Акт 1 — Что есть человек? Глава 1 — Гуща.

      Иногда Гермионе казалось, что пора начать борьбу с чувством, будто в ней нуждалось всё человечество.       В её мире уже давно не было чёткого разделения между «живым» и «мёртвым», скорее, царил только этот болезненный переход.       Она сбросила с себя кеды, оставив их лежать на пороге. Все ещё спали — в доме не было слышно и звука.       Гермиона дошла до женского санузла на первом этаже, стянула через верх свитер, пахнущий потом, и сложила его в корзину с грязным бельём вместе с джинсами. Некоторое время она стояла, просто смотря в стену. Гермиона даже не стала думать о душе.       Из спальни к ней провальсировали футболка и хлопковые штаны.       Она знала: нужно перекусить и лечь спать. В тот момент Гермиона согласилась бы уснуть где угодно — на деревянном полу или на шаткой табуретке, прижавшись спиной к холодной стене.       На кухне успели прибраться после вчерашнего: стопка вымытых тарелок лежала у раковины на вафельном полотенце. Недалеко стояла банка с мёдом, крышка которой была плохо закрыта. Гермиона убрала её на место.       На столе она увидела чашку с кофе. Гермиона притронулась к ней тыльной стороной ладони и поняла, что посуду кто-то заколдовал. Напиток, заваренный ещё вчера, был горячим. Наверняка это сделал Гарри.       Рон не мог: он был мёртв уже как несколько месяцев. Гермиона заставляла себя вспомнить его лицо, но никак не могла: казалось, кто-то намеренно вычленил из её головы всё то, что она помнила о нём. Остались только сапоги.       В холодильнике она нашла картофельное пюре и тушёные овощи. Гермиона призвала вилку и неуклюже упала на один из ближайших стульев. Живот заболел от вида еды, и только тогда она поняла, насколько сильно хотела есть.       Подогрев еду заклинанием, Гермиона придвинула к себе кофе и сделала глоток.       Первые солнечные лучи пробивались через занавески, падали на стол. Грейнджер лениво повернула голову к окну: за ним быстро пролетела чёрная птица, чьи крылья кинули мимолётную тень на подоконнике, на котором стояла увядшая орхидея — Джинни снова забегалась и забыла полить её.       Она сидела за столом дольше, чем собиралась. Последняя вилка с пюре была остывшая.       Допив кофе, Гермиона поставила кружку на стол. На дне осталась только чёрная гуща. Она наклонила посуду, первые секунды глядя рассеянно, без особого интереса, но чем дольше Гермиона смотрела перед собой, тем больше понимала, что видела. Медленно отставив кружку на блюдце, она провела языком по губам, почувствовав на них горький привкус.       Тёмные разводы на дне чашки приняли форму грима.       Гермиона привыкла к жизни, наполненной чувством утраты. Оно давно потеряло остроту и ощущалось, только если его коснуться, как люди обычно ненамеренно касались языком внезапно возникшей язвы на внутренней стороне щеки.       Уже слишком много чужой боли скопилось под её кожей, и теперь Гермионе казалось, что она живёт не свою жизнь, а общую, разделённую между всеми, кто ещё дышал.

***

      Отгремел бой. Грозный глаз Грюм остался доволен итогами, Гермиона — нет, но её никогда не спрашивали о том, что она думала. Солдат есть солдат — у него первоочерёдную важность занимал приказ.       Мужчина что-то долго писал, а когда закончил, шумно выдохнул, повёл плечом, пытаясь размять затёкшие мышцы, и медленно поднялся. Он вразвалку прохромал к креслу, на котором сидела Гермиона, а она тут же встала и выпрямилась, встретившись с тяжёлым взглядом Грюма. Один его зрачок беспорядочно вращался, ища врагов даже после битвы.       — Готовый инструктаж. Храни его в «Улье». Ты была там?       — Да, сэр, — безэмоционально ответила Гермиона и взяла из его костлявой и шершавой руки конверт.       — Нам нужны майоры, генералы и сержанты его армии. Помни об этом, Грейнджер, — он замолчал и положил ладонь на плечо Гермионы, по-отцовски похлопав. От этого у неё онемели губы. — Вытаскивай их с поля битвы любой ценой.       Он отвернулся и направился к шкафу.       Опустив голову, Гермиона увидела на левом носке кеда пятнышко от засохшей крови. Она не помнила, когда оно появилось, но знала — отстирать его не выйдет.       — Послезавтра мы атакуем северную границу. Ты свободна от других заданий.       Он — человек войны, и Гермиона понимала, что рано или поздно они все превратятся в таких же людей, как Грозный глаз Грюм.       Тогда Грейнджер и осознала, что её тошнит от войны.

***

      На столе лежала газета, значит, кто-то из «Ордена Феникса» снова погиб.       Погиб или напрасно умер. Гермиона не видела разницы между двумя этими понятиями. Всё, что раньше казалось возможным, раскрошилось. Грейнджер уже не думала, что значат слова «после войны».       Она медленно ела суп, если так можно назвать скудный, пересоленный, мутный бульон с картофелем и редкими морковными дольками. У Дина не было такого таланта к готовке, как у Миссис Уизли.       Гермиона отправила ложку в рот. Потом ещё одну. Ещё и ещё. Мысли то всплывали, то уходили, как пузырьки на поверхности котелка с кипящим отваром. Не хватало бинтов и коек. Еды и зелий. Денег.       Война длилась вечность и ещё несколько дней.       Ещё вчера она надеялась, что им пришлют хоть немного свежего перевязочного материала, но запасы так и не пополнились.       Фред аккуратно постучал пальцем по её тыльной стороне ладони, тогда Гермиона поняла, что тарелка давно опустела, и она водила ложкой по дну.       За столом, кроме неё и Фреда, больше никого не осталось. Смех, если он вообще звучал, исчез. Уизли жевал кусок цельнозернового хлеба и упрямо смотрел на Гермиону.       — Прости, — она прочистила горло и несуразно встала, взяв в руку тарелку с лежавшей в ней ложкой.       В этот день очередь мыть посуду подошла к Джорджу. Гермиона оставила всё в раковине и расправила плечи до ужасающего по своей громкости хруста всех позвонков.       — Спи побольше.       Голос Фреда остановил её. Гермиона застыла в дверном проёме и обернулась через плечо, положив руку на дерево.       — Что?       — Ты уснула, пока ела, Гермиона.

***

      Тишина душила. Гермиона неподвижно лежала в ванной, не ощущая рук и ног.       Вода уже практически остыла. Все волоски на её теле поднялись, но Грейнджер не могла найти в себе силы сотворить даже самое простое заклинание, чтобы согреть её. Пена осела, оставив бледные следы у бортиков.       Воздух был наполнен запахом железных труб и мыла.       Между плиток тянулась трещина. Она не сводила с неё взгляд и ни о чём не думала. Мысли давно растворились как пена.       Волосы прилипли к плечам, спутались, став тугими от мыла. Гермиона машинально провела по ним рукой, и на ладони осталось несколько прядей. Среди них мелькнул тонкий серебристый волос. Такие стали появляться всё чаще: она находила их утром на подушке, на форме, в сливе раковины. Вода качнулась, ударилась о стенки.       После первого года войны волосы стали напоминать солому. Многие девушки стали отрезать их, но Гермиона не понимала этого, ведь её кудри — единственное, что осталось от неё как от женщины.       Война не прекращалась.       Она опустила голову под воду. Холод сомкнулся над её головой, и абсолютно все звуки исчезли.       Время растянулось. Когда боль в груди стала ощутимой, Гермиона резко поднялась. Вода стала стекать с лица, холодными нитями пробегая по шее. Грейнджер резко вдохнула через рот и крепко схватилась за бортик, озверевшим взглядом впиваясь в плитку с трещиной.             Что она делала?

***

      Со всех сторон гремели заклинания. Рана на плече пульсировала и болела так, что хотелось выть и сдирать с себя кожу. Наспех восстановив мышцы, пострадавшие от пролетевшего мимо заклинания, Гермиона стала вглядываться вперёд на поле боя, ища.       Лица, освещаемые вспышками заклятий были перекошенные, запачканные злостью. Она слышала крики, падения, шорохи сапог по мокрой земле, слышала, как кто-то звал её по имени.       Сколько прошло времени — минута, две или час — понять стало невозможно. Боль жгла так, что темнело в глазах.       Над головой что-то свистнуло, ударило о землю, осыпав её грязью. Гермиона отряхнула лицо, выдохнула и аккуратно выглянула из-за угла дома, за которым пряталась.       Дорога превратилась в месиво из земли, обломков и обезображенных тел. Вдалеке бились чьи-то силуэты. Она сделала выпад и послала вперёд несколько заклинаний, громко просвистевших в воздухе.       Фронт сдвинулся. Ещё мгновение назад казалось, что всё рушится, но теперь чёрные фигуры начали пятиться.       Гермиона выдохнула, впервые за всё это время осознав, что тяжело дышит, как загнанный зверь. Откуда-то справа пронёсся крик «Вперёд!», и ряды орденцев рванули из укрытий.       Заклинания разрывали воздух. Уши закладывало от той громкости, что была на поле боя.       Зелёные, красные, золотые лучи метались между силуэтами, освещая лица на мгновения и снова пряча их в темноту.       В нескольких дюймах от Гермионы вспыхнуло яркое, ослепительное пламя. Оно рвануло вперёд, раздробившийся луч заклинания ударил в нескольких пожирателей и оттолкнул их назад, прибив к почве.       Плечо горело, пальцы онемели. Гермиона, передвигаясь на четвереньках, двинулась вперёд от одного укрытия к другому, чувствуя, как под ногами и руками хлюпает мокрая земля.       Она, задыхаясь от дыма, подползла к лежащему телу. Земля дрожала под глухими ударами, и воздух, пропитанный гарью, резал горло. Гермиона упала на колени рядом с пожирателем и пригнулась — над головой пролетело заклинание. Её затрясло. Ветер гнал дым.       Он лежал лицом в грязи, а кровь, хлеставшая из его ран, тёмными лужами застилала землю. Гермиона схватила его за плечо и с усилием перевернула на спину. Мужчина застонал.       Грейнджер сначала не поверила, что он ещё жив. Гермиона моментально прижала руку к ране и под ладонью влажно хлюпнуло. Горячая кровь тут же пробилась между пальцами и заструилась вниз.       Часть маски пожирателя отвалилась после взрыва и оголила залитый красным глаз, раскрытый до ужаса широко.       Гермиона дрожала, когда она потянулась свободной рукой к его плечу. Она резким движением сорвала эполету с мантии и поднесла её к лицу. Сквозь грязь виднелись тусклые полосы звания: перед ней лежал сержант.       Её тряхнуло от близкого взрыва. Земля содрогнулась, на голову посыпались комья грязи. Слева мелькнула вспышка, ослепительный свет прорезал дым. Треск, крик, жар. Гермиона стиснула зубы и накрыла мужчину собой.       Сердце заколотилось так, что заложило уши. Вокруг гремели заклинания, ослепительные вспышки вырывали из тьмы куски мира — лица, руки, землю, дым.       Кто-то позади крикнул:       — Гермиона! Назад!       Она не обернулась, в лицо ударила волна пыли. Раздался короткий треск, и они вдвоём исчезли с поля боя.

***

      Гермиона больно ударилась коленями о деревянный пол. Левитировать пленного до кровати было некогда, он истекал кровью и судорожно трясся.       Она призвала аптечку и сумку с зельями. Бутыльки из футляра встали в единую шеренгу справа от Гермионы в алфавитном порядке, а после резкого рывка ладонью в воздухе в доме зажглись все свечи и лампы. Она закатала рукава мантии и тут же поддела маску на подбородке одной рукой, а другой — опустила капюшон.       На неё, с лицом полным ярости и боли, смотрел Драко Малфой. Все органы в теле Гермионы похолодели и задрожали. Она застыла, как после удара в живот.       Его лицо было залито кровью, волосы потемнели и прилипли ко лбу, левая сторона головы оказалась изуродована, ухо висело на лоскуте кожи, ость завитка была оторвана от лица, кровь хлестала по шее.       По горлу Гермионы прошёлся кислый комок из желудочного сока. Она тут же вытерла потные и окровавленные ладони об собственную мантию, запачкав её, а потом, взяв палочку, очистила руки с помощью заклинания.       Она взяла зелье, откупорила крышку зубами и прислонила его к губам Малфоя, вливая.       Он не сглотнул: Гермиона грубо надавила на подбородок, открывая рот шире.       — Глотай, иначе ты умрёшь, — хрипящим от напряжения голосом произнесла Грейнджер.       Малфой послушался, закрыл глаза и застонал. Его кадык судорожно дёрнулся.       Затем было обезболивающее и ещё одно крововостанавливающее. Он поперхнулся, кашлянул, кровь потекла снова. Гермиона проглотила проклятье.       — Будет больно, — тихо и судорожно предупредила Гермиона, сразу сотворяя диагностическое заклинание после того, как растригла мантию и рубашку на груди Малфоя.       Тот ничего не ответил. Он закрыл глаза, судорожно вдохнул через рот, а затем закашлялся. Кровь из груди хлынула фонтаном. Заклинание, созданное Гермионой, вспыхнуло над его грудной клеткой, и Малфой стиснул зубы так, что она почти услышала их треск.       Гермиона вывела палочкой сложную руну, сжала губы и крепко зажмурилась, когда в глазах потемнело. Придя в себя, она повторила заклинание вместе с руной и начала локализовывать кровотечение.       Она почувствовала ледяной ком в груди и одновременно странную решимость.       Нащупав свободной рукой дезинфицирующее зелье, она вылила весь небольшой бутылёк на рану. Малфой тут же раскрыл глаза и дёрнулся вперёд с криком, его лицо побелело.       Гермиона надавила ему на плечо и устало застонала. Одного обезболивающего зелья оказалось недостаточно, и Гермиона знала почему: чтобы партия была больше, они разбавляли его водой. В воздухе запахло сладким — зелье вступило в реакцию с кровью. В горле от этого запаха запершило.       Он то терял сознание, то приходил в себя и кричал. Кричал так, что вставали все волоски на теле, крошились собственные рёбра, темнело в глазах.       Гермиона не помнила, когда работала так хладнокровно и быстро. Выведя одной рукой сложную руну с тремя пересечениями, она стала восстанавливать сосуды.       Пахло железом, сожжённой тканью и зельем. Кожа на его груди стала липкой и горячей. Гермиона почувствовала, как по её лбу стал стекать холодный пот.       Когда она добралась до лица, то стала действовать быстрее и менее осторожно. Гермиона призвала сосуд страной формы и, вытащив из него пипетку, поднесла её к лицу Малфоя. Несколько капель упали на ухо и хрящ, жидкость обожгла кожу, и Драко резко дёрнулся, стиснув зубы. Его лицо исказилось в мучительной гримасе, глаза заблестели от боли.       Он дёргался, пытался сорваться, но Гермиона удерживала его голову обеими руками, следя, чтобы кожа срослась ровно, а хрящ оставался неподвижным.       — Убей меня, — обессилено прохрипел он и дёрнулся вперёд всем телом. Его глаза были расфокусированы, уставлены в полоток, куда-то мимо Гермионы.       — Заткнись. Просто заткнись и не мешай мне.       Только тогда она заметила, что её колени мокрые, а над губой стало влажно. Гермиона наотмашь вытерла лицо тыльной стороной ладони и увидела собственную кровь.       Война для каждого имела свой запах. Для Гермионы он был наполнен железом и зельями — от такого не отмоешься.

***

      Гермиона рухнула на табуретку напротив кровати и прижалась спиной к стене. Носовые пазухи обжигало от каждого вздоха, глаза щипало от паров, исходящих из открытых бутыльков. Комната наполнилась холодом, заклинания уже не справлялись с отоплением дома и вытягивали слишком много сил.       Гермиона смотрела на его грудь, отслеживая каждое движение: поднималась, опускалась, снова поднималась. Слух обострился до боли.       Почти все флаконы из её аптечки опустели и лежали на полу. От некоторых шёл сладкий запах, а от других — кислый и жгучий. Остался один бинт и пара зелий, не имеющих отношения к экстренной помощи.       Внутри всё гудело.       На руке Малфоя она увидела следы от проклятия: иссиня-чёрные прожилки шли вверх по венам, до самой ключицы. Гермиона не заметила их раньше, когда зашивала рану. Тогда она думала только о том, как оставить его в живых.       Гермиона поймала себя на том, что считала его вдохи: один, второй, третий. Она могла убить его и не сказать Грюму о том, что выполнила задание. От этой сумасшедшей и безнаказанной мысли скрутило живот.       В таком состоянии Малфой не был ни врагом, ни союзником, скорее, просто телом или куском плоти.       Его дыхание было невыносимым: каждый вдох будто плевок в лицо. Гермионе действительно хотелось, чтобы оно прекратилось.       Пальцы машинально скользнули к палочке, она даже не заметила, как это произошло. Война давно отняла у Гермионы чёрно-белое: всё стало грязным, смазанным, липким.       Малфой жил, потому что она этого добилась.       Голова болела от количества мыслей, они бились о черепную коробку и вызывали мигрень.       «Если он останется жив, то кого я спасу? Человека или врага?»       Гермиона обхватила голову и закрыла глаза, глухо замычав от бессилия. Есть цель, есть враг и война, но нет сил убить его, пойти против приказа.       Она не знала, кого ненавидит больше — его или себя.       По гортани поднялась кислая волна. Ей захотелось вырвать и вычистить из себя всю эту липкую серость — ненависть и сострадание.       Она резко вдохнула холодный воздух, и, дёрнувшись, заставила себя не дать волне пройти дальше.       Гермиона хотела избавиться от всего человеческого в себе. Легко убивать, когда не знаешь, кто под маской. Неясно, сколько ей ещё нужно времени, чтобы решиться на первое, но благое для «Ордена» убийство.       В этом находилось что-то неправильное: война ведь должна быть понятной.

***

      Рядом тикали часы, напоминая своим звуком выстрелы.       Тень от её руки дрожала на стене. Ветки елей стучали по окнам, выл ветер, солнце медленно тянулось к горизонту. Светало.       «Пчела в улье. Подготовьте зелье».       Такое убийство требовало ясности, а ясность оказалась разрушена войной.