Акт 1. Глава 2 — Что тогда?

      Под ногами лежала розовая кашица из снега и крови.       Тела были навалены друг на друга и сливались в единую кучу из разлагающейся плоти. У одного солдата лицо стало напоминать фарш, а у другого был распорот живот так, что внутренности вывалились наружу и замёрзли.       Мороз сводил веки, но он не мог закрыть глаза. Смотрел. Смотрел и до ужаса боялся.       После первого неуверенного шага ботинок увяз в снегу, и под подошвой что-то тонко хрустнуло, как скорлупа. Он знал, что это был не лёд.       Губы у него были потрескавшиеся, поэтому во рту стоял ржавый привкус, будто бы он сам глотнул крови.       Густо шёл снег, затягивая поле, пытаясь скрыть тела, но сквозь белизну всё равно проступали чёрные руки, рваные мундиры и распухшие лица, перемазанные кровью.       Слева громко каркали вороны, пытающиеся поделить глаз одного из солдат.

***

      Ей часто приходилось подбрасывать дрова в камин. Конец осени выдался таким холодным, что Гермиона даже не представляла, какой будет зима. Вся грязь, что была перед домом несколько дней назад, застыла и покрылась льдом.       Но кожа, которой касалась Гермиона, была горячей, как раскалённый металл.       Лоб Малфоя покрывали крупные капли пота, они скатывались по вискам, шее и исчезали на наволочке. Его лихорадило уже два дня, и единственным источником информации стало обоняние. Драко ничего не видел: не мог открыть глаза, но прекрасно чувствовал запах формалина, спирта и зелий, исходящих от тела рядом.       Старый бинт на лице потемнел от появившегося гноя. Когда Гермиона сняла его, увидела крупное воспаление — сочилась лимфа.       Она снова смочила пальцы в тёплом растворе антисептика. Ноздри всё также раздражал его спиртовый запах, Гермиона уже пропиталась им насквозь, никакое мыло не помогало перекрыть это. Даже сон пах больницей, кровью и потом.       Грейнджер промокнула его кожу марлей, смоченной в зелье, сотворила несколько заклинаний и, дождавшись, пока кожа побледнеет, перевязала заново.       Около кровати стоял маленький синий тазик с тёплой водой и плавающим в нём куском ткани. Гермиона устало посмотрела на него и глубоко вдохнула через нос.       Было бы легче убить его, чем тратить ресурсы «Ордена» и свои силы. У неё была возможность избавить мир от потенциальной угрозы, но чем дольше Малфой находился в доме, тем терпимее относилась к нему Гермиона. Собственная человечность душила, а ведь ещё несколько дней назад в ней кипела ненависть и раздражение.       Гермиона впервые за полгода взяла в руки книгу.       Война отнимала всё её свободное время, не оставалось даже лишней минуты, чтобы подремать хотя бы сидя, не говоря уже о сознательном чтении.       От научной литературы её тошнило. Всё то, что напоминало прошлую Гермиону, вызывало раздражение.       Она отыскала незамысловатый детектив и верно определила убийцу ещё до середины книги. Такое разгружало мозг, но читать круглые сутки было невозможно — в остальное время она думала о потерях.       Они потеряли слишком много и потеряют ещё столько же, если не больше.       Гермиона медленно провела ладонью по его лбу, убирая волосы с лица. Только тогда она заметила, что в светлых прядях спряталось несколько седых волос. Её пробили мурашки, и несколько секунд Гермиона даже не двигалась. Ладонь Грейнджер скользнула дальше, перебирая влажные от пота волосы Малфоя. Часть из них была седой.       Ноги у неё неожиданно потяжелели и мелко затряслись. Что с ним произошло за время войны?       Что произошло с ними?       Гермиона бездумно отжала ткань, до этого плавающую в тазике, и медленно провела по его лбу, стирая пот.       Малфой рефлекторно дёрнулся, кадык резко ушёл вниз. Его дыхание большую часть времени было резким, никогда не замедляющим темп. Проклятье на руке, тянувшееся от пальцев до ключицы чёрными нитями, вспухло, а рана на лице начала гноиться, даже несмотря на то, что Гермионе удалось удачно срастить ухо с кожей лица.       Один глаз Малфоя медленно приоткрылся. Зрачок скользнул в сторону Гермионы и зацепился за неё, смотря расфокусировано и тревожно. Во рту у Гермионы стало кисло.       Она собралась и провела мокрой тканью по его шее; Малфой постарался дёрнуть головой, но не вышло: его сковала боль, и из горла вырвалось сухое длинное мычание.       Он напряг шею, но скоро расслабился, тогда Гермиона вытерла его ключицы и грудь. Малфой закрыл глаз и тяжело выдохнул через рот.       Казалось, что школьное время принадлежало не им, а другим людям. Война лишила их прошлого и предопределила будущее. Всё чаще в голове Грейнджер возникали вопросы: кто он, а главное, кто она и что есть человек?       Гермиона бросила тряпку в тазик и обессилено провела ладонью по своему лицу.       Люди растворились в функциях: убить, спасти, спрятать, донести, перевязать. В этой механике исчезало то, что когда-то называлось человеком. Она радовалась тому, что Малфой страдает, ведь могла проводить свои дни вдалеке от войны: читать, спать и даже прогуливаться по лесу. Гермиона задрожала от ярости.       Если он умрёт — что тогда?       Она не могла вспомнить, когда в последний раз видела кого-то живым в покое. Все, кого приходилось спасать, стонали, кричали, бредили или умирали на ходу. Ей казалось это странным и непривычным, что Малфой лежал молча.       Гермиона откинулась на спинку стула, сцепив пальцы.       Сначала она думала, что всё закончится быстро, ведь справедливость — это вопрос времени и усилий, но теперь уже никто не верил, что конец войны возможен.       Всю свою молодость она потратила на борьбу и спасение умирающих, которых она лечила, чтобы снова отправить на войну.       Гермиона поднялась и подошла к окну. За стеклом выпал снег. Крупные хлопья ложились на промёрзшую землю, таяли, превращаясь в воду и снова застывали.       Она не любила его и не жалела, просто впервые извлекала из чего-то выгоду на войне.

***

      Гермиона заварила себе настолько сладкий и крепкий чай, что ложка почти стояла в кружке.       Он оказался таким приторным, что после первого глотка по горло сжалось от спазма, проталкивая жидкость назад. Сахар растворился не до конца, и крошечные кристаллы захрустели на зубах.       У неё едва хватило сил, чтобы аппарировать обратно в «Улей» после экстренного переливания крови — Фреда ранили. Вернувшись, она увидела под ногтями розоватые полоски. Гермиона уже давно умылась в крови, даже нет, искупалась в ней.       Когда ей полегчало, оказалось, что уже за полночь. Огонь из камина кидал рыжие пятна на стены и освещал комнату. Глаза щипало от усталости и всё теряло контуры: стены, стол и даже кровать.       Гермиона рефлекторно повернула голову к постели Малфоя, чтобы проверить, и, присмотревшись, поняла, что его глаза были открыты.       Он смотрел на неё, не моргая. Свет от камина падал на его лицо неровно: одна половина оказалась освещена, другая утонула в тени.       Гермиона ощутила, как по рукам и ногам пробежались мурашки. Его взгляд был настолько острым, что напоминал прикосновение. Она не понимала, чего в нём больше — слабости или угрозы.       Легко увидеть врага в толстошеем политике, который никогда не сражался, а в молодом парне, попробовавшем войну на вкус — совсем другое.       Гермионе вдруг показалось, что вся война заключалась в их головах.

***

      Милосердие не освобождало от последствий: оно заключало в себе новую ответственность.       Через неделю Гермиона начала думать, что этот дом не убежище, а временная петля. Внутри не было ни будущего, ни прошлого.       Грейнджер повторяла одни и те же действия каждый день и могла бы начать сходить с ума, если бы не книги, радио в её спальне и бессовестное чтение мыслей Малфоя, пока он спал, а делал он это большую часть суток — проклятье на руке вытягивало из него все силы. Сколько бы Гермиона ни пыталась нейтрализовать его действие, все её усилия оказывались бесполезными.       Гермиона тихо опустилась на стул около кровати и вытащила палочку из крепления на брюках. Она прикрыла глаза, сосредоточиваясь.       Когда древко коснулось виска Малфоя, у неё зазвенело в ушах.       …Яркая вспышка света. Крик. Грохот.       Что-то падало с неба, и различить, что это: снег или пепел, — было невозможно. Всё стало белым, даже тела и обломки.       Это была площадь Гриммо, Гермиона узнала её почти сразу. Она так часто находилась там раньше, что могла назвать количество деревьев около дома.       Больше года назад пожиратели смогли обнаружить одно из убежищ и сожгли всё дотла. В тот день впервые пошёл снег, как сегодня.       Она с ужасом отпрянула, едва не опрокинув стул. В горле запершило, Гермиона резко выдохнула и отдёрнула палочку.       Она ещё не успела прийти в себя, как услышала:       — Не понравилось?       Он не спал. Малфой смотрел, впившись своим мертвенно-белым лицом в её. Его острые черты лица обострились ещё больше — он похудел.       Его рука резко дёрнулась к её горлу так быстро, что Грейнджер не успела предотвратить это сразу. Она моментально вскинула палочку и прижала её кончик к кадыку Малфоя.       Они замерли.       — Убей меня, ну же, — подначивал он хриплым голосом, удерживая ладонь на шее Гермионы, но не сжимая: у него не было сил. Она чувствовала, как быстро билось сердце под кожей, прямо под его рукой.       — Я свяжу тебя, если попробуешь сделать это снова, — выплюнула Гермиона и грубо убрала его ладонь свободной от палочки рукой.       — Зачем тебе моя жизнь?       — Мне? — коротко и безжизненно усмехнулась Гермиона. — Мне ни к чему. Надеюсь, ты жалеешь о том, что так далеко зашёл.       Его пальцы сжались в кулак, а потом разжались. Гермиона встала и отвернулась, но услышала, как он сухо усмехнулся.

***

      Боль была повсюду и не прекращалась, даже если Драко лежал неподвижно, практически не дыша. Иногда она накатывала внезапно, будто волна, а в другие моменты просто тлела где-то под кожей.       Всё это время он молчал. Говорить — значило признать, что он нуждался в чём-то, а зависеть от кого-то, тем более от неё, было хуже, чем сама боль или даже смерть.       Драко не знал, где находилась Грейнджер после того, как они впервые заговорили друг с другом. Наверное, наверху, но он не слышал её шаги уже несколько часов. Этим вечером она даже не спустилась — и это, странным образом, было облегчением.       Драко слышал только своё дыхание, и этот звук раздражал — являлся свидетельством того, что он всё ещё жив.       Малфой постарался перевернуться на бок, но шов болезненно натянулся. Тогда Драко показалось, что проще просто перестать дышать. Каждое движение требовало усилия, а это каждое чёртово усилие заканчивалось болью.       Сколько он находился в этом месте? Неделю? Месяц? Время расползлось и превратилось в бесконечную серую полосу из бреда и боли.       Он выдохнул, обессиленно закрыл глаза и подумал, что, может, если уснёт сейчас, то не проснётся.       А если и проснётся — пусть хоть без этого бесконечного, унизительного ощущения, что он жил только потому, что Грейнджер ему позволила.       Тело горело. Плечи ломило. Рёбра пульсировали под бинтами.       Боль шла по кругу: от шеи вниз, к плечам, рёбрам, а потом обратно, иногда она стихала, почти исчезала, но стоило вдохнуть чуть глубже, чем до этого, и боль возвращалась.       Война была повсюду. Вряд ли Грейнджер спасла его из собственного милосердия, которого, конечно, у неё было навалом. У Драко невольно дёрнулся уголок губ — вспомнил про «ГАВНЭ».       Он стал надеяться, что, может, если просто не встанет утром, всё закончится само.       Грейнджер, наверное, даже не удивится, и жизнь снова пойдёт по кругу — её жизнь. Без него.       Война обесценила для Драко всё, даже жизнь. Особенно жизнь других.       Справа от него скрипнула половица, будто кто-то наступил на неё.       Затем — ещё одна, но уже на лестнице.       Драко медленно повернул голову в сторону, но никого не было.       Политики пахли вином и бумагой, их война заканчивалась с закрытием дверей совещаний, а Грейнджер — зельями, спиртом и вела войну постоянно.       Этот запах щекотал ноздри даже когда её не было в комнате.

***

      Командир Драко был мясистым мужчиной без шеи, которую скрывали многочисленные подбородки.       Он никогда не сражался, но любил говорить о войне и размахивать руками, выделяя в своей речи слова «честь» и «верность». Командир, раскачиваясь от тяжести собственного тела, рассказывал о долге тем, кто уже знал, что такое смерть.       Он не дрался — зачем, если за него дерутся другие? Его оружием был приказ, фронтом — карта, а окопом — кабинет, где пахло дорогим бренди. На стенах висели грамоты и портреты, лица на которых были одинаковыми: сытыми, спокойными и уверенными, что смерть случается только где-то далеко, за закрытой дверью.       Драко быстро уяснил принцип войны. Он хорошо помнил, как тело друга стало просто телом. В тот день командир произнёс: «Мы почитаем погибших», — и он подумал, что никогда не видел похорон, только цифры в отчётах.       Малфой уже давно не боролся за чистокровность. Он выгрызал зубами собственную жизнь, то же самое делали и другие солдаты, пока Волан-Де-Морт и другие приближённые предпочитали плотно отобедать. У них тоже была война, только за столом — с бокалами вина и соусом, покрывающим стейк.       Драко действовал по инерции, словно кто-то когда-то запустил механизм, и теперь он просто крутился.       И вот механизм вышел из строя.       Нужно было бежать.