруг издалека раздался хриплый смех. К сожалению, очень хорошо знакомый Гермионе. Из-за деревьев вышел Нотт. Его чёрный плащ сливался с ночью, и только лицо светилось, как было в той подсобке пару месяцев назад. Его лицо было бледным, с синяками под глазами от явного недосыпа, но довольным до чёртиков.              — Как мило, — его губы растянулись, и в этой улыбке не было ничего хорошего. — Вы подарили мне шоу.              Гарри сразу же прикрыл Гермиону, держа меч Гриффиндора наготове, а Рон сжал палочку и двинулся вперёд. Но всё это было бессмысленно.              У Гермионы никогда не было дара к Прорицаниям, но даже она чувствовала, что убежать на этот раз не получится.              — Я выбью из тебя всю дурь! — прокричал разозлённый Рон и двинулся на него.              — Проваливай отсюда, пока можешь, — Гарри также шёл на Нотта вместе с лучшим другом.              — Стойте! — пыталась крикнуть Гермиона, понимая, что ничего хорошего не выйдет из этого.              И она была права. Её друзья были хорошими бойцами, но месяцы скитаний, постоянный голод, постоянное присутствие медальона сделали их всех слабее. И хотя они посылали заклинания и отразили парочку ответных, но Теодор всё равно оказался искуснее. А ещё, как назло, явно отдохнувшим, в отличие от них.              Гермиона сразу же последовала за ними. Палочка мгновенно выскользнула из-под рукава в ладонь, посылая заклинание в сторону проклятого слизеринца, который ловко увернулся и довольно оскалился.              Она помнила, как он любил дуэли в школе, но не ожидала, что он также любит наблюдать и запоминать чужие приёмы, чтобы потом использовать их против хозяев. И поэтому было неудивительно, что спустя пару минут он всё же одолел их всех.              В очередной раз Нотт взмахнул палочкой в сторону Гарри и Рона, связывая их в толстые магические верёвки и лишая сознания. Гермиона не успела снять проклятие с них, как Теодор сразу же аппарировал, оказываясь позади неё, и схватил её за руку, в которой держала палочку. Намеренно блокируя ей возможность колдовать.              — Нет! — она рванулась к друзьям, но Теодор схватил её за волосы быстрее, чем она успела сделать шаг от него.              — Ты думала, что снова сбежишь от меня? — он прижал её спиной к своей груди. И Гермиона почувствовала не только привычный запах сигарет и мяты, но и пугающее напряжение в его теле, которое недвусмысленно упиралось ей в спину. — Я перерыл весь мир в поиске тебя. И теперь… Ты заплатишь за всё.              Он крутанулся на пятке, и мир начал плыть перед её глазами. Цвета спутались, звуки превратились в вой. Гермиона отчаянно вырывалась из этого удушающего плена, но его руки были словно тиски.              Хлопок!              И на озере остались только Гарри и Рон, валяющиеся без сознания посреди леса. И двое лучших друзей ещё не знали, что очнутся уже без подруги рядом с ними.              

…

             Они приземлились в комнате, которая была пропитана запахом ладана. Теодор грубо отшвырнул её на ковёр, сотканный из шерсти чёрных овец. Гермиона ударилась плечом об пол, но боль была ничто по сравнению со страхом перед предстоящим. А ещё беспокойством о друзьях, оставшихся без её помощи в этой войне.              — Добро пожаловать домой, — он смотрел на неё снизу вверх, неспеша снимая свой чёрный плащ. — Здесь мы научимся любить.              Гермиона поползла назад, натыкаясь спиной на письменный стол. Её пальцы быстро нащупали нож для разрезания пергамента, который она сразу же схватила.              — Подойдёшь — убью, — она выставила лезвие, но рука дрожала.              Он замер на долю секунды, разглядывая её и прикусив губу. А потом мягко рассмеялся, смахнув со лба прядь вьющихся волос.              — Милая, — он щёлкнул пальцами, и нож без проблем вырвался из её рук. — Ты же знаешь, что я здесь главный, а не ты.              Теодор схватил её за ногу, игнорируя все её попытки отбиться второй ногой. Он ловко потащил её обратно на чёрный овечий ковёр.              — А теперь начнём наш урок.              Она не успела даже понять, как он быстро опустился на колени и прижал её к полу. Спиной она чувствовала холод пола даже сквозь ковёр и тонкую ткань кофты. Грудью же она вдруг ощутила жар чужого тела, которое навалилось на неё.              Его пальцы сжали её запястья, будто железные оковы. Дыхание обжигало шею Гермионы, смешиваясь с запахом пыли и мяты.              — Ты всегда хотела этого, — его губы скользнули по её скуле, оставляя неприятную мокроту, от которой хотелось оттереться. Мужское тело придавливало её к полу, выбивая весь кислород из лёгких. — Скрывалась за книжками и высокими словами. Но я же вижу… Вижу тебя настоящую.              Гермиона зажмурилась, пытаясь хотя бы в сознании отстраниться от всего происходящего. Вспомнилась любимая библиотека Хогвартса, где солнечные лучи ласкали страницы, а не кожу. Но Теодор рванул её одежду, и ткань порвалась с громким хрустом, обнажив плечо и вернув её в реальность.              Его зубы впились в мягкую плоть, и Гермиона вскрикнула от этой боли или же от унижения, она не знала и не хотела думать.              Шерсть чёрного ковра жгла кожу, как тысяча крошечных игл, а плечо отдавало болью после укуса. Гермиона отчаянно потянулась назад на ослабленных локтях, но Теодор не позволил сбежать, перехватив её запястья одним движением и прижав их к полу над её головой. Его пальцы впились в неё, оставляя синеватые отпечатки — метки, которые завтра расцветут синяками.              — Прекрати убегать, — его голос звучал почти ласково, если бы не стальная хватка, удерживающая её под ним.              Она сжала зубы, из последних сил пытаясь выдернуть руки. Он же лишь сильнее раздвинул её бёдра коленом.              Гермиона обречённо пыталась отстраниться от чужого тела, стараясь избежать любых прикосновений. Его свободная рука скользнула под кофту, влажная от пота ладонь обхватила её рёбра. Словно проверял, насколько тонкие кости у неё под кожей.              — Всегда знал, что ты хрупкая, — прошептал он, губы коснулись её уха. — Но не думал, что настолько.              Сигаретный запах ударил в нос. Гермиона резко дёрнула головой в сторону, но он лишь рассмеялся и впился зубами в основание шеи. Боль вновь пронзила всё её тело, как удар тока. Его язык скользнул по ранке, будто просил прощение за укус. Или же наслаждался причинённой болью.              — Нет… — её голос сорвался, став чужим, сдавленным.              — Нет? — Теодор на мгновение отстранился, изучая её лицо. — Ты до сих пор думаешь, что здесь это имеет какое-либо значение?              Его пальцы вцепились в ткань её штанов, резко дёрнув вниз. Треск разрывающейся материи прозвучал для неё, как контрольный выстрел. Это была точка невозврата, и Гермиона до боли ясно понимала это.              Холодный воздух ударил по оголённой коже, и она инстинктивно попыталась сжаться, но он уже притянул её к себе. Грудь к груди, так близко, что Гермиона чувствовала, как бьётся его сердце. Ритм был ровным и спокойным. Мысль о том, что Теодор даже не запыхался от её отчаянного сопротивления, была невыносимее для Гермионы, чем его руки на её теле.              — Смотри на меня, — он схватил её за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Я хочу видеть, что ты понимаешь, что происходит между нами.              Её дыхание стало частым, поверхностным, и в ушах вдруг зазвенело так, будто кто-то бил в колокол. В очередной раз она пыталась отодвинуться. Но его тело нависло над ней, закрывая даже тусклый свет из окон.              — Теодор… — её голос дрожал, но она не знала, что именно хотела сказать ему. Умолять остановиться? Угрожать расправой?              Он не дал договорить. Нотт опустился ниже, прижимаясь всем телом к ней, заставляя задохнуться от его твёрдости. А потом воспользовался шансом, когда её рот приоткрылся для очередных бессмысленных слов.              Его жаждущий рот накрыл её губы. Она пыталась сомкнуть зубы, но его язык уже пробрался в её рот, лаская и изучая её. Одна рука сжимала её челюсть, не позволяя даже попытаться укусить его, а другая была под её кофтой.              Вкус мяты и чего-то горького — может быть, ментола и табака, или же просто ненависти — заполнил весь её разум.              Он говорил о любви, но каждое слово било будто ножом по открытой ране. Его руки и губы на ней, все его действия были актом завоевания и одержимости, а не благословением и любовью.              Когда Теодор впервые толкнулся в неё, она укусила свою нижнюю губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему насладиться её страданиями. Слёзы текли беззвучно, растворяясь в узорах ковра, где чёрные овцы бегали по кругу, как и её мысли.              — Теперь ты моя, — как мантру повторял Теодор, ритм его движений совпадал с ударами её сердца. — Знай, это навсегда.              Обессиленная Гермиона не дала ему криков и истерик, лишь отстранённость и тихую, скрытую боль. Не позволит ему чувствовать власть во всём. И даже если Нотт сейчас грубо завоевал её тело, но душу ему никогда не заполучить.              Она отвернулась к разбитому окну, где луна пряталась за тучами, словно стыдясь смотреть на тот грех, что он сотворил с нею в эту ночь.                     Она стояла в зеркальном зале, где бесконечные отражения множили её фигуру. И она заметила, как в каждом зеркале маячил тот, кого она не ожидала вновь встретить в своих снах.              — Правда считала, что избавишься от меня? — Том шагнул из ближайшего отражения, пальцы скользнули по её плечу. — Я не крестраж. Я твоя личная тьма.              Гермиона попыталась бежать, но зеркала сдвигались, преграждая путь. В одном она увидела себя в объятиях Теодора, в другом Том наклонялся к её уху, шепча слова, от которых стыла кровь.              — Он сломает твоё тело, — голос Тома обволакивал, как яд. — А я захвачу твой разум. Мы будем делить тебя, как псы кость. Ты не сможешь сбежать ни в мире грез, ни наяву.              Она упала на пол, зеркальный пол треснул под ней. И множество осколков впились в её ладони и колени, окрашивая всё вокруг её кровью.              — Почему вы не оставите меня в покое? — отчаянно вскрикнула Гермиона, глядя на кровь, стекающую в трещины.              — Ты сама позвала нас, — звучал его тихий, властный голос прямо в её голове. — Страхом и одиночеством. Жаждой быть желанной.              Его образ рассыпался на множество осколков, как и зеркальный пол со стенами.                     Теодор спал рядом, его рука тяжёлой ношей лежала на её талии. Напротив стояло зеркало, в котором Гермиона заметила тот самый заживший шрам от камня на щеке и свежий на его предплечье.              Она попыталась осторожно приподняться с ковра, но его рука на её животе не позволила встать.              — Не уходи, — пробормотал он во сне, прижимаясь губами к её позвоночнику.              Она замерла, глядя на дверь. Всего десять шагов. Десять шагов к свободе, которая теперь казалась лишь миражом.              Гермиона вспомнила, как бежала через леса, как выкрикивала заклинания, как верила, что однажды всё закончится. А теперь… Теодор храпел, его дыхание грело её кожу на плече. И в этой порочной близости было что-то ужасающе успокаивающее.              Гермиона позволила прижать себя к его груди и закрыла глаза, притворяясь спящей, когда Теодор потянулся к ней, бормоча что-то о «навсегда». Где-то в глубине, под слоями отчаяния, теплился огонёк. Он был совсем крошечным, как уголь под пеплом. Но сейчас ей было удобнее считать его окончательно потухшим и мёртвым. Так было легче.              Она устала от всего. От Тома чей лабиринт души не имел выхода даже после уничтожения крестража. От Теодора чья клетка не имела ключа. И даже от себя, ведь где-то между этими ловушками исчезала та самая Гермиона, которая свято верила, что книги и дружба спасут её.              Утро вползло в комнату сквозь оконные витражи, раскрашивая стены бледными бликами. Пыль кружилась в лучах света, как пепел от сожжённых надежд. Гермиона лежала неподвижно, прислушиваясь к ритму дыхания Теодора — ровному, почти невинному, будто не он разорвал её на части прошлой ночью. Его рука всё ещё сжимала её талию, пальцы впивались в синяки. Она не шевелилась. Не могла. Каждая клетка тела ныла, но боль эта была тупой и привычной, как старый шрам.              Том смеялся. Не вслух, конечно, а где-то в её висках, где пульсировала мысль о том, что даже уничтоженный медальон оставил в ней щель. Щель, в которую пророс его голос, как ядовитый плющ.              Теодор наконец пошевелился, прижавшись губами к её плечу. Она замерла, ожидая новой волны отвращения, но внутри была лишь пустота. Даже страх испарился, оставив после себя тяжёлый налёт апатии.              Его рука скользнула выше, к рёбрам, и Гермиона вдруг осознала, что больше не чувствует ничего. Ни гнева, ни стыда не осталось в её теле. Была лишь пустота, словно чёрная дыра зияла в её груди. Не хотелось ничего, даже спать. Ведь теперь она знала, что даже в собственном разуме ей не будет покоя.              — Ты проснулась, — прошептал Теодор, и его хриплый от сна голос прозвучал почти нежно. — Я знал, что сегодня всё будет иначе.              Он перевернул её к себе лицом, а она позволила, словно кукла со стеклянными глазами. Его ладонь накрыла её шею, большой палец провёл по синяку от укуса.              Гермиона молча смотрела поверх его плеча, на трещину в потолке, которая так сильно напоминала молнию. А ведь где-то там, за стенами поместья, Гарри и Рон наверняка уже искали её.              — Теперь мы вместе, — сказал Теодор, целуя её висок. В его голосе дрожала странная неуверенность, будто он пытался убедить не её, а себя.              Гермиона не ответила. Где-то в глубине, под слоями онемения, шевелилось крошечное «я», которое кричало, рвало волосы, звало на помощь и стучалось в глухую стену разума. Но до поверхности это уже не доходило.              Она подняла глаза вновь к зеркалу и вдруг увидела Тома. Впервые вне сна. Неужели, она окончательно сошла с ума? Он поймал её взгляд и улыбнулся, поправляя галстук.              «Он боится, — услышала она голос Тома в своей голове. Он снисходительно наклонил голову, кивая в сторону Теодора. — Боится, что ты сломана настолько, что перестанешь быть интересной. Но мы-то знаем правду, да?»              Правда была в том, что её больше не трясло. Не от прикосновений Теодора, не от голоса Тома. Она лежала, как тряпка, выжатая досуха, и наблюдала, как утро медленно убивает ночь. Даже мысль о мести казалась чужой, будто придуманной кем-то другим.              — Сегодня всё изменится, — Теодор приподнялся, его глаза лихорадочно блестели. — Я покажу тебе библиотеку. Там есть книги, которые…              Он замолчал, заметив, что она не слушает его. Гермиона смотрела на свои руки. Те самые, что разрывали страницы, бросали заклинания, держались за Гарри и Рона. Теперь они лежали безвольно, как у марионетки.              — Гермиона? — он сжал её подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Ты здесь?              Она кивнула, потому что иначе нельзя. Потому что борьба требовала сил, а их не осталось даже на ложь. Теодор нахмурился, словно столкнулся с загадкой, которую не мог решить.              Том рассмеялся, в этот раз развалившись в кресле. Гермиона понимала, что он был лишь её галлюцинацией. Реддл смотрел на них и ехидно говорил в её голове: «Он хотел сломать тебя и преуспел в этом. Поздравляю».              Она хотела закричать, что это не так, что где-то внутри ещё тлеет искра. Но вместо этого закрыла глаза, притворяясь будто заснула, пока Теодор одевался, бормоча что-то о завтраке.              Утренний ветер принёс запах дыма, напоминая о том, что война продолжалась. Жизнь на этом не закончилась. Ведь сейчас где-то гибли люди, где-то рушились дома, а она продолжала лежать, слушая, как скрипят половицы под шагами Теодора.              И поняла страшное: ей абсолютно всё равно.              Дверь скрипнула, сообщая о возвращении Теодора. Он вернулся с подносом завтрака, запах хлеба и жареных яиц смешался с ароматом мяты.              — Ешь, — приказал он, но в интонации звучала лишь мольба.              Она взяла кусок, зная, что не почувствует вкуса. Нотт наблюдал, как крошки падают на простыни, и вдруг резко обнял её, прижав голову к груди.              — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я научу тебя быть счастливой.              Гермиона не ответила. Она смотрела в окно, где облако, похожее на дракона, медленно пожирало солнце. Где-то вдали, за гранью реальности, Гарри выкрикивал её имя, Рон ломал кулаки о стены, а она…              Она устала убегать.