Глава 7 «Пожалуйста, не умирай»

Глава 7 «Пожалуйста, не умирай»

      Небо над ним было тяжёлым, свинцовым, будто старый пресс, готовый раздавить землю. Воздух густой, вязкий, заполнял лёгкие, не давая вдохнуть. Петербург вытянулся перед ним бесконечными улицами, но был каким-то неправильным: дома казались выше, чем должны, переулки извивались, как живые. Лампы на фасадах отбрасывали тени, которые двигались сами по себе, не подчиняясь свету. Дорога трескалась на мелкие кусочки. Пушкин шагнул вперёд — и его нога погрузилась в снег. Но снег был тёплым. Он опустил взгляд. Под ногами расстилались сотни разорванных листов бумаги. Его рукописи, письма, стихи, рисунок Пущина. Чернила на них были размыты. Шаг. Листы зашуршали, как старый пергамент. Они рвались, и из разрывов медленно вытекала густая, чёрная жидкость.

Чернила?

Кровь?

— Ты понимаешь, что мог подхватить?       Он поднял голову. Перед ним был трактир. Тот самый, который он посетил утром. На пороге стояла девушка в длинном плаще. Её лицо терялось в тени капюшона. — Ты понимаешь, что мог подхватить? — Повторила она, и её голос звучал так, будто кто-то проводил ногтями по стеклу.       Пушкин попытался заговорить, но губы склеились, язык прилип к нёбу. Голос исчез. Женщина сделала шаг вперёд. Трактир за её спиной содрогнулся, стены сложились внутрь, как карточный домик. Всё исчезло, оставив после себя пустоту. Он оглянулся — Петербурга больше не было. Только узкая дорога, уходящая во мрак.

Шаги.

Чужие.

      Пушкин обернулся и увидел перед собой длинный коридор. Ровные стены, лампы, аккуратные двери. Дом Бенкендорфа. Воздух пропах воском и старой бумагой. Где-то впереди была его комната, но он не мог понять какую дверь нужно открыть, их было слишком много. Шаги за спиной. Он замер. Оглянулся. Бенкендорф. Стоял в конце коридора, неподвижный, холодный, как статуя. — Вы будете находиться здесь до совершеннолетия, — произнёс он.       Голос прозвучал, как удар кнута. Пушкин сделал шаг назад. Двери коридора начали открываться и захлопываться одна за другой.

Раз.

Два.

Три.

Шаг назад.

      Пол под ногами становился мягким, как вата, ноги тонули в зыбком, липком полу. — Ваня! — вырвалось у него.       Тишина. Из-за плеча Бенкендорфа кто-то вышел. Пущин. Он прошёл мимо, даже не взглянув на друга. Как будто не видел его. Как будто не знал его. — Ваня!       Пушкин рванулся вперёд, но ноги застряли, будто он стоял в болоте. Пущин не обернулся. Он открыл дверь в конце коридора и шагнул в неё. Дверь захлопнулась. — Ты забываешь меня?! — Закричал Пушкин, но голос лишь отозвался эхом.       Коридор начал меняться. Пол ушёл из-под ног. Он падал. Когда он открыл глаза, он был уже в другом месте. Во дворе лицея. Но лицей был пуст. Ветер носил обрывки бумаги, хлопал ставнями. Где-то вдали, на крыльце, раздался голос Пилецкого: — Юноша неисправим. Ему не место среди нас.       Пушкин обернулся. Пилецкий стоял с каменным лицом, сжимая в руках тетрадь с его стихами. За его спиной Малиновский пристально смотрел на Пушкина. — Вычеркнуть. — Что? — Вычеркнуть его из списков. Лицея для него больше нет. — Нет!       Но они его не слышали. Он бросился к дверям. Они захлопнулись перед его лицом. Звук запираемого замка пронзил воздух. Пушкин заколотил в дверь кулаками. — Вы не можете! — Вычеркнуть.       Он оглянулся. Пустой двор. Лицейские друзья уходили вдаль. Пущина среди них не было. Пущин ушёл. Все ушли. Похороны. Тишина. Холод. Под ногами скрипел снег. Впереди — чёрный гроб. Люди в чёрном молчали. Катерина стояла с платком в руках. Пушкин попытался подойти ближе. Она подняла на него взгляд. Её глаза были пустыми. — Вы не должны быть здесь, — испуганно сказала она.       Она отвернулась. Пушкин обернулся к толпе, но никто на него не смотрел. Они молчали, стояли, как восковые фигуры. Ветер разметал снег, открывая каменную плиту. На ней было выбито: "Здесь покоится Александр Сергеевич Пушкин". Он моргнул. — Нет.       Но буквы не исчезли. — Нет! Я жив!       Катенька закрыла лицо руками. Толпа рассеялась. Остался только он. Один. Земля под ногами дрогнула. Плита провалилась в темноту, затягивая его за собой.

Он падал.

Падал.

Много раз.

      Чёрные клочья воздуха разрывались вокруг, как бумага. Летит в пропасть. Совершенно один.       Глаза распахнулись. Потолок. Тишина. Пушкин вскочил с кровати, сердце колотилось, как у загнанного зверя. Горло пересохло, дыхание было сбивчивым. Он не сразу понял, где находится. Луна заливала комнату холодным серебряным светом, отбрасывая длинные тени на стены. На столе стоял графин, и свет скользил по его гладкому стеклу, отражаясь в воде, которая казалась неподвижной, как застывшее время. Пушкин потянулся к нему, схватил стакан и налил себе воды. Стекло задрожало в руке. Он поднёс его к губам и сделал жадный глоток.       Тук!       Он вздрогнул, замер, всё ещё держа стакан. Пушкин медленно обернулся к окну. На стекле остался мокрый след. Брови его слегка нахмурились. Секунду назад стекло было чистым. Но теперь на нём растекался снежный круг, оставляя за собой узоры, похожие на ледяные прожилки. Снежок. Стук повторился. Он подошёл к окну. Пальцы чуть дрожали, когда он потянул створку на себя. Морозный воздух тут же ворвался в комнату, опалил лицо, проник за воротник сорочки. Где-то вдалеке заунывно завыл ветер, тонкий и протяжный, как голос забытого призрака. Внизу, на улице, стоял Пущин. Живой. Настоящий. Улыбающийся. — Ваня? — Голос его сорвался на шёпот, как будто он боялся, что если скажет громче, друг исчезнет.       Но Пущин не исчез. Наоборот, он весело ухмыльнулся, засунул руки в карманы и слегка покачался на пятках. — Пришёл к тебе с ответным визитом! — Негромко, но с явным озорством сказал он. — Собирайся, идём!       Пушкин всё ещё не верил. — Это ты? Настоящий? — Конечно, я! Или ты думал, что я привидение?       Пушкин шумно выдохнул, слабо усмехнулся. — Подожди, десять минут — и я у тебя.       Ваня отвесил театральный поклон. — Жду, мой господин.       Пушкин метнулся к стулу, лихорадочно хватая одежду. Сашу не волновало как и насколько приехал Пущин, главное, что он был здесь. Его руки всё ещё дрожали — от холода или от чего-то ещё, он не знал. Рубашка. Жилет. Сюртучные полы захлёстывались за ноги, пуговицы застёгивались неловко, не сразу. Мороз уже пробрался в комнату, заставляя быстрее натягивать перчатки. За день подморозило и прыгать опять в окно было бы безумием. Саша подошёл к двери и осторожно потянул её на себя. Коридор утопал в темноте. Тишина. Словно весь дом затаился. Он ступил вперёд, пригибаясь, как вор, пробирающийся по чужому жилищу. Каждый шаг был выверен, лёгок, почти невесом. Лестница. Он знал, какие ступени могут скрипнуть, и обходил их. Но впереди свет. Бенкендорф. Его кабинет. Пушкин остановился, затаив дыхание. Свет от лампы мягко золотил края дверного проёма. Тихо, медленно он прокрался ближе и заглянул внутрь. Граф сидел за столом, изучая бумаги. Лицо его было сосредоточенным, взгляд впился в страницы. Лампа отбрасывала на его лицо глубокие тени, подчёркивая резкие черты. Он даже не заметил, как мимо, как тень, проскользнул его подопечный.       Пушкин быстро добрался до входной двери и скользнул в морозную ночь. Холод ударил по лицу, как пощёчина. Воздух был таким острым, что казалось, им можно порезаться. Снег скрипел под сапогами, морозный ветер пробирался под одежду, жалил пальцы, колол щеки. Где-то вдалеке слышался лай собаки, а застывший город казался таким тихим, что можно было услышать собственное дыхание. За углом ждал Пущин. Как только Пушкин свернул, Ваня шагнул вперёд и с размаху обнял его, крепко прижимая к себе. — Я не могу поверить, что ты здесь!       Они пошатнулись и рухнули в сугроб. Пушкин закашлялся от смеха. — Ваня, к чёрту твои визиты, ты меня снегом закидал!       Смех вырвался так неожиданно, что Пушкин даже не понял, смеётся ли он от радости, что видит друга, или от того, что весь его ужасный кошмар растаял в этом сугробе. — Тише! — Пущин зажал ему рот перчаткой, сам давясь смехом. — А то сейчас твой Бенкендорф выбежит и нам непоздоровится.       Пушкин отдёрнул его руку. — Ничего он не мой! — Буркнул поэт, отряхивая снег.       Пущин склонил голову набок. — Тогда зачем ты живёшь у него, а не у меня? — Очень смешно.       Они переглянулись. А потом, не сговариваясь, расхохотались. Смех звучал в морозной тишине, заполняя пространство между домами, как звонкое эхо свободы. — Раз уж ты приехал, идём, я хочу показать тебе одно место! — Сказал Пушкин, поднимаясь. — С тобой хоть куда.       Они посмотрели друг на друга — и бросились в ночь, исчезая за поворотом улицы.

***

      Петербург не спал. В переулках шептались и гоготали пьяные. Телеги скрипели, проезжая по заснеженной мостовой, извозчики выкрикивали что-то сонному городу. Где-то далеко тянул скрипичную мелодию уличный музыкант, тонкие звуки скользили по крышам, затерянные в ночном воздухе.       Желтоватые пятна фонарей подрагивали на снегу. Сквозь морозную дымку можно было разглядеть тени гуляк, выходящих из трактиров и весело шатавшихся по мостовой. Возле булочных пахло хлебом, возле лавок — тёплой овчиной, но главенствовал над всеми запахами табак, спирт и ночь.       Пушкин шёл быстрым шагом, ловя глазами жизнь, кипящую вокруг. Пущин едва поспевал за ним. — Саш, ты можешь сказать, куда ты меня ведёшь? — Когда я возвращался от тебя, я посетил один трактир… необычный. Кажется, в Петербурге есть похожее место. — Ну и что это за место? — У тебя была когда-нибудь близость с женщиной? — Ну… — Пущин отвёл взгляд. — Да я знаю, что нет, Ваня, — Пушкин усмехнулся, похлопав его по плечу. — Не знаю даже, как это описать, но это было волшебно… Ты сейчас сам всё увидишь! Мы уже почти пришли.       Трактир стоял в конце узкого переулка, его окна светились тусклым золотом. Вывеска покачивалась на цепях, и когда ветер поворачивал её в нужную сторону, можно было разобрать название: «Лунная дорога». Дверь была чуть приоткрыта. Тёплый свет разливался наружу, манил, будто дорога в другой мир. Изнутри доносились смех, звон бутылок, приглушённые голоса. Саша с Ваней подошли к заведению, и в этот момент дверь распахнулась.       На улицу, пошатываясь, вышел пьяный мужик. Ворот рубахи расстёгнут, кафтан помят, глаза стеклянные. Он лениво окинул подростков взглядом, усмехнулся, достал из-за пазухи кисет и начал набивать трубку. Пока он возился с ней, в переулке разлился запах табака. Он прикурил, затянулся, пустил густое облако дыма и, не спеша, побрёл прочь по улице, растворяясь в ночном Петербурге. Пущин посмотрел ему вслед, потом повернулся к Пушкину. — Саш, ты уверен, что нам нужно туда? — Ты что, струсил? — И прежде чем Ваня успел что-то ответить, он схватил его за руку и потянул внутрь.       Дверь с глухим стуком захлопнулась за их спинами, и мир изменился. Внутри, кипела совсем иная жизнь. Воздух был густым, как подтаявший воск, и пропитан запахами, которые смешались в тягучий, терпкий коктейль: крепкое вино, пролитое на столешницы, застарелое, въевшееся в древесину; запах мокрой шерсти от плащей и шинелей, развешанных у входа; дым от трубок и дешёвых свечей, плавящихся на фитилях; жир от жареного мяса, от которого живот сам собой сжимался в ожидании еды, а поверх всего — аромат духов женщин, сидящих у стойки, пряный, цветочный, с лёгким мускусным оттенком.       Трактир был небольшим, но набитым битком. Низкий потолок, массивные тёмные балки, покрытые копотью. Стены, обшитые потемневшим деревом, словно впитывали чужие голоса, крики, шёпот, тайны. По углам стояли грубо сколоченные столы, стулья и лавки, покрытые следами пролитого вина, воска и тлеющих окурков. Свет коптящих масляных ламп создавал длинные тени, которые плавали по стенам, по полу, изгибались, будто слушали разговоры посетителей.       На стойке — толстые бутылки с мутным стеклом, глиняные кувшины с вином, разнокалиберные кружки. Здесь кружились совершенно разные люди. Студенты, живущие на грани бедности, с растрёпанными волосами и пылающими глазами, спорившие о смысле жизни. Офицеры, усталые, в расстёгнутых мундирах, громко хохочущие, хлопающие друг друга по плечу. Купцы, широкие в плечах, с кольцами на толстых пальцах, разговаривающие негромко, но тяжело. Мелкие чиновники, серые мыши, мечтающие о чём-то большем, чем их скучная работа. Женщины, в платьях, которые чуть слишком тонкие для зимнего вечера, чуть слишком открытые, чтобы можно было ошибиться в их предназначении. Они сидели на краю полумрака, потягивая сладкое вино, подзывая мужчин лёгким наклоном головы, изучая новых гостей.       В углу, возле печи, седой, худой старик бренчал на гитаре, его пальцы порхали по струнам, а голос, хриплый, словно натянутый канат, выводил грустную, старую песню. Рядом с ним офицеры и купцы стучали кружками, подпевали, иногда вставали, приплясывая прямо на месте. Шум, гул, хохот, звон кружек. Запахи, голоса, движение. Трактир жил, словно отдельный, замкнутый мир. — А вот и мы! — с восторгом произнёс Пушкин, глядя на этот пьяный, яркий хаос.       Пущин не выглядел так уверенно. — Саш… это просто кабак. — Нет, Ваня.       Пушкин обернулся к нему с улыбкой. — Это — жизнь.       И, не дожидаясь ответа, схватил его за рукав и поволок к свободному столу, усаживаясь с видом хозяина этого места. Спустя минуту перед ними стояли глиняные кружки с вином. Пушкин опрокинул первую одним махом. — Ах, чёрт возьми, как хорошо!       Пущин отпил осторожно, посмотрел в кружку, будто надеясь увидеть там что-то большее, чем просто вино. — Ты уверен, что нам стоит здесь оставаться? — Я уверен, что нам стоит выпить ещё!       И он махнул трактирщику, требуя целый кувшин. Минут через десять Пущин уже смеялся в голос. Трактир начал замедляться вокруг них, превращаясь в зыбкий, тёплый кокон, в котором всё было размытым, но приятным. Музыка стала громче, лица вокруг размытее, вино теплее. — Саш, ты пьян. — А ты трезв! — Ты хочешь, чтобы я не был? — Я хочу, чтобы ты жил!       И с этими словами Пушкин вскочил на стол. Разговоры оборвались. Кто-то усмехнулся. Кто-то поднял кружку, ожидая зрелища. Пушкин развёл руки в стороны. — Господа! Позвольте прочесть вам стихи!       Офицер за соседним столом фыркнул. — Стихи? В кабаке? — А почему бы и нет?       Пушкин раскинул руки, как актёр на сцене, и начал читать. Голос сначала шаткий, но крепнущий, словно вино в крови. Слова, словно языки пламени, освещали стены, затмевали гул. Он читал так, будто от этого зависела его жизнь. Когда он закончил, наступила тишина. А потом — громкий хохот, крики, аплодисменты. — Вот это голос! — Парень, да ты не просто пьёшь — ты живёшь! — Девки, унесите его, пусть он напишет вам оду!       Из полумрака вышли две девушки. Они двигались плавно, без суеты, как тени, как дым. Одна — высокая, с тёмными волосами, в тяжёлом красном платье, ткань которого текла по её телу, как расплавленный воск. Её тёмные глаза смотрели прямо, пронзительно, с лёгкой, насмешливой улыбкой. Вторая — чуть ниже, светловолосая, с яркими глазами, пылающими щеками и звонким смехом, словно серебряный колокольчик. На ней было светлое платье, простое, но подчёркивающее тонкую талию. Они переглянулись. — Этот понравился мне, — сказала темноволосая, проведя тонкими пальцами по запястью Пушкина. — А этот мне, — светловолосая обернулась к Пущину, склонив голову набок. Пущин растерялся. — Что — я? — Ты пишешь стихи? — Нет. — Тогда что ты делаешь?       Она наклонилась чуть ближе, улыбнулась, наблюдая за его замешательством. — Я… слушаю.       Светловолосая рассмеялась. — И, наверное, уже готов сбежать?       Пущин снова не нашёлся, что сказать, но Пушкин поднялся, схватил его за руку. — Идём!       Девушки рассмеялись. — О, да, идём.       Они увлекли их за собой, оставляя шум, дым и огонь ночи позади. Девушки поднимались по узкой деревянной лестнице, ступени которой скрипели под тяжестью их шагов. Пушкин и Пущин шли следом за ними, которых, казалось, не волновал ни этот скрип, ни шаткость конструкции. Темноволосая первой остановилась на одной из площадок, развернулась к Пушкину и резко притянула его за ворот сюртука. Её губы тёплые, настойчивые, терпкие от вина прижались к его губам, и он утонул в этом поцелуе. Вторая же развернулась к Пущину. Она смотрела на него, дразня, выжидая. — Ну? — наклонила голову набок. — Будешь молчать?       Пущин сглотнул. Она сделала шаг вперёд. Её пальцы скользнули по его руке, мягко, медленно, а затем она поцеловала его. Сначала легко, осторожно, словно дразня. Но потом сильнее. Пущин не отстранился. Они целовались прямо на лестнице, забыв о шуме внизу, о том, кто может увидеть, о том, как вино смешивалось с дыханием.       Пушкин на мгновение открыл глаза и встретился взглядом с Пущиным. Ване хватило одного взгляда, чтобы понять, что у Саши в глазах блестел тот же огонь. Что сейчас — эта ночь, эта лестница, этот запах воска и духов — они на одной волне. Они оба живы, свободны, пьяны этим моментом. Темноволосая прервала поцелуй и улыбнулась. — Довольно. Пора.       Она взяла Пушкина за руку и повела его дальше вверх по лестнице. Светловолосая, облизнув губы, притянула Пущина за воротник и потащила в другую сторону. Их развели по разным комнатам. И ночь продолжилась.

***

      Пущин вышел из комнаты, застёгивая рубашку на ходу. Его пальцы дрожали — не от страха, не от холода, а от чего-то нового, неизведанного. Он чувствовал себя иначе, будто оставил за порогом юность и шагнул в новую главу своей жизни. Воздух был тёплым, пахнущим вином, сном и чем-то сладким — запахом женщины, который, казалось, пропитал его кожу.       Он чуть пошатывался, но не от алкоголя, а от ощущения полноты жизни, которое накрыло его глубокой волной. На лице играла удовлетворённая улыбка — он не мог её контролировать, и, если бы кто-то спросил его сейчас, почему он счастлив, он бы не нашёл ответа. Ваня опёрся о косяк двери, закрыл глаза на мгновение, словно хотел запомнить всё, что чувствовал в этот момент. Пока он стоял так, девушка мягкими, босыми шагами подошла к нему. Она не торопилась, словно знала, что этот миг надо растянуть. Её пальцы скользнули в его волосы, разглаживая их, приглаживая — и в то же время нарочно взъерошивая. — Ты мне нравишься таким, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза.       Она наклонилась ближе, тёплые губы прикоснулись к его губам, медленно, лениво, словно она ещё не хотела отпускать его в реальность. Он ответил на поцелуй, коротко, но с чувством, провёл ладонью по её обнажённому плечу, прежде чем окончательно отступить.       Из соседней комнаты, где остался Пушкин, донёсся приглушённый женский стон. Пущин бросил взгляд на закрытую дверь. Девушка усмехнулась. — Кажется, твой друг-поэт ещё не закончил.       Пущин фыркнул, но ничего не ответил. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри растекается удовлетворение. Ваня направился к лестнице. Кабак почти не изменился с тех пор, как они поднялись наверх. Смех, гогот, звон кружек, песни в углу — всё казалось точно таким же, будто время здесь не существовало.       Пущин, опьянённый ощущением свободы, начал было спускаться вниз, но как только он прошёл несколько ступеней, дверь кабака открылась. И он застыл на месте. В кабак вошёл Бенкендорф. Его строгий силуэт мгновенно выбил весь воздух из лёгких Пущина. Высокий, статный, в тёмном сюртуке, он резко окинул взглядом трактир, и этот взгляд был холодным, цепким. Пущин почувствовал, как его ноги словно приросли к полу. Сердце бешено заколотилось. На секунду ему показалось, что граф смотрит прямо на него. Пущин резко втянул воздух, отступил назад, словно мог раствориться в тени лестницы. — Чёрт… чёрт… чёрт!       Он не стал думать, не стал анализировать. Он бросился обратно наверх, перепрыгивая через ступени, чувствуя, как паника давит на грудь.       В комнате, где находился Пушкин, воздух был густым, насыщенным вином, горячими телами, воском оплывших свечей и терпкими духами, смешавшимися с потом и смятым бельём. Пламя свечей дрожало, то разгораясь, то затухая, как будто тоже ощущало раскалённую атмосферу. Тени ползли по стенам, вытягивались, шевелились, превращая пространство в медленно пульсирующую картину. В самой середине этой картины, среди спутанных простыней, лежал Пушкин. Голый, раскованный, пьяный не столько от вина, сколько от близости, он лениво провёл ладонью по плечу девушки, которая сидела на нём верхом, лицом к нему. Её кожа горячая, мягкая, пахла ночной свежестью и сладкими, пряными ароматами. Она чуть изогнулась, едва ощутимо провела пальцами, как будто пером, по его животу, чуть царапая, дразня, словно её прикосновение могло оставить на нём невидимые строки. Её длинные тёмные волосы спадали на его грудь, шёлковыми прядями, чуть холодили кожу, пахли дымом и чем-то смутно знакомым — возможно, ожиданием расставания. — Ты должна знать, что поцелуи — это моя слабость, — протянул он, лениво улыбаясь, и поднял руку, чтобы зарыться пальцами в её пряди.       Она приподняла бровь, чуть наклонив голову. — А ты, кажется, вообще не знаешь слабостей, Саша.       Пушкин усмехнулся, притянул её ближе, губами провёл по тонкому изгибу её шеи, чувствуя, как тепло её тела накрывает его с головой. Она прикрыла глаза, вытянулась, словно кошка, подставляющая шею под солнечный луч, позволяя ему целовать её дальше. — Ты ведь напишешь обо мне? — Вдруг спросила она, чуть наклоняя голову набок.       Он приподнялся на локтях, захватил губами её мочку уха и прошептал: — Напишу.       Она улыбнулась, медленно потянулась, всё ещё не открывая глаз. Он провёл ладонями по её бокам, сжал с той же осторожностью, с какой касался бумаги, на которую наносил стихи. Его губы двигались вниз, скользили по её ключице, дыхание было горячим, обволакивающим. Пушкин уже наклонился к ней, уже ловил в этом мгновении новую рифму, когда дверь с грохотом распахнулась. — Саша!       Поэт резко приподнялся, зацепившись ногами за смятые простыни. Девушка подняла голову, нехотя, с выражением лёгкого раздражения. Пущин стоял на пороге, грудь тяжело вздымалась, лицо было пепельно-бледным. Пушкин моргнул, пытаясь осознать происходящее. — Ваня… ты с ума сошёл? — Раздражённо рявкнул он, хватая одеяло, чтобы прикрыться.       Темноволосая девушка медленно провела ладонью по своей шее, с ленивой ухмылкой, не спеша даже накинуть ткань на плечи. — Нам надо срочно уходить! Там Бенкендорф!       Пушкин замер. — Что?!       Пущин захлопнул за собой дверь, едва дыша. — Он только что вошёл в кабак, я видел его!       Пушкин провёл рукой по лицу, точно отгоняя последние капли сна и вина. Потом повернулся к девушке, наклонился и легко, почти нежно, поцеловал её в губы. — Прости, красавица, закончим в другой раз.       Она усмехнулась, проведя пальцем по его щеке. — Ты часто так удираешь?       Он, уже хватая одежду с пола, хитро усмехнулся через плечо. — Реже, чем хотелось бы.       Пущин перевёл дух, но всё ещё топтался у двери, пока его друг торопливо застёгивал рубашку. — Саша, быстрее!       Они осторожно спускались по лестнице. Сердца колотились, дыхание перехватывало. Бенкендорфа нигде не было. Они переглянулись. — Ты уверен, что он там? — Прошептал Пушкин. — На сто чертей уверен.       Пушкин на секунду замер, потом хитро улыбнулся. — Раз уж мы покидаем это прекрасное заведение…       Он протянул руку к стойке и схватил бутылку шампанского. Пущин в ужасе уставился на него. — Ты с ума сошёл?! — Ты разве нет?       Пущин едва сдержал нервный смешок. Они проскользнули к боковой двери. Как только оказались на улице, Пушкин громко рассмеялся. — Чёрт, Ваня, ты видел своё лицо?!       Пущин ещё не мог прийти в себя, но тоже рассмеялся. — А ты своё?!       Юный поэт ловко выдернул пробку, и пена брызнула в морозный воздух, оседая на их руках холодными каплями. — Давай выпьем за чудесное спасение! — И за то, что у тебя есть друг, который вытаскивает твою шкуру, пока ты занят в постели!       Они рассмеялись ещё громче. И, попивая шампанское прямо из горлышка, исчезли в ночном Петербурге.

***

      Петербург спал. По тёмным улицам гулял морозный ветер, пронзая щели между домами. Он гонялся сам за собой по пустой мостовой, где больше не было ни карет, ни праздных гуляк, ни пьяных офицеров, затевающих драки у трактиров. Все разошлись по домам, укрылись одеялами, погрузились в сон.       Нет, не все. Двое юношей шли по мостовой, покачиваясь, не то от выпитого алкоголя, не то от той лёгкости, что приходит после ночи, полной веселья, риска и наглого, безрассудного счастья. Пушкин запрокинул голову, глядя на небо, полное звёзд. Они были тусклые, затянутые дымкой, но всё же мерцали, будто подмигивали ему. Он сделал ещё один глоток из бутылки с шампанским. — Да, Саш, вот это ты устроил нам приключения, — пробормотал Пущин, засунув руки в карманы.       Он слегка замедлил шаг, давая телу отдохнуть. Мороз въедался в щеки, пробирался за воротник, но ночь была слишком хороша, чтобы её променять на сон. — Живём один раз, Вань!       Пушкин раскинул руки в стороны, закружился на месте, словно хотел обнять этот город, этот снег, этот воздух, полный пьяной свободы. Нога соскользнула по льду, он шатнулся, но успел ухватиться за Пущина. — Осторожней, герой, — усмехнулся тот, но глаза его светились тем же восторгом.       Пущин остановился, пошарил под полой сюртука и достал что-то тяжёлое. — У меня кое-что есть для тебя.       Пушкин прищурился, пытаясь разглядеть. Пущин поднял коньки, железо холодно блеснуло в лунном свете. Пушкин моргнул, слегка качнувшись. — Коньки? Откуда? Ты их из лицея притащил? — Неважно, откуда, — Пущин хитро улыбнулся. — Вопрос в другом: прокатимся по Неве?       Они встретились взглядами. На мгновение всё замерло — улицы, снег, ветер, даже мороз, царапающий кожу. Пушкин провёл языком по губам, словно пробуя на вкус этот вызов. И вдруг широко улыбнулся. — Конечно, прокатимся!       Он кивнул в сторону реки, и они бросились бегом по мостовой, спеша туда, где ждала гладь Невы, застывшая в серебряном лунном свете. Они выбежали на берег, скользя по утоптанному снегу, и остановились у края замёрзшей реки. Лёд раскинулся до самого горизонта, гладкий, с едва заметными трещинками, словно тончайшие линии на старом стекле. Луна плавала в нём отражением, вытянутым, дрожащим, будто сама боялась ступить на хрупкую поверхность. Пушкин присел на корточки, разглядывая ледяную гладь. — Чистый, как стекло… — Он поднял голову, глядя на Пущина с улыбкой. — Но мы это исправим.       Они сбросили сапоги, туго завязали коньки, ощущая, как ремешки врезаются в кожу, как сталь лезвий холодит подошву. Пушкин поднялся первым, сделал несколько неуверенных шагов, проверяя, как слушаются ноги после вина. — Ну что, Ваня, готов?       Пущин сделал шаг вперёд. Лёд жалобно скрипнул под его весом. — Готов!       Пушкин подался вперёд и разогнался, чувствуя, как коньки впиваются в лёд, как морозный воздух бьёт в лицо. Он поймал ритм с первых движений, ноги сами вспомнили, как они несли его по реке, в лицее, когда всё казалось проще. Саша разогнался и пронёсся с большой скоростью мимо Пущина.       Ваня выглядел не так уверенно. Он пытался повторить за Пушкиным, но двигался осторожнее, скованнее. — Давай, Ваня, не бойся! — Легко сказать…       Пущин разогнался, но тут же замахал руками, едва удерживая равновесие. — Падаешь — падай красиво! — Засмеялся Пушкин, разворачиваясь на льду с лёгкостью, будто под ним был не лёд, а танцевальный зал. — Ах ты… — Пущин подавил смех, развернулся и попробовал поехать спиной назад.       Это было жалкое зрелище. Он двигался неловко, размахивал руками, то и дело терял баланс. — Ты выглядишь, как журавль, которого поймали в сеть! — Выкрикнул Пушкин. — Посмотрим, кто будет смеяться, когда я тебя обгоню!       Но не обогнал. Пушкин ловко развернулся, подался вперёд и сорвался в полный разгон, оставляя за собой чёткий, ровный след на льду. Ветер свистел в ушах, пальцы онемели от мороза, но каждое движение было лёгким и точным. Он помнил, как в лицее они катались с Ваней и другими товарищами. Как гонялись наперегонки, как он всегда мчался первым, срываясь в бешеный полёт, как вскрикивали мальчишки, когда он пролетал мимо них, разгоняя снег и лёд, как он ехал по льду — окрылив ноги железом.       Пущин наконец тоже разогнался, уже увереннее, уже почти свободно. Лёд под ними звенел, пел, кричал, как музыкальный инструмент, по которому прошлись тысячами смычков. Весь город спал, а они разрывали тишину своим смехом, дыханием, звуком разрезаемого льда. Наконец они устали. Оба рухнули на лёд, разметав руки, глядя вверх, в чёрное, бездонное небо. Луна плавала где-то над ними, огромная, неприступная, равнодушная. Лёд потрескивал в глубине, напоминая о себе. — Мне скоро уходить… — сказал Пущин, тихо, как будто признавался в чём-то важном.       Пушкин не сразу ответил. — Хочу остаться в этом моменте, — наконец произнёс он. — Там я опять буду заперт.       Пущин грустно улыбнулся. — Придумаешь себе мир, где тебя уже никто не лишит свободы.       Пушкин перевернулся на бок, посмотрел на друга. — А если он и правда продержит меня до совершеннолетия?.. — Не нагнетай. Этого не будет. Он сам уже устал от тебя. — Да, за выходку с поездкой влетело мне сильно, — пробормотал Пушкин. — Видимо, пора возвращаться, чтобы опять не получить.       Он сел, стряхнул с себя снег, поднялся. — Вань, идём уже!       Пущин не вставал. Он всё ещё смотрел в небо, как будто хотел забрать его с собой. Потом со вздохом приподнялся на локтях. Пушкин был уже почти у берега. Ваня, наконец, встал, качнулся, сделал шаг. И тут лёд под ним затрещал. Звук тонкий, страшный, будто кто-то провёл когтями по стеклу. — Саш… — испуганно позвал Пущин.       Пушкин обернулся, и в тот же миг лёд треснул. — Ваня! — Крикнул поэт, увидев, как Пущин проваливается в воду.       Пушкин рванулся вперёд, сердце сжалось, и только мысль о том, что Пущина могло смыть под лёд, заставила его действовать. Он бросился к разломанному льду, раскидывая руки, и увидел, как Пущин борется с холодными водами, пытаясь вытащить себя на поверхность. Он пытался найти твёрдую опору, но вода с каждым мгновением поглощала его всё глубже. — Пущин, держись!       Пушкин схватился за край льда. Он подполз ближе, наклоняясь, и протянул руку. Пущин, несмотря на все усилия, не мог выбраться. Его лицо побледнело от холода, а из глаз давно ушла вся радость и беспечность, оставив лишь пустоту. Он был как потерянный человек, обречённый на этот момент. Пушкин не сдавался, чувствовал, как ледяная вода проникает в его руки, а сердце бешено колотится от страха. Он схватил Пущина за плечи, вытаскивая из-под льда, стараясь не думать о холоде, который проникает в его собственные кости. Каждый момент казался вечностью, каждое движение было наполнено болью и страхом. Вода, холодная и зловещая, отчаянно пыталась забрать Пущина обратно. Саша вытащил друга на лёд, протащил подальше от разлома и сел около него на колени. — Ваня… — Пушкин тяжело дышал, его грудь сотрясалась от напряжения.       Пущин лежал неподвижно, его тело было синим, холодным и мокрым, как будто сама смерть забрала его. Лёд дрожал, словно сам не выдерживал тяжести того, что происходило. Саша почувствовал, как его собственные руки сжимаются в бездействии. — Нет, пожалуйста, не умирай, Ваня, — Пушкин прижимал к себе друга. — Не оставляй меня одного, не умирай, Ваня!       Пушкин начал рывками пытаться откачать Пущина, но это было бесполезно. Вода не отпускала его, забирая последние признаки жизни. Каждое его усилие давалось с большим трудом. Он знал, что время уходит, что его друг уже не чувствует ничего. Саша снова и снова надавливал на грудь Пущина, но без всякого эффекта. — Ваня, ты не можешь меня бросить! Ты не можешь оставить меня одного! — Кричал он, но в ответ был только холодный ветер, свистящий в ушах и пустота вокруг. — Это ты виноват, ты его убил, — раздался мужской голос за спиной поэта.       Пушкин обернулся и увидел Бенкендорфа. — Пожалуйста, помогите! — Саша уже не мог сдержать слёз, глядя на бездыханное тело Пущина. — Он мёртв! ему уже ничем не помочь.       Пушкину стало резко холодно, силуэт Бенкендорфа стал размытым. Голова кружилась. Он слышал только голос графа: «Саша! Саша!» Его глаза начали медленно открываться. Перед ним было расплывчатое, смутное лицо — сначала просто тени, а потом, постепенно, всё становилось более четким. Он лежал в постели, в холодной комнате, словно сбитый с ног холодом, но это был не ледяной зимний воздух. Он ощутил этот холод как нечто неестественное.       Окно в комнате было распахнуто настежь, и через него врывался порывистый, свежий воздух, который оставлял лёгкую влажную прохладу на коже Пушкина. Он почувствовал, как этот холод пронизывает его насквозь, и в его памяти сразу всплыли картины того ужасающего момента, когда Пущин исчезал в ледяной воде. Поэту стало трудно дышать. Всё будто затуманилось перед глазами, а его тело не отвечало на команды, как будто оно было чужим. Он приподнял голову, и перед ним стоял граф, его лицо было напуганным, словно он только что увидел кошмар. — Что случилось? — Пушкин моргал, пытаясь понять, где он и что с ним происходит. Он чувствовал себя так, будто всё это — сон, который не имеет конца. — Ты кричал во сне, — продолжил граф, его руки нервно теребили края пододеяльника. — Видимо, кошмар, ты весь горишь. Утром нужно будет вызвать врача. — Я должен ему написать! — Саша попытался подняться с кровати, но граф сильными руками уложил его обратно. — Кому написать? Лежи, у тебя жар.       Пушкину потребовалась пара секунд, чтобы разобраться, что на самом деле происходит. Не было очередного побега, приезда Пущина, похода в кабак, ночной пьяной прогулки, беззаботного катания на коньках и смерти друга... Ничего не было. Его сознание всё ещё было затуманено. Он чувствовал жар, который жёг ему кожу, как огонь, а при этом его тело было охвачено дрожью. — Ваня… он жив?.. Ничего не было? — Произнёс Пушкин с неуверенностью, его голос дрожал от страха и усталости.       Граф тихо вздохнул, стараясь держаться спокойно, но в его глазах была тревога. Он положил руку на плечо Пушкина, стараясь успокоить его. — Все живы. Сейчас Катерина принесёт отвар. Утром придёт врач и посмотрит тебя. —Спокойно говорил Бенкендорф, но Саша продолжал тяжело дышать. — Тише, это был просто ночной кошмар. Всё хорошо. Пойду потороплю Катерину.       Но Пушкин не мог успокоиться. Его взгляд метался по комнате. Он чувствовал, как жар всё ещё обжигал его, как будто он не мог найти себе места. Слова графа не успокаивали, не помогали, потому что в его голове до сих пор не исчезала та сцена с Пущиным, его падение в ледяную воду, его отчаянные попытки выбраться. — Нет, не уходите. Побудьте со мной, мне страшно, — произнёс Пушкин, почти умоляя.       Он взял графа за руку, его пальцы были холодными, и от того, что он чувствовал, в теле осталась слабая дрожь. Александр Христофорович не отдёрнул руку, а его взгляд стал мягче. Он присел рядом с Пушкиным, но молчал. В его глазах была такая забота и нежность, что Пушкин почувствовал, как переживания немного отступили. Не всё было хорошо, но хотя бы в этот момент рядом был кто-то, кто был готов остаться с ним, несмотря на всё, что происходило.       Пушкин закрывал глаза, ощущая, как внутри всё ещё бушуют эмоции, а жар в теле не утихает. Но, находясь рядом с графом, он на мгновение почувствовал, что это страшное видение хотя бы немного отступило...