Глава 8 «Больничные будни»

Глава 8 «Больничные будни»

      Зима в Петербурге пришла с яростью. Ветер выл в переулках, завывая, как дикий зверь, швырял колючие вихри снежной пыли на мостовые и гнал их вдоль набережных, где фонари мерцали сквозь ледяную пелену. Река под треском сковывалась льдом, и редкие прохожие, кутаясь в шинели, торопились скрыться в тепле.       Но даже в роскошном особняке Бенкендорфа, за тяжёлыми портьерами и резными дверьми, холод просачивался, как нежданный гость, пробираясь сквозь мраморные полы и заставляя пламя в камине вздрагивать от сквозняка.       Пушкин лежал в постели, укутанный в ворох одеял, но озноб не отпускал его. Лоб пылал, щеки горели лихорадочным румянцем, но пальцы оставались ледяными, будто озябли на набережной, ожидая экипажа. Горло саднило, каждый вдох отзывался режущей болью, словно он глотал битое стекло. Голова была тяжёлая, туманная, а в ушах гулко стучала кровь.       Скрипнула дверь. В комнату вошли двое. Первый — высокий, выправленный Бенкендорф — остановился у изголовья, скрестив руки на груди. Лицо его оставалось непроницаемым, но в голубых глазах теплилось что-то, похожее на беспокойство. Рядом с ним медленно шагал грузный пожилой врач в тёмном сюртуке. От него пахло лекарственными травами, терпкими настойками и морозом, принесённым с улицы. В руках он держал кожаный саквояж, потемневший от времени. Доктор окинул больного внимательным взглядом. — Выглядите, как человек, который был уверен, что простуда ему нипочем, — хмыкнул он, с лёгкой, но усталой насмешкой.       Пушкин с трудом приоткрыл глаза. Уголки губ дрогнули в слабой, ироничной улыбке. — Доктор… — голос его был хриплым, надломленным. — Вы меня недооцениваете… Я и смерть смог бы переубедить…       Фраза утонула в приступе кашля. Тело содрогнулось, дыхание перешло в сиплый хрип. Бенкендорф нахмурился. — Это тиф? — спросил он глухим голосом.       Доктор не ответил сразу. Он сел на край кровати и взял Пушкина за запястье, легко прижимая пальцы к его коже. Несколько секунд молчал, сосредоточенно считая удары. — Частый, но не критичный, — пробормотал он, затем склонился ближе, вглядываясь в мутные глаза поэта. — Откройте рот.       Пушкин нехотя подчинился. Доктор осмотрел горло, нахмурился и приложил ладонь ко лбу пациента. — Красное, воспалённое, — констатировал он, затем чуть склонился к Бенкендорфу. — Простуда. Запущенная, но не смертельная. Тифа нет, Александр Христофорович. Но если не лечить… воспаление лёгких вполне возможно.       Бенкендорф коротко кивнул. — Дышите глубже, молодой человек, — велел врач, наклоняясь к поэту.       Пушкин попытался, но тут же болезненно поморщился, когда врач надавил на грудь. — Неприятно, но терпимо, — заключил доктор. — Теперь повернитесь на бок.       Врач провёл ладонью по его спине, проверяя дыхание. Пушкин резко дёрнулся, словно его ударило током. Доктор нахмурился. — Что-то болит? — Вам это только сейчас стало очевидно? — прохрипел Саша, пытаясь сохранить остатки самообладания.       Врач проигнорировал его язвительный тон и медленно провёл рукой ещё раз. Пушкин зашипел от боли. — Погодите-ка…       Он откинул сорочку, и при свете солнца на спине поэта отчётливо были видны тёмные полосы. Глубокие, лилово-синие, они тянулись вдоль позвоночника, будто оставленные кнутом. Доктор взглянул на Бенкендорфа. — Господин граф, надеюсь, это не ваша работа?       Тот не дрогнул. — Воспитание, — холодно бросил он.       Пушкин слабо усмехнулся, лихорадочные искры мелькнули в его глазах. — Доктор… Вы бы видели его воспитательные методы, — прохрипел он. — Я теперь образец добродетели.       Доктор молча покачал головой, но спорить не стал. — Я выпишу мазь. Наносите дважды в день. Но больше никаких воспитательных методов. Организм уже ослаблен.       Бенкендорф лишь слегка приподнял бровь. — Бить больного — занятие не из продуктивных. — Редкое согласие с врачебным мнением, — буркнул доктор, застёгивая саквояж. — Давать ему тёплый липовый отвар, натирать грудь и держать в постели. Главное — пот. Пусть болезнь выходит. — Пот? Может, его в баню отправить? — нахмурился Бенкендорф.       Доктор скептически взглянул на него. — Баня — верное средство, но в таком состоянии рискованное. Хватит шерстяного пледа и горячего питья. Если жар поднимется или кашель усилится — немедленно за мной.       Он развернулся и вышел, оставив их вдвоём. Комната погрузилась в напряжённую тишину. Бенкендорф посмотрел на Пушкина. — Вот видите до чего довели ваши прогулки в лицей, Александр Сергеевич?

***

      День проходил в тягучем, мучительном полусне. Слуги приходили, поправляли одеяла, приносили тёплые отвары, но всё казалось нереальным, словно через толстое стекло. Иногда он слышал голос Бенкендорфа — сдержанный, резкий, но всё же присутствовавший рядом.       Наступил вечер. Комната была наполнена мягким золотистым светом свечей. За окнами разыгралась вьюга, ветер хлестал по стеклу, швыряя снежную пыль. Но внутри царила тишина — вязкая, густая, наполненная только приглушёнными звуками.       В спальню зашёл Александр Христофорович. Граф принёс новую порцию липового отвара. Горьковатый аромат заполнил комнату. Он кинул взгляд на Пушкина и направился к столику, на котором стояли несколько пузырьков с мазями, чистая ткань и небольшой тазик с холодной водой. Сначала Бенкендорф взял мазь, которой врач велел натирать грудь поэта. Мужчина снял пробку, и воздух наполнился терпким, густым ароматом трав и чего-то резкого, почти горького. Он повертел флакон в руках, затем взял немного содержимого на ладонь и растёр между пальцами, разогревая. — Снимите рубашку, Александр, нужно растереть грудь, — бросил он, подходя к кровати.       Пушкин, несмотря на слабость, ухмыльнулся: — Мне было бы приятнее, если бы этим занялась Катерина…       Бенкендорф поднял на него холодный взгляд. — Мне было бы тоже, но Катерине срочно пришлось уехать из Петербурга. — Что-то случилось? — хрипло отозвался Пушкин, лениво снимая рубашку. — Это не ваше дело.       Саша лежал с обнаженной грудью на спине. Бенкендорф подошёл и едва его пальцы коснулись кожи поэта, как мальчик вздрогнул. — У вас что, ледяные руки?! — Терпите, — сухо ответил Бенкендорф, не обращая внимания на его протесты.       Пушкин застонал, когда прохладная мазь растеклась по его разгорячённой груди. Граф работал уверенно, с привычной точностью, втирая средство круговыми движениями, не задерживаясь дольше, чем нужно. Запах целебных трав смешивался с ароматом воска и липового отвара, создавая странную, успокаивающую смесь. Поэт прикрыл глаза. — Никогда не думал, что доживу до момента, когда сам граф Бенкендорф будет меня выхаживать… — И я не думал, что доживу до момента, когда вы окажетесь достаточно смирным, чтобы позволить это делать, — парировал мужчина. — О, господин Бенкендорф, вы раните меня… почти так же, как ваши «воспитательные методы».       Бенкендорф не ответил. Когда он закончил, Пушкин ожидал, что граф просто уберёт флакон и покинет комнату. Но тот лишь вытер руки и спокойно произнёс: — Повернитесь.       Пушкин приоткрыл один глаз, подозрительно прищурился. — Что, простите? — Нужно обработать раны на спине.       Поэт тихо застонал, он тяжело вздохнул, затем нехотя перевернулся на живот. Мужчина взял другой флакон, который был предназначен для израненной спины поэта. Бенкендорф задержал взгляд на свежих полосах. Он медленно склонился над ним, вылил мазь на ладонь и мягко провёл пальцами по коже. Пушкин вздрогнул. — Слишком сильно? — Скорее слишком холодно.       Граф ничего не ответил, продолжая работать. Движения его были чёткими, почти деликатными. Он не жалел силы, но и не причинял лишней боли. Поэт тихо выдохнул, почувствовав, как мазь разливается по коже теплом, как жжение немного утихает. — Должен признать, — промолвил он, — если вы решите оставить государственную службу, у вас есть все шансы стать прекрасной сиделкой. — Я не в настроении шутить. — Но я в настроении страдать, а страдания требуют сопровождающего юмора.       Бенкендорф надавил на одну из ран чуть сильнее, давая понять, что шутить он не намерен и поэт вскрикнул. — Я вас понял, Александр Христофорович... — сквозь зубы произнёс поэт, позволяя графу доделать свою работу.       В воздухе витал слабый запах мази, трав и горячего липового отвара. Свет свечей дрожал от сквозняка, бросая зыбкие тени на резные панели стен. Бенкендорф молча подошёл к столику, взял чистую ткань, окунул её в холодную воду и аккуратно отжал. Затем подошёл к Саше и осторожно положил влажную тряпочку на его лоб. Поэт вздохнул и закрыл глаза, позволяя прохладе на миг облегчить мучительный жар. Бенкендорф передвинул стул ближе к кровати, взял отвар, который принёс и сел рядом. — Расскажете про свой ночной кошмар? — он протянул поэту чашку с лекарством.       Голос графа был низким, спокойным, но в нём слышалась настойчивость. Пушкин усмехнулся, принимая горячую ёмкость в руки. — Я что, на исповеди? Ваш дом не очень похож на церковь. — Не дерзите, Пушкин, — голос Бенкендорфа остался ровным, но в нём прозвучала твёрдость. — Мне важно знать, что вас так беспокоит.       Поэт промолчал, глядя в потолок, словно пытался разобрать узор трещин на лепнине. Несколько секунд он взвешивал слова, решая, стоит ли рассказывать всё. — Я… был в Петербурге, — наконец произнёс он. — Но город был... странным. Как будто плохой художник зажал карандаш между пальцев ног и сотворил вот такой шедевр. — Что именно было странным? — спокойно спросил Бенкендорф. — Всё. Улицы длиннее, чем должны быть, дома — выше, чем я их помню. Фонари бросали слишком много теней, и мне казалось, что в этих тенях кто-то скрывается.       Бенкендорф не сводил с него взгляда. — А потом? — А потом всё стало рушиться, я шёл не по дороге, а по своим стихам из которых текла кровь. — голос Пушкина слегка дрогнул. — Меня выгнали из лицея, Пущин прошёл мимо и не узнал меня. Я кричал ему, но он не слышал… а потом были похороны.       Граф чуть склонил голову набок. — И кого вы успели похоронить? — Себя.       Бенкендорф чуть приподнял бровь, но промолчал. — Но потом я проснулся. Только… я не проснулся. — Пушкин нахмурился, словно пытаясь восстановить детали сна. — Во сне мне казалось, что я проснулся, но это было ложное пробуждение. Я ходил, говорил, но всё вокруг было… неправдой. — Он замолчал, прикусив губу. Затем сделал несколько глотков липового отвара и поморщился. — А потом приехал Ваня.       Голос его стал мягче. Бенкендорф скрестил руки, внимательно наблюдая за юношей. — Нам было… хорошо вместе, — продолжил он. — Мы сбежали в город ночью, посетили... одно заведение, выпили.       Он замешкался. Граф не отвёл взгляда. — Что потом? — Потом Ваня предложил покататься на коньках. Мы отправились к реке. — Пушкин замолчал, глядя в потолок. Глаза его потемнели. — Всё было хорошо, пока он не провалился под воду. — тон его изменился. — Я был напуган, пытался помочь… но он всё равно погиб. — Саша прикрыл глаза. — И я ничего не мог сделать.       Бенкендорф видел как его подопечный сдерживает слёзы. Граф убрал ткань со лба, которая уже не давала никакого эффекта. — Это был просто кошмар, который остался ночью. — он взял поэта за руку. — Всё хорошо. Никто не умер.       Но Пушкин, кажется, уже не слышал его. Губы его чуть дрожали, дыхание стало неглубоким и прерывистым, будто он вновь погружался в ту страшную ночь. В глазах плескался страх, но взгляд его был направлен не на Бенкендорфа, а куда-то сквозь него — в тёмные воды Невы, в треснувший лёд, в собственное бессилие. Чем дольше длилось молчание, тем глубже он тонул в этом состоянии. — Я видел, как он умирал… — едва слышно прошептал он. — Лёд трещал у меня под ногами. Я протянул руку… но не успел. Я вытащил его уже мёртвым…       Его пальцы судорожно вцепились в ладонь Бенкендорфа, холодные, как лёд, и сжались с неожиданной силой, как будто он всё ещё пытался ухватить Пущина за руку, удержать его на грани между жизнью и смертью. — Я не мог его спасти…       Голос был пустым, отрешённым, словно поэт уже не находился в этой комнате, а стоял там, на той злополучной замёрзшей реке, вновь проживая ту самую ночь. Бенкендорф нахмурился. Он видел подобное прежде — солдаты, пережившие бой, иногда застревали в тех минутах ужаса, будто время для них остановилось. Оцепенение, в котором они погружались в свой кошмар, нужно было разорвать, пока оно не затянуло их окончательно. Граф подался вперёд, положил руку на его плечо, чуть встряхнул. — Александр.       Но Пушкин не ответил. Глаза оставались прикрытыми, дыхание сбивалось. Бенкендорф сжал его плечо сильнее. — Александр!       Поэт резко вздрогнул, словно вынырнул из ледяной воды, дёрнулся, моргнул, взгляд его наконец сфокусировался. Несколько секунд он молчал, хаотично переводя дыхание, а затем вдруг тихо рассмеялся — нервно, натянуто, так, словно сам не понимал, смеётся он или всё ещё задыхается от пережитого. — Вы всё ещё здесь… — Разумеется. — Голос Бенкендорфа звучал твёрдо, спокойно, но в нём скользнуло неуловимое тепло.       Пушкин устало прикрыл глаза, но не отпускал руку графа, словно боялся снова провалиться в тот сон. — А вдруг это тоже сон?       Бенкендорф выдержал короткую паузу, затем спокойно ответил: — Пора научиться отличать сны от реальности.       Пушкин глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из пальцев, как дрожь в груди уступает место усталости. Александр Христофорович посмотрел на него, затем снова приложил ладонь ко лбу поэта. — Уже не такой горячий. Это хорошо. Через пару дней поправитесь.       Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, наблюдая за ним с привычной непроницаемостью. — Думаю, за эти дни вы скучали без наших занятий?       Пушкин слабо усмехнулся, не открывая глаз. — Да, мечтаю снова изучать военное дело с вами, господин Бенкендорф! — В изучении вам составит компанию ещё один молодой человек. — И кто же он? — Пушкин удивлённо посмотрел на графа, не представляя кого может притащить граф на их уроки. — Ну что вы, Александр, вы же будущий писатель. — Бенкендорф чуть склонил голову набок, уголки его губ едва заметно дрогнули. — Разве автор не должен всегда оставлять интригу, чтобы завлечь читателя? — То есть не скажете? — Отдыхайте, Александр. Пусть в этот раз вам приснится хороший сон. — проигнорировав вопрос, сказал граф.       Бенкендорф поднялся, взял пустую чашку из рук мальчика и поставил её на стол, затем наклонился и задул свечи. Пламя дрогнуло, на мгновение осветив графа тёплым проблеском, а затем исчезло, оставляя после себя лишь слабый след дыма. Комната погрузилась в полумрак.       Граф задержался на секунду, приглушённо шагнул ближе к кровати и, почти незаметным движением, поправил сползшее одеяло, затем, не говоря ни слова, направился к двери.       Пушкин прислушивался к его удаляющимся шагам. Где-то в глубине дома скрипнули половицы, затем хлопнула дальняя дверь, и тишина вновь заполнила пространство. Но Саша ещё долго не мог уснуть. Мысли медленно плутали в голове, перескакивая от сна к реальности. Кто же составит ему компанию на занятиях с Бенкендорфом? Что за человек? Зачем граф вообще решил привлечь ещё кого-то? Он вздохнул и повернулся на бок, чувствуя, как усталость постепенно смывает тревогу. Пушкин закрыл глаза, позволяя сну снова забрать его. На этот раз он надеялся увидеть что-то иное, кроме ледяной воды и тёмных глаз друга, уходящего в бездну.