Часть 31

      Аня медленно, стараясь не смотреть на мужчину, подошла ближе и, не поднимая глаз, опустилась на диван. Плечи напряжены, губы поджаты.       Она устроилась в позе лотоса, как делала это всегда, когда нужно было собраться с мыслями. Пульт. Три кнопки. Связанный "клиент", больше походящий на бомбу замедленного действия, которую нужно обезвредить — и при этом не прогадать с проводом. И ни одной инструкции на такой случай...       Аня, чувствуя, как колотится сердце, медленно отложила чёрную пластинку на край дивана, подальше от себя. В голове царил хаос, а молчание между ними становилось всё более тяжёлым. Он сидел напротив, молчал и наблюдал, но она не могла вынудить себя посмотреть на него, слишком много было в этом взгляде.       Это был только первый шаг.       Наконец, она глубоко вдохнула и, опустив взгляд, произнесла, будто вступала в привычный ритм работы:       — Итак... могу ли я узнать ваше имя и проблему, с которой вы пришли?       Дима почувствовал, как его сердце сжалось от этой фразы. Это было слишком формально, слишком... профессионально. Он встретил её взгляд на мгновение, прежде чем тихо усмехнуться.       — Не думал, что ты будешь придерживаться протокола, — буркнул он, стараясь скрыть нервозность в голосе. — Подозреваю, что ты уже знаешь все ответы.       — Я могу узнать ваше имя и проблему? — спокойно повторила она, поднимая холодный взгляд.       — Дмитрий, — отозвался он с резкой усмешкой. — Проблема?.. Видимо, в том, что меня приковали к стулу и нацепили ошейник, и теперь вы говорите со мной, как вежливая секретарша на ресепшене. Очаровательно, правда?       Он взглянул на неё с вызовом, надеясь хоть немного расшатать её ледяное спокойствие. Но Аня даже не дрогнула. Лицо стало совсем каменным. Ни тени эмоций. Ни раздражения, ни боли, ни сочувствия. Только холодная профессиональная маска.       Дима стиснул зубы, отводя взгляд, потом шумно выдохнул сквозь нос — будто сдался.       — Хорошо, — глухо произнёс он, чуть склонив голову. — Давайте играть по вашим правилам.       — Итак, Дмитрий, что вас тревожит?       — Что тревожит?.. — он хмыкнул, будто хотел снова съязвить, но взгляд Ани остался всё таким же ровным, ирония сгорела в нём на подступах.       Дима опустил глаза, пальцы нервно сжались в кулаки, насколько позволяли верёвки.       — Всё, — наконец выдохнул он. — Меня тревожит абсолютно всё. Люди. Прошлое. Настоящее. То, как вы на меня смотрите.       Он поднял взгляд, уже без вызова, просто устало:       — То, что я вообще дошёл до этого.       Аня кивнула едва заметно, будто фиксируя ответ.       — Когда вы впервые почувствовали, что всё вышло из-под контроля?       Дима прищурился, словно пытаясь найти начало этого клубка.       — Когда от меня ушла девушка. Хотя… — он на мгновение замолк. — Нет. Раньше. Ещё до неё. Когда понял: если хочешь выжить — бей первым.       Он усмехнулся, но уже без насмешки, с горечью.       — А дальше всё по накатанной. Один удар, потом другой… потом кровь… ложь… предательства… и в какой-то момент ты уже не помнишь, с чего всё началось. Только чувствуешь: внутри пусто. Как будто тебя там больше нет.       — Что бы вы хотели чувствовать, если бы могли выбрать?       Он замолчал. Пожал плечами.       — Хоть что-то настоящее. Не злость. Не ярость. Не это... животное «лучшая защита — нападение».       Дима поднял глаза.       — Хочу просто почувствовать, что я не чудовище.       — Почему же вы решили, что вы чудовище?       Дима усмехнулся — на этот раз коротко, почти незаметно.       — А как ещё назвать того, кто ломает людей, чтобы убедить себя, что он сильный?       Он откинулся назад, прикрыв глаза.       — Я ведь знаю, что творил. Не всё, может, помню, но знаю.       Он открыл глаза и снова посмотрел на неё, впервые без вызова.       — Я же и с тобой пытался так. Через контроль. Через страх.       Он отвёл взгляд.       — И знаешь, что самое поганое? Это работает. Работает до тех пор, пока кто-то не решит просто не бояться.       Он замолчал. В комнате стало тише, чем прежде.       — А когда кто-то перестаёт боятся… ты вдруг понимаешь, что всё, что у тебя было, — это пустая сила. Без неё ты никто. Вот тогда и начинаешь верить, что ты монстр. Потому что другим ты быть уже не умеешь.       Девочка сделала вид, что пропустила его обращение мимо ушей, с трудом сохранив маску. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях, но она не дрогнула.       — Простите, — сухо произнесла она, — но я не работаю с ярлыками. "Чудовище", "жертва", "палач"... Это всё — упрощения.       Она подняла взгляд, уже спокойный, почти холодный.       — Я работаю с людьми. С тем, что с ними сделали. С тем, что они сделали с собой сами. С тем, что осталось.       Она выдержала паузу, давая вес словам.       — Вам удобнее верить, что вы — чудовище. Это даёт вам право не разбираться в себе, не прощать себя, не пытаться понять, где именно вы свернули не туда. Потому что монстрам не нужен путь обратно, правда?       Дима смотрел не на неё — куда-то мимо, будто сквозь стены, в то далёкое прошлое, где что-то важное сгинуло. Потом слабо фыркнул, не то усмехаясь, не то просто выдыхая через нос.       — А ты знаешь, куда бить... Не зря пары просиживала.       Он делает паузу, опускает взгляд.       — Может… может, мне и правда было удобно. Прятаться за этим. Быть чудовищем проще. Никто ничего не ждёт. Ни доверия, ни любви.       Он поднимает глаза на мгновение, но снова отводит взгляд:       — Но, знаешь, иногда я просыпаюсь ночью от того, что снятся — не убийства, не разборки… А как кто-то просто берёт меня за руку. По-настоящему. Без страха.       Он слабо усмехается:       — Вот тогда я чувствую себя последним идиотом. Потому что знаю: я это проебал. Сам.       Аня выслушала молча. Ни единого движения, ни вздёрнутой брови, ни реакции на его больные признания. Только медленный вдох, будто она не хотела спугнуть момент.       — То есть… — произнесла она спокойно, но твёрдо. — Вы всё таки не чудовище. Вы человек, который боится собственной уязвимости.       Пауза. Она чуть склонила голову, будто взвешивала следующее слово.       — Страх — не зло. Он не делает из вас монстра. Но всё, что вы на него наслоили… насилие, ярость, отчуждение… — она кивнула в сторону ошейника, не отрывая взгляда. — Это уже ваш выбор.       Она выпрямилась, скрестив руки.       — Вы говорите, что всё потеряли. Но вы просто не давали себе шанса найти то, что действительно важно. Потому что прятались. За маской, за ролью, за кланами и контрактами.       Небольшая пауза, и совсем другим, мягким голосом:       — А теперь у меня к вам вопрос, Дмитрий. Что вы будете делать, если я скажу, что снимать маски… не страшно?       Дима усмехнулся — коротко, почти беззвучно, будто не поверил, что это вообще происходит.       Он поднял глаза на Аню, взглянул на её спокойное, чуть упрямое лицо, на пульт, лежащий в стороне, на свои связанные ноги… и хрипло выдохнул, мотнув головой.       — Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — голос чуть дрожал, но не от страха, а от внутреннего надрыва. — Я — глава клана, связанный, с ошейником на шее, как пёс. А ты, девчонка, которая должна была стать просто оплатой… сидишь передо мной и читаешь мне морали, как будто всё это — терапевтический кабинет, а не цирк на грани психоза.       Он замолчал. Потом чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза.       — Но знаешь, что из этого самое ужасное?.. — в голосе появилось что-то новое: почти изумление. — Я всё равно отвечаю. Потому что ты — единственный человек, кому я, мать его, вообще хочу что-то объяснять.       Он устало откинулся на спинку стула, глядя в потолок.       — Снимать маски страшно. Особенно когда под ней — то, что сам в себе ненавидишь.       — Вы ненавидите не того, кто под маской. Даже наоборот, где-то глубоко вы ему завидуете чёрной завистью за то, что он когда-то был счастлив. Вы ненавидите саму маску. Вас предали. И вместо того, чтобы винить их — вы вините себя за то, что позволили этому случиться. Вы обожглись молоком, а дуете на воду. Близкие люди воткнули вам ножи в спину, и вместо того, чтобы их вытащить и замотать раны - вы сами начали втыкать в себя кинжалы, затачивая их с обоих концов, превращая в шипы.       Дима смотрел на неё, не мигая. Ни один мускул не дрогнул на лице, только челюсть медленно сжалась, будто сдерживал крик, который всё это время жил где-то глубоко внутри.       — Твою мать… — выдохнул он хрипло. — Как ты это делаешь?..       Он отвёл взгляд. Щёки налились злой, сдержанной краской. Было видно: слова Ани попали прямо в цель, выбив воздух из грудной клетки.       — Я никому не позволял копаться в этом дерьме. Даже себе. А ты…       Он опустил голову, тихо хрипя:       — Я ненавижу эту маску. Но я боюсь снимать её. Потому что если я сниму — вдруг окажется, что под ней уже ничего нет? Ни того парня, что когда-то умел верить, ни того, кто мечтал… Только пустота. Только пепел...       Аня молчала. Не из жалости, не из растерянности — из уважения. Она понимала: сейчас Дима впервые не прятался за злостью, не прикрывался грубостью, не бросался словами, как гранатами. Сейчас говорил он — настоящий, живой, обожжённый изнутри, но не мёртвый.       Она медленно потянулась к пульту, не чтобы нажать кнопку, а чтобы просто снова взять его в руки. Сжала пальцами, словно напоминая себе, что контроль — в её руках. Но взгляд был мягким, почти сочувствующим.       — Даже пепел — это не конец, — сказала она спокойно. — Он остаётся после огня. А огонь был — значит, жило что-то настоящее.       Она наклонилась чуть вперёд, ближе к нему:       — Пепел можно развеять, можно смести… А можно заставить возродиться, как феникса. Только ты сам решаешь, чем этот пепел станет.       Дима поднял на неё глаза. В них плескались сомнение, боль… и капля надежды.       Он тихо рассмеялся — коротко, будто не верил, что способен на смех.       — Феникс, да?.. — пробормотал он. — А если я нихрена не птица? Если я — тот самый огонь, который всех сжёг, включая себя?       Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и выдохнул — тяжело, с надрывом, как будто вытолкнул из себя ещё один кусок старой боли.       — Я помню, каким был. — голос стал тише. — Смешным, наивным… Я мог говорить о чём-то с горящими глазами, верить, что правда побеждает. А потом… потом мне показали, что мир — не сказка. Что доброта не спасает, она делает тебя уязвимым. Что каждый жест милосердия может быть последним.       Он опустил взгляд в пол.       — И я стал другим. Холодным, резким… опасным. Маска была спасением. А теперь она — клетка.       Он снова посмотрел на Аню.       — Ты правда думаешь, что из этого ещё можно вернуться?.. Что из пепла ещё может вырасти жизнь?       — Скажите, а вы правда думаете, что земля круглая? — она впервые за их разговор позволила себе дёрнуть уголками губ.       — Красивая аналогия, — тихо сказал он, чуть качнув головой, и усмехнулся — не язвительно, а почти по-человечески. — И как тебе удаётся нести в себе столько веры…       Он замолчал, словно ловя себя на том, как непривычно — просто говорить. Без защиты, без масок. Он посмотрел на Аню чуть дольше, чем нужно было, но в его взгляде уже не было холода. Только усталость… и робкий интерес.       — Кто-то же должен верить, — тихо ответила она. — Особенно рядом с теми, кто разучился.       Пальцы всё ещё сжимали пульт, но теперь больше из-за желания не выйти из образа.       Она сделала паузу и добавила чуть мягче:       — Начать сначала можно всегда. Вопрос в том, готов ли ты потерпеть, пока сажа смоется с кожи... и не испугаться, когда увидишь, что под ней.       Дима медленно выдохнул, опуская взгляд. Казалось, он обдумывает каждое слово, прежде чем произнести:       — Не знаю… — голос звучал глухо, будто сквозь толстую завесу. — Я сомневаюсь, что у меня получится. Что я вообще способен на это.       Он чуть сжал кулаки.       — Я слишком долго жил в этом… дерьме. Слишком многое сделал. Даже если я захочу вылезти — кто мне поверит? Кто позволит?..       Он поднял глаза на Аню — в них была не жалость к себе, а страх быть тем, кем его сделали. Страх, что другого "я" в нём уже просто нет.       Аня не отвела взгляда. Она сидела спокойно, почти неподвижно, но в этом спокойствии было больше силы, чем в сотне громких слов.       — Я, — сказала она просто. — Я позволю.       Её голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. Она немного наклонилась вперёд, как будто хотела, чтобы он услышал каждую букву.       — И не потому что ты этого заслужил, а потому что кто-то должен поверить первым. Иногда достаточно одного человека, чтобы у другого появился шанс.       Она чуть сжала пульт в руке, словно напоминая и себе, и ему, что могла бы поступить иначе. Но не поступила. — Ты не обязан верить сразу. Просто… не убегай.       Дима усмехнулся — коротко, с горечью, прикусив губу. На миг в его глазах мелькнуло что-то тревожное.       — Ты говоришь, что… у меня ещё есть шанс, — проговорил он хрипло. — Но если ты узнаешь правду… узнаешь, почему ты вообще здесь... — он отвёл взгляд, напрягая челюсть. — Вряд ли ты продолжишь верить в моё исправление.       Он замолчал на секунду, словно решаясь, потом выдохнул сквозь сжатые зубы:       — Диану задержали ещё вчера. Я знал. Но соврал тебе. Просто… хотел, чтобы ты осталась. Ещё чуть-чуть. Хоть немного.       Он поднял глаза, и в них плескались вина и отчаянная честность.       — Мне нужно было это время. Не чтобы собрать "доказательства" — а чтобы убедить себя, что могу тебя отпустить. Что сумею. Но я… я сам себе наврал...       Он снова прикусил губу, будто пытаясь сдержать то, что хотел добавить.       Словно кто-то выдернул землю из-под ног — всё внутри Ани сжалось. Сердце, как в прорубь, ушло куда-то вниз, оставив в груди только гул и пустоту. Она не сразу осознала, что перестала дышать. Просто смотрела на него, а в её взгляде мелькнула предательская трещина.       — Ты… — голос сорвался, и она тут же сжала губы, не позволяя дрожи прорваться наружу. Её плечи напряглись, а пальцы инстинктивно вцепились в пульт, будто он мог удержать её от падения.       Она повернулась чуть в сторону, глядя в никуда, и медленно кивнула, как будто соединяя в голове всё, что теперь стало на свои места.       Профиль стал отстранённым, почти каменным. Но плечи были напряжены, как струны, готовые вот-вот порваться.       Конечно. Конечно, он солгал. Конечно, притащил обратно, несмотря на обещание. Конечно, ребята знали. Даник... Никита... Все они молчали.       Её взгляд… Его хватило бы, чтобы сжечь весь этот чёртов дом дотла. В дрожащих радужках — не ярость, не обвинение. Там была боль. Та самая, от которой невозможно отмахнуться. Та, что появляется, когда рушится что-то важное. Когда доверие, которое растили шаг за шагом, просто выбивают из-под ног, как хрупкий табурет.       Она не кричала. Не упрекала. Но именно это молчание било больнее любых слов. Внутри что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать.       Дима рванулся было вперёд — импульсивно, будто мог рукой дотянуться до того, что уже начал терять. Но сдавившие кожу верёвки вернули его в реальность, напомнив: даже сейчас он не свободен. Ни телом, ни, чёрт подери, душой. Он остался сидеть, сжав локти до побелевших костяшек пальцев.       — Аня… — голос дрогнул, и он сразу замолчал, словно сам испугался этого звука.       Он наклонился вперёд, насколько позволяла верёвка, и взгляд его стал почти умоляющим.       — Не молчи... Прошу...       Он стиснул зубы, но в голосе всё равно прорвался надлом, будто что-то внутри не выдержало:       — Не молчи… Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что я ублюдок, что ты жалеешь о каждом чёртовом шансе, который мне дала. Скажи, что тебе стоило тогда всадить в меня пулю — и не смотреть назад…       Он замолчал на миг, с трудом сглотнул, отвёл взгляд и снова вернул к ней:       — Я солгал. Да. Я притащил тебя сюда. Нарушил обещание, — голос сорвался на шёпот, дрожащий, надломленный. — Потому что с тобой я впервые почувствовал, что не весь превратился в пепел…       В тот же миг его тело резко выгнулось в дугу — разряд ударил в шею, словно чей-то гнев воплотился в электричестве. Руки дёрнулись, натягивая верёвки, зубы со скрипом сжались, чтобы не сорваться в крик. Он задышал тяжело, хрипло, но взгляд не отводил, будто даже боль не могла остановить то, что рвалось наружу.       Аня, всё это время не шелохнувшись, теперь слегка наклонилась вперёд. Её голос пронзил как удар скальпеля:       — Замолчи. Пожалуйста.       Он сглотнул боль, судорожно втянул воздух и снова поднял на неё взгляд, в котором дрожала отчаянная потребность быть услышанным:       — Аня, умоляю, послушай…       Но договорить не успел — новый разряд вспорол его нервную систему, заставив тело снова дёрнуться вперёд, будто выстрелом пробило грудь. На этот раз он не смог сдержать крик — короткий, сдавленный, как у раненого зверя. Лицо исказилось, а дыхание сбилось, грудная клетка ходила ходуном.       Он посмотрел на неё — взгляд короткий, испуганный… и уже без слов понял, что сейчас любые попытки оправдаться — лишь пыль на ветер. Его глаза на миг задержались на её лице, и в них не было ни злости, ни вызова — только боль. И стыд. Он опустил голову, готовый услышать приговор. И принять его.       Аня медленно перевернула пульт в руках, будто пытаясь сосредоточиться на чём-то материальном, ощутимом, реальном. Ей нужно было хоть за что-то зацепиться, хоть за какую-то поверхность, чтобы не утонуть в этой тишине, где дыхание казалось громче крика. Пальцы скользили по кнопкам, ноготь зацепил край батарейного отсека. Беззвучный щелчок. И вдруг — скрип.       Сначала еле слышный, будто дом затаил дыхание… Потом — чуть громче, как предвестие чего-то нежеланного. Аня подняла взгляд как раз в тот момент, когда дверь едва приоткрылась.       Из-за тёмных досок показалось лицо Никиты.       Тень пересекла его лицо, когда он встретился с её взглядом — тяжёлым, почти обжигающим, в котором, казалось, был целый мир боли, предательства и той самой безмолвной ярости, что говорила сама за себя.       Парень замер. И, не сказав ни слова, аккуратно закрыл дверь обратно, словно не имел права даже дышать в этом пространстве, наполненном трещинами и молчанием.       Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Аня тяжело вздохнула, рассматривая связанные ноги мужчины.       — Что бы ты сделал, будь на моём месте?...       — На твоём месте... — его голос звучал низко, как будто каждое слово давалось с трудом. — Я бы прямо сейчас всадил мне под ребро кухонный нож. И не думал бы ни о чём. Всё равно больше боли, чем я причиняю тебе, вряд ли можно испытать.       Её взгляд снова стал холодным и сосредоточенным. Она продолжала рассматривать пульт в руках, но её пальцы больше не сжимали его так сильно. Всё внутри неё сжалось от его слов, но она держалась.       — Ты думаешь, так было бы легче? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Убить тебя? Чтобы всё закончилось?       Дима молчал, глаза его устремились куда-то в пустоту, а на лице было что-то отразившее момент глубокой усталости, как будто он уже давно потерял счёт времени и всем чувствам.       — Может быть, — наконец выдохнул он, — может быть, это был бы единственный способ, чтобы прекратить этот ад. Но я... Я не знаю. Знаешь, я думал, что всё уже давно зашло так далеко, что не важно, как это закончится.       Он снова опустил голову, снова не в силах встретиться с её взглядом.       — Ты ждал, пока я привяжусь? Ждал, пока полюблю в ответ? Выжидал момент, когда я уже не смогу уйти... — она рассматривала шрамы на его теле, нервно постукивая пальцами по чёрной пластинке.       — Я не... не думал, что это так. — голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Я не выжидал момент, чтобы ты привязалась, и... не думал, что ты полюбишь меня. Я просто... я просто не знал, как иначе...       Он поднял голову, посмотрел на неё, и, казалось, даже в его взгляде была какая-то странная, неуверенная робость.       — Ты для меня стала чем-то, что я... что я не заслуживаю, но, так или иначе, держу взаперти, как последний шанс. — он сделал паузу, как будто не зная, как продолжить. — Я просто не знаю, как отпустить...       Она долго молчала. Не потому что не знала, что сказать — потому что знала слишком многое. Потому что каждое слово рвалось с ядом, а потом застревало в горле, превращаясь в боль.       Дима не отводил взгляда. В нём не было привычного хищного напора.       — Развяжи меня, — тихо попросил он. — Я не стану снимать шокер. Просто... развяжи.       Она не ответила. Просто встала. Медленно, словно каждое движение давалось с усилием. Подошла ближе, будто к хищнику, который ранен, но всё ещё опасен. Прошла за спину, неуверенно прикоснулась к узлам.