Глава 3 «Утренняя неожиданность»

Глава 3 «Утренняя неожиданность»

      Прошло уже три недели с тех пор, как Александр оказался под опекой графа Бенкендорфа. Успехов в «перевоспитании» пока было мало. Точные науки и военное дело не вызывали у Пушкина особого энтузиазма. Он не видел смысла в бесконечных упражнениях по математике и зубрёжке военной стратегии, а лекции по артиллерии вызывали у него лишь подавленные зевки. Однако под бдительным надзором Бенкендорфа и приглашённых преподавателей приходилось, скрипя зубами, слушать и пытаться вникнуть — иначе граф мог распорядиться о дополнительных занятиях, а они, в отличие от лицейских, были гораздо суровее.       Больше всего Пушкину не хватало друзей. Нет, конечно, слуги в доме Бенкендорфа уже привыкли к его присутствию, но они не заменяли ему товарищей. Красть булки на кухне, пока повариха отвернулась, конечно, было интересным занятием, но с Пущиным это было бы куда веселее. А дуэль... Разве что самого графа можно было вызвать — но личных уроков фехтования и верховой езды у того и так было предостаточно. Однако это не значило, что Пушкин был образцовым подопечным. Как только представилась возможность, он принялся исследовать дом — не без последствий. Однажды он нашёл в кабинете графа старинную шпагу и, размахивая ей по помещению, случайно задел тяжёлую чернильницу, после чего пришлось срочно приводить в порядок весь письменный стол, пока хозяин не заметил. В другой раз он наткнулся на запертый сундук в библиотеке и целый вечер пытался подобрать к нему ключ, но безуспешно.       Слуги в доме вскоре стали опасаться его выходок. То на лестнице внезапно разливался мыльный раствор (по случайному стечению обстоятельств, разумеется), то кто-то незаметно подкладывал опавшие с деревьев листья в сапоги Бенкендорфа. На кухне периодически исчезали яблоки, а однажды повариха обнаружила в кастрюле с супом перо — клятвенно уверяя, что его там не было, когда она ставила кастрюлю на огонь.       Но несмотря на все попытки добавить в жизнь дома хоть немного веселья, Пушкин всё равно чувствовал себя чужим. Почти всё свободное время он проводил либо за повторением уроков, либо помогая с разбором архивов, а под вечер Бенкендорф иногда вызывал его к себе в кабинет, задавая наводящие вопросы о друзьях и знакомых. Эти разговоры особенно раздражали юношу — он чувствовал себя пленником, хоть и в роскошной клетке. Каждый вечер, глядя в окно на тёмное небо, Александр думал, сколько ещё продлится этот заточённый быт и сможет ли он когда-нибудь снова испытать ту свободу, что была у него в лицее.       Утро начиналось как обычно. Сегодня был его выходной, и Пушкин мог позволить себе понежиться в постели дольше обычного. Сквозь тяжёлые шторы пробивался мягкий свет, окрашивая комнату в тёплые оттенки. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками утренней суеты где-то внизу, на кухне. Но что-то было не так.       Александр медленно открыл глаза, ощущая странное, неясное беспокойство. В голове ещё клубился полусон, мысли путались, словно недописанные строки. Он пошевелился, собираясь отбросить одеяло, но вдруг почувствовал, что тело ведёт себя необычно. Где-то внизу, ниже пояса, появилась странная напряжённость, не похожая ни на что, что он испытывал раньше. Он попытался перевернуться на бок, но это движение лишь усилило ощущение — что-то внутри будто ожило, напряглось, откликнулось на малейшее движение. Это было неожиданно, почти пугающе. «Что за дьявольщина?» — пронеслось в его голове.       Пушкин замер, внезапно осознав, что дыхание стало чуть прерывистым, а сердце будто замедлило свой ход, отзываясь на это новое, необъяснимое ощущение. Он приподнял сорочку и, к своему немалому изумлению, увидел, что его член встал, это было с ним впервые. Щёки вспыхнули жаром. Его лицо исказилось от смущения и непонимания. Что это? Болезнь? Проклятие? Чувство растерянности усилилось, а вместе с ним и непроизвольное желание разобраться в происходящем.       Он осторожно прикоснулся к нему. Сначала ему было немного страшно, это было что-то новое, одновременно приятное и пугающее. Инстинктивно он обхватил орган рукой, Саша не знал, что делает, но эти ощущения ему определённо нравились. Пушкин понимал, что совершает что-то запрещённое, такое чувство он испытывал последний раз в лицее, когда они с Ваней варили гоголь-моголь, а потом Пилецкий поймал их в опьянённом состоянии. Юноша продолжил гладить свой член, но тут дверь резко распахнулась, и высокий, статный силуэт графа Бенкендорфа заполнил дверной проём. — Александр, уже пора вставать… — его голос был глубоким, почти бархатистым, но в то же время исполненным той холодной строгости, которая заставляла даже взрослых мужчин подтягиваться и внимательно слушать.       Пушкин вздрогнул, его сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось. Он судорожно дёрнул сорочку вниз, пытаясь прикрыться, но его дрожащие руки только сильнее запутались в ткани. Он чувствовал, как жар бросился в лицо, а горло сжалось так, что проглотить даже слюну казалось невозможным. — Г-господин граф… — голос его сорвался, он не знал, что сказать.       Поняв, что просто так ему не скрыться, он резко натянул на себя одеяло и только тогда осмелился поднять взгляд на Бенкендорфа. Граф стоял с каменным выражением лица, но в его глазах читалась странная смесь неодобрения и… чего-то ещё. — Вы разве не знаете, что онанизм греховен? — холодно, но без лишней жестокости произнёс Бенкендорф.       Это слово, жёсткое и неприятное, будто ударило Пушкина по лицу. — Онанизм? — переспросил он, чувствуя, как от стыда у него начал дрожать голос — Да, рукоблудие, молодой человек. Запретное и постыдное занятие. — Бенкендорф шагнул ближе, убирая за спину руки. — Я ожидал подобного… но надеялся, что вас это не коснётся так скоро.       Пушкин судорожно покачал головой, вцепившись пальцами в одеяло. — Простите… Я… Я не знаю, что со мной произошло… Я… Я болен? — выдавил он, не находя в себе сил даже нормально сформулировать мысль.       Внутри него всё смешалось — стыд, испуг, странное непонятное ощущение в теле, которое никуда не исчезало. Казалось, что всё это было кошмаром, из которого он вот-вот проснётся. Но Бенкендорф, к его удивлению, не накричал, не нахмурился ещё больше. Граф внимательно смотрел на него, и на лице его читалось осознание происходящего. — Видимо, нам предстоит разговор, которого я надеялся избежать, — он тяжело вздохнул и кивнул. — Слушайте меня внимательно, Александр. Вы не больны. Это совершенно нормальное явление, происходящее с каждым юношей приблизительно в вашем возрасте.       Пушкин моргнул, пытаясь осознать сказанное. — Значит… Это… Это не проклятье?       Бенкендорф едва заметно усмехнулся. — Нет, это не проклятье. Это взросление.       Пушкин сглотнул, всё ещё не понимая, как ему реагировать. — Но что мне… Как мне… — он сдавленно выдохнул, бросив взгляд вниз на себя, где сквозь сорочку всё ещё отчётливо выделялся бугорок.       Бенкендорф тоже взглянул туда, затем сделал шаг назад. — Подождите здесь. Я сейчас вернусь.       Граф задержался в дверях дольше, чем следовало. Он смотрел на Пушкина, не мальчика, но и ещё не мужчину, и в груди у него поднималось странное чувство — смесь раздражения, ответственности и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. У него не было детей. Никогда не было, и, скорее всего, уже не будет. Государственная служба, война, интриги двора — всё это вытеснило из его жизни возможность создать семью. Но сейчас, глядя на Пушкина, он вдруг подумал, что, возможно, сын его возраста выглядел бы так же. Хотя нет, его сын был бы более покладистым, более дисциплинированным, а не этим вихрем хаоса, что будто бы сам черт послал ему в наказание. Бенкендорф вздохнул и покачал головой, прогоняя эти мысли.       Обычно родители приставляли к сыновьям какую-нибудь девку, чтобы они не предавались рукоблудию, но граф не хотел опускаться до таких методов. Мужчина спустился вниз, натянул перчатки и вышел во двор. Воздух был свежий, колючий. Ноябрьский снег уже укрыл землю, и в этом Бенкендорф увидел неожиданную удачу. Он присел, взял в руки горсть снега, завернул его в плотную ткань и крепко затянул края. Получился импровизированный холодный компресс. Он вернулся в дом, быстрыми шагами поднялся по лестнице и вошёл в комнату Пушкина.       Юноша всё ещё сидел на кровати, его глаза были полны растерянности, лицо пылало румянцем, а руки сжимали край одеяла, словно это был последний бастион его достоинства. Бенкендорф протянул ему холодный мешочек. — Приложите к проблемной зоне, должно помочь, — сказал он сухо, наблюдая, как Пушкин с сомнением принимает компресс.       Юноша молча кивнул, прижимая ткань к себе, и сразу вздрогнул от холода. — Как справитесь, одевайтесь и спускайтесь вниз, у нас с вами много дел, — продолжил граф, направляясь к двери.       Он уже взялся за ручку, но, помедлив, обернулся. — Помните, что такие моменты случаются. И пусть они не отвлекают вас от более важных дел, — Он вышел, оставив Пушкина одного.       Пушкин остался сидеть на кровати, сжимая в руках холодный мешочек и всё ещё ощущая на щеках пылающий румянец. Он не знал, что сильнее сковывало его — холод или стыд. Граф видел. Граф всё понял.       Саша стиснул зубы и зажмурился, проваливаясь в бездну неловкости. Он всегда был уверен в своём уме, в своём остроумии, в своём умении выкрутиться из любой ситуации. Но сейчас? Сейчас он чувствовал себя мальчишкой, застигнутым на месте преступления, беспомощным, смущённым до глубины души. Он невольно вспомнил, как ещё в лицее шутили с Пущиным, как смеялись над чопорностью наставников, как превращали любую лекцию о нравственности в повод для подначек. Тогда это казалось чем-то далеким, выдуманным, не касающимся их. А вот теперь… Теперь он сам стал героем подобной морали. Бенкендорф был строг, но не так суров, как мог бы. И всё же его слова звучали в ушах неприятно. "Вы взрослеете, не стоит смущаться…" "Пусть такие моменты не отвлекают вас от более важных дел".       Конечно, конечно! Бенкендорф не мог сказать иначе. Для него были важны только дисциплина и долг. Всё остальное — пустые слабости, ненужные, постыдные. "А что, если бы у него был сын?" — вдруг пришла мысль.       Бенкендорф, разумеется, надеялся бы видеть его куда более покладистым. Послушным. Честным перед собой и перед государством. Не таким, как Пушкин. Поэт усмехнулся, благодаря холоду эрекция спала, и Саша отбросил мешочек со снегом, который уже начал таять, в сторону.       Чувство неловкости ещё не отпустило, но в душе поднималось что-то другое — упрямство. Бенкендорф мог внушать ему сколько угодно, что жизнь — это долг, порядок и государственная служба. Он мог сажать его за точные науки, обучать военному делу, но он никогда не сможет убить в нём его настоящую природу. Он быстро оделся, пригладил волосы, заставил лицо принять обычное живое выражение и направился вниз, навстречу новому дню.