Глава 4 «К Пущину... Часть 1»

Глава 4 «К Пущину... Часть 1»

      Обеденный зал был освещён ровным светом свечей, расставленных вдоль длинного дубового стола. Мягкие языки пламени дрожали от малейшего движения воздуха, отбрасывая причудливые тени на стены, украшенные гобеленами. В воздухе витал густой аромат жареного мяса, пряных трав и свежего хлеба, смешиваясь с лёгким запахом воска. Сквозь высокие окна пробивался приглушённый свет заходящего солнца, окрашивая узоры на скатерти золотистыми отблесками. Граф Бенкендорф сидел во главе стола, методично нарезая бифштекс идеально ровными ломтиками. Напротив него, в глубокой задумчивости, сидел Александр Пушкин. Его тарелка почти не тронута — только вилкой он изредка поддевал кусочки овощного гарнира, словно потеряв к ним всякий интерес. — Господин Бенкендорф, — наконец заговорил Пушкин, осторожно подбирая слова. — Я уже больше месяца нахожусь у вас. Когда я смогу вернуться в лицей?       Граф отложил нож и посмотрел на юного поэта с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Александр, за то время, что мы живём вместе, вы уже успели натворить столько дел, что будете под моим попечением до совершеннолетия.       Пушкин тяжело вздохнул. Он знал, что его выходки порой выходили за рамки, но не считал, что заслужил такое наказание. — Я могу хотя бы увидеть друзей? Хотя бы на день приехать к ним. Ну, вы же можете это устроить.       Бенкендорф с видимым удовольствием откусил кусок мяса, тщательно прожевал и, отложив приборы, внимательно посмотрел на Пушкина. — Могу, но не буду. Скажите спасибо, что вам разрешено писать письма. Это уже великодушный жест.       Пушкин сжал губы и уставился в тарелку. Аппетит окончательно пропал. В комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием дров в камине да приглушённым стуком ножа о фарфоровую тарелку. — Завтра я уезжаю на пару дней, — вдруг сказал Бенкендорф, разрывая тишину. Пушкин резко поднял голову и встретился с ним взглядом. Граф снова взялся за приборы, как будто не сказал ничего важного. В голове Александра тут же завертелась мысль. Бенкендорфа не будет. Значит, это его шанс. Ему нужно попасть в Лицей. Он должен увидеть Пущина. Одних писем было мало.       Но прежде чем он успел сказать хоть слово, Бенкендорф, будто угадав его мысли, усмехнулся: — И не надейтесь ничего натворить, юноша. Я поручил прислуге присматривать за вами.       Пушкин поморщился, но быстро скрыл раздражение. Ему придётся быть хитрее.

***

      Коридор был пуст и тих. В глубине дома слышались шаги — слуги убирали после ужина, кто-то негромко переговаривался в соседней комнате. Пушкин стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как карета Бенкендорфа выезжает со двора особняка. Колёса с хрустом катились по заснеженной улице, кучер подгонял лошадей. Через мгновение экипаж свернул за угол и исчез среди петербургских улиц.       Пушкин усмехнулся. Теперь всё зависело только от него. За спиной послышался скрип тряпки по холсту. Он обернулся. Вдоль стены, осторожно протирая пыль с массивных картин в позолоченных рамах, двигалась молодая горничная — Катя, девушка лет двадцати, с румяными щеками и доверчивым взглядом. Она не отличалась особым умом, но была одной из немногих, кто относился к нему по-человечески. Иногда даже вдохновляла его на стихи. — Ах, Катенька… — протянул Пушкин с нарочито болезненным видом, делая шаг к ней.       Девушка вздрогнула и поспешно поклонилась. — Господин Пушкин? — Кажется, я заболел, — трагическим голосом произнёс он, прикладывая руку ко лбу. — Жар, слабость, лихорадка… Кто знает, может, это… чума?       Катя испуганно выронила тряпку. — Чума?! — А вдруг? — Пушкин сокрушённо вздохнул. — Я не хочу подвергать опасности всех вас. Лучше мне запереться в комнате и ни с кем не контактировать, пока не станет лучше. Прошу, не беспокойте меня.       Катя попятилась, прижав руки к груди. — Конечно, господин Пушкин! Конечно! Я скажу остальным, чтобы вас не тревожили. Только бы вы поправились…       Пушкин печально улыбнулся и направился в свою комнату, скрывая торжествующий блеск в глазах. Юноша поспешил в свою комнату. Времени было мало. Если кто-то решит его проведать, побеспокоившись о мнимой болезни, план рухнет. Он бросился к кровати, торопливо скомкал подушки, набил их под одеяло, придавая вид спящего человека. Сделал шаг назад, склонил голову набок, оценивая результат. — Сойдёт, — пробормотал он, чуть сощурив глаза.       Теперь — главное. Саша быстро натянул тёплый дорожный сюртук, застегнул его до самого подбородка, натянул сапоги, накинул шарф и перчатки. Подойдя к окну, он осторожно, без скрипа, отодвинул раму. Холодный воздух тут же ворвался в комнату, заставив его поёжиться. Он заглянул вниз. Высоко. Но снег за ночь намело щедро. Чуть левее от окна тянулся узкий карниз, покрытый тонким слоем снега. Осторожно, цепляясь за оконную раму, Пушкин выбрался наружу, балансируя, пока обе ноги не оказались на уступе. Сердце гулко билось в груди. Он медленно протянул руку назад и, дотянувшись до окна, аккуратно захлопнул его. Теперь, если кто-то заглянет в комнату, первое, что они увидят, — это фигура под одеялом. Дальше думать было некогда. Пушкин глубоко вздохнул, перекрестился и прыгнул. Ветер свистнул в ушах, и через мгновение он с глухим звуком погрузился в снег. Сугроб рассыпался вокруг, холод мгновенно пробрался под одежду, но он был жив. Пушкин быстро вскочил, стряхивая снег с плеч, пригнулся и осмотрелся. Было тихо. Никто не бежал, не кричал. Медлить было нельзя. Саша кое-как попытался присыпать снегом место падения, разглаживая его руками, чтобы не оставить следов. Морозный воздух щипал лицо, но он почти не замечал холода — азарт и предвкушение гнали его вперёд. Едва сдерживая смех от удавшегося побега, он быстрым шагом направился к конюшне. Теперь его ничто не остановит.

***

      В начале декабря воздух был уже холодным, острым, с лёгким запахом снега, свежо ощущавшимся в каждой поре. Небо затянулось свинцовыми тучами, и редкие снежинки медленно кружили в воздухе, оседая на голых ветвях деревьев. День подходил к концу, и крохотные сумерки начинали наползать на землю, словно туман, застилающий горизонт. Пушкин спешил по дороге, ощущая, как его лошадь ритмично перебирает копытами по заснеженной тропе. Снег был хрустким, подковы оставляли чёткие следы, а в воздухе стояла тишина, нарушаемая лишь ритмичным дыханием животного и редким посвистом ветра. В душе его шевелилось предчувствие свободы, и этот момент казался волнующим, наполненным скрытым смыслом, как будто он уже преодолел все преграды. Но на пути к Пущину оставалась ещё ограда заставы…       Сквозь вечерний холод Пушкин приблизился к заставе, где тени от деревьев ложились длинными полосами на снег. За оградой виднелась будка охранника. Он узнал это место сразу, хотя и не припоминал, чтобы когда-либо задерживался здесь надолго. В его сердце билось волнение, предвкушение того, что ещё немного — и он окажется в родном лицее.       Он спешился, чувствуя, как мороз пробирает сквозь одежду, оставляя лёгкую дрожь в теле. Лошадь фыркнула, ощутив смену ритма, и терпеливо стояла, пока Пушкин поправлял седло и гладил её по шее. В этот момент он поднял взгляд и увидел, как охранник лениво поднимает глаза, откладывая кружку с горячим напитком. — Здравствуйте, — сказал Пушкин, подходя к столу, на котором лежала книга для записей. — Мне нужно проехать через заставу. Дело срочное, послание из Петербурга, понимаете?.       Охранник посмотрел на него внимательно, оценивающе. Пушкин знал, что в его взгляде смешались сомнение и усталость. — Проезд возможен, но надо записаться, — наконец сказал он, подтягивая к себе журнал.       Пушкин скользнул взглядом по потрёпанным страницам. Он не собирался оставлять следы, и потому, не теряя спокойствия, извлёк из кармана несколько монет и небрежно положил их на стол. — Возможно, мы найдём более удобное решение? — произнёс он с лёгкой улыбкой.       Охранник медлил, словно оценивая, стоит ли ему рисковать. В конце концов, он взял монеты, вздохнул и махнул рукой: — Проезжай. Но учти: завтра до полудня будь здесь, если хочешь вернуться. — Да, буду как часы! Вы очень великодушны, господин! — с искренним восхищением ответил он.       С этими словами он повернулся и, не теряя времени, направился обратно к своей лошади. Он вновь вскочил в седло, поправил поводья, и, вдыхая свежий, холодный воздух, почувствовал, как он наполняет его грудь. Это было ощущение свободы, того, что всё возможно, и теперь его путь был ещё яснее.

***

      Пушкин подъезжал к лицею, скрываясь в тени вечерних сумерек. Его сердце билось быстрее от предвкушения встречи с Пущиным, но не менее остро он ощущал всю важность того, что предстояло сделать незаметно. Он знал: если его заметят, последствия могут быть серьёзными. Лишь несколько шагов отделяли его от конюшни, где он должен был спрятать лошадь, прежде чем направиться к другу.       Остановившись у скромной постройки, Пушкин быстро оглянулся, убедился, что рядом никого нет, и осторожно вывел лошадь на небольшую внутреннюю дорожку. Он помнил эту местность как свои пять пальцев: днём здесь часто гуляли лицеисты, но теперь, в предвечерней тишине, двор был пуст. Лошадь, почувствовав запах сена, неторопливо потянулась к конюшне. Пушкин вёл её за уздечку, стараясь не шуметь. Свет, пробивавшийся из окон, едва освещал дорогу, и тени, расползавшиеся по земле, словно укрывали его присутствие.       Когда они подошли к конюшне, он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В воздухе стоял запах свежего сена, царила привычная тишина. Здесь всегда можно было найти укрытие. Пушкин завёл лошадь в стойло, где уже была подкормка. Животное довольно фыркнуло и принялось есть. Он аккуратно закрепил уздечку, чтобы не звякнули металлические детали, и, убедившись, что всё в порядке, бесшумно вышел наружу. В это время лицеисты должны были собраться на вечернюю молитву, но до неё оставалось ещё около двадцати минут. Обычно это время они проводили во дворе, неспешно прогуливаясь и переговариваясь. Пушкин, двигаясь в тени, чувствовал, как напряжение охватывает всё его тело. Он знал: эта встреча была рискованной, но необходимой.       Наконец он заметил группу лицеистов, рассеянно беседующих между собой. Они шли по двору, не обращая внимания на окружающее. И вот, в самом конце, он увидел Пущина. Его рыжие кудри уже были в снегу — похоже, Данзас снова постарался. Пушкин не смог сдержать улыбки. Подняв с земли небольшой камень, он ловко подбросил его под ноги Пущину. Тот замер, резко обернулся, его взгляд метнулся по сторонам, выискивая виновника. Пушкин затаил дыхание. Их взгляды встретились. На лице Пущина отразилось мгновенное недоверие, затем удивление, и, наконец, радость. Он рванул вперёд, едва сдерживая себя, и, не произнеся ни слова, обнял Пушкина так крепко, что у того даже защемило рёбра. — Саша?.. Это правда ты? — Пущин прошептал, но в его голосе звучала не сдержанная радость. — Я скучал, — выдохнул он, чувствуя, как в глазах предательски жгли слёзы.       Пушкин сдержанно улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Но как ты здесь оказался? — спросил он, стараясь говорить тише.       Пущин чуть отстранился, всё ещё не веря в происходящее. — Угнал лошадь, подкупил охранника на заставе… Но завтра мне надо вернуться обратно, — тихо ответил Пушкин, нервно оглядываясь.       Пущин схватился за голову. — Ты в своём уме? А если бы тебя поймали? А что Бенкендорф!       Пушкин усмехнулся, склонив голову набок. — Он уехал на несколько дней, а слуги думают, что я при смерти. Сказал горничной, что у меня чума, — он тихо засмеялся.       Пущин уставился на него, ошарашенно качая головой. Затем резко взял его за руку, словно боялся, что Пушкин сейчас исчезнет. — Я знал, что мы скоро встретимся! — В его голосе звучала детская, искренняя радость. — Саша, когда ты вернёшься насовсем?       Пушкин задержал взгляд на лице друга. В его глазах мелькнула грусть, но он только покачал головой. — Не знаю, Вань… но безумно этого хочу, — тихо сказал он. — И, пожалуйста, не говори никому, что я здесь.       Пущин нахмурился. — А как же ребята? Они тоже скучают по тебе.       Пушкин сжал губы и опустил взгляд. — И я по ним… Но хочу провести это время только с тобой.       Пущин кивнул, быстро обдумывая что-то, затем решительно сказал: — Пока все на молитве, иди в мою комнату. Только, ради всего святого, не вляпайся ни во что по пути.       Пушкин прищурился, на его губах заиграла лукавая улыбка. — Думаешь, я могу успеть натворить бед за столь короткий момент? — Саша улыбался, а Пущин зажал губы и медленно начал кивать. — Ладно, ты прав. Буду осторожен.       Они переглянулись. Время поджимало. Пущин вздохнул, затем бросил быстрый взгляд на лицеистов, которые уже медленно направлялись ко входу в церковь. — Мне пора возвращаться. Иди через задний вход, встретимся в моей комнате, — сказал он, чуть понизив голос.       Пущин ещё раз оглянулся, кивнул ему напоследок и, не теряя больше ни секунды, быстрым шагом догнал группу лицеистов. Пушкин остался в тени, наблюдая, как друг растворяется среди остальных. В груди у него разлилось тепло, но времени предаваться эмоциям не было. Теперь ему предстояло главное — пробраться в здание незамеченным.

***

      Глубоко вдохнув морозный воздух, Пушкин быстрым шагом пересёк двор и юркнул в боковую дверь. Как он и надеялся, она оказалась незаперта. Ещё с лицейских времён он помнил, что замок на ней давно разболтался. Внутри пахло древесиной, воском и чем-то неуловимо знакомым — запахом юности. Сердце на мгновение болезненно сжалось от нахлынувших воспоминаний, но сейчас было не время для ностальгии.       Пушкин осторожно двинулся вперёд, держась ближе к стене. Первый этаж он преодолел без проблем: коридоры пустовали, лишь где-то вдалеке доносился приглушённый голос прислуги. На втором этаже всё прошло гладко, и теперь перед ним был третий. — Только, ради всего святого, не вляпайся ни во что по пути! — Еле слышно пробормотал Пушкин себе под нос, пародируя друга.       Но стоило ему сделать ещё шаг, как под ногой предательски скрипнула ступенька. Поэт замер, сжав зубы. Сердце громко застучало в груди. Он вслушался: неужели кто-то услышал? В коридоре было тихо. Пушкин осторожно переступил на другую ступеньку, обходя опасное место, и уже через несколько мгновений оказался на третьем этаже. Он облегчённо выдохнул, но тут же заметил два силуэта в дальнем конце коридора. Пилецкий и Малиновский.       Рефлексы сработали мгновенно — он метнулся в тень и прижался к стене. Мужчины неспешно шли вперёд и скрылись за дверью одной из аудиторий. Пушкин уже собирался воспользоваться моментом и продолжить путь, как вдруг услышал свою фамилию. — Как там дела у Пушкина? — голос Пилецкого прозвучал глухо, но отчётливо. — О, я получил вчера письмо от Бенкендорфа, — ответил Малиновский. — Граф результатом пока не доволен.       Пушкин сжал кулаки. «Результатом? Каким ещё результатом?» Он крадучись подошёл ближе, прячась в тени. Дверь в кабинет оставалась приоткрытой, и он мог слышать всё, что говорили мужчины. — Да, господин Пилецкий, а вы хотели сослать его лишь на месяц, — с лёгким упрёком заметил Малиновский. — Видимо, я ошибался. Юноша неисправим, — сухо отозвался Пилецкий. — Ну, как граф писал… — Малиновский сделал паузу, тяжело вздохнул. — Нужно ещё время.       Пушкин почувствовал, как у него похолодели ладони. Что задумал Бенкендорф? Он осторожно наклонился вперёд, чтобы расслышать больше, но в этот момент из-за двери донеслось шуршание бумаги, и он вздрогнул. В панике сделал неловкое движение, задевая плечом подсвечник, стоявший на выступе стены. Тот качнулся, затем с приглушённым звоном ударился о стену. В аудитории мгновенно воцарилась тишина. — Что это было? — резко спросил Пилецкий. — В коридоре кто-то есть, — спокойно, но твёрдо произнёс Малиновский.       Пушкин затаил дыхание. Шаги. Дверь со скрипом отворилась полностью.