Глава 10 «История Катерины»

Глава 10 «История Катерины»

      Гулкие шаги раздавались в коридоре, резко, отрывисто, словно кто-то отбивал чёткий ритм злости и нетерпения. Бенкендорф шёл быстро, твёрдо, его хватка на локте Пушкина была крепкой, но не жёсткой — он не тащил его, скорее не позволял пошатнуться. — Вы со всеми ранеными так обходитесь или только со мной? — Пушкин улыбнулся, но в голосе его чувствовалась усталость.       Бенкендорф не ответил. Когда они подошли к его кабинету, он толкнул дверь так резко, что та ударилась о стену, загремела, но граф даже не удостоил её взглядом. Втолкнул Пушкина внутрь и коротко кивнул на кресло у камина. — Садитесь. — Вы такой заботливый, Александр Христофорович, — лениво протянул поэт, но всё же опустился в кресло, вытянул ноги.       Комната встретила их холодом. Всё здесь было выверено, строго, по-военному аккуратно: тяжёлый стол, ровные стопки бумаг, оружие на стенах. Но сейчас этот порядок нарушали пятна крови: на пальцах Пушкина, на порванном рукаве, на ране. Бенкендорф подошёл к столу, выдвинул ящик резким движением. Достал флакон спирта, бинты, чистую ткань, ножницы. — Давайте руку. — Вы меня удивляете, граф. Неужели я отделаюсь просто перевязкой?       Бенкендорф не поднял глаз. — Не льстите себе. Я просто не хочу, чтобы вас убил заражённый порез.       Он взял ножницы, подцепил ткань рубашки и, одним движением, разрезал её от запястья до локтя. Холодный воздух коснулся кожи, и Пушкин невольно вздрогнул. Граф склонился над раной, быстро оценил её взглядом. Не так страшно, как могло показаться, но игнорировать нельзя. — Больно не будет, я полагаю? — с лёгкой иронией поинтересовался поэт.       Бенкендорф молча макнул лоскут ткани в спирт. И, не предупреждая, прижал его к ране. Боль вспыхнула мгновенно. Пушкин резко втянул воздух сквозь зубы, дёрнулся, но граф крепко держал его запястье. — Могли бы хотя бы предупредить, что будет щипать!       Бенкендорф небрежно пожал плечами, не отрываясь от работы. — Предупреждаю. Будет щипать. — Вы — само милосердие, Александр Христофорович.       Граф не ответил. Он убрал пропитанный кровью лоскут, взял ещё один и повторил процедуру. Пушкин шипел сквозь зубы. Бенкендорф взял бинт и начал туго накладывать повязку. Пальцы его двигались уверенно, точно, привычно. — Вы слишком хорошо умеете это делать, граф. Не первый раз? — Не первый. И, боюсь, не последний. — Я ожидал более бурной реакции. Где ваш гнев? Ваши нравоучения?       Бенкендорф натянул бинт чуть туже, и Пушкин резко дёрнулся, поморщившись. — Чёрт, граф! Чуть нежнее, если можно. — О нежности нужно было думать до того, как вы решили вызвать на дуэль будущего императора.       Глаза его были в этот момент серые, холодные, чуть прищуренные, но больше он ничего не сказал. С коротким, отточенным движением граф завязал бинт, спрятал флакон со спиртом обратно в стол, выпрямился. Затем, опершись локтями о стол, устало потер переносицу, закрыл глаза на пару секунд. — Расскажете мне всё-таки, что произошло? — спросил граф, садясь в кресло напротив.       Поэт лениво повернул голову, наблюдая за ним, словно раздумывал, стоит ли говорить. — Вы уже всё поняли, не так ли? — Мне нужно услышать это от вас. — А если я скажу, что это было просто недоразумение? — Пушкин хмыкнул и погладил пальцами край перевязанной руки. — Вы хотите, чтобы я в это поверил? — Вы не собираетесь меня наказывать?       Бенкендорф чуть нахмурился, будто сам не ожидал этого вопроса. — Нет. Прошлого раза с вас достаточно. Я просто хочу понять ваши действия.       Что-то изменилось в воздухе. Пушкин медленно наклонился вперёд, опёрся локтями о подлокотники, внимательно разглядывая графа. — Я так понимаю, больше совместных уроков не будет?       Бенкендорф не спешил отвечать. Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. — Почему же? — он улыбнулся. — Вы наконец-то проявили свои знания. Пусть и весьма необычным способом. — Это был комплимент? — Не обольщайтесь. — То есть соперничество с Николаем Павловичем пойдёт мне на пользу? — Пушкин выгнул бровь, медленно склонил голову набок. — Если вы, конечно, больше не будете устраивать дуэли.       Поэт медленно наклонился ближе, словно собирался прошептать что-то на ухо. — Не обещаю.       Он ухмыльнулся, хитро, лукаво, как человек, который ни за что не упустит случая испытать судьбу ещё раз.

***

      Прошло две недели. Пушкин шёл, вспоминая последние дни, по длинному коридору, освещённому только редкими свечами. Они отбрасывали дрожащие тени на стены, и поэт на мгновение почувствовал себя героем готического романа. Саша быстро оправился от раны. Повязку носил небрежно, и, хоть Бенкендорф поначалу следил, чтобы его подопечный не надрывал руку, Пушкин старательно игнорировал все рекомендации. Занятия вернулись в привычное русло. Долгие часы латинского, истории, военного дела, где Бенкендорф не давал ему поблажек, математика, которую Пушкин, разумеется, ненавидел всей душой. — Зачем мне все эти расчёты? — однажды протянул Саша, откладывая перо в сторону, будто сдаваясь. — Чтобы знать, сколько осталось денег после того, как вы проиграете в карты. — Ах, если так, тогда всё становится гораздо интереснее!       Но что было странно… уроки с Николаем Павловичем продолжились. Пушкин был уверен, что их совместные занятия прекратятся после дуэли, но — нет. Они обсуждали тактику ведения боя. Николай по-прежнему говорил уверенно, а Пушкин по-прежнему искал способы избежать лобовой атаки. Однажды Бенкендорф даже решил объединить их вместе и выступить уже не в роли наблюдателя, а полноценного противника. — С графом нужно быть хитрее, — тихо заметил Николай, наклоняясь чуть ближе к Саше. — Он точно будет бить в слабое место. Какие у вас варианты, Александр? Пушкин сделал вид, что задумался. Потом медленно наклонил голову и усмехнулся, глядя прямо в глаза князю. — Ну, для начала… предлагаю подставить вас.       Пушкин проходил мимо кабинета Бенкендорфа, уже собираясь вернуться в свою комнату, когда его слух уловил напряжённые голоса, прорвавшиеся сквозь массивную дубовую дверь. Он замер. Там явно была Катерина, а разговор был не из приятных. Интуиция шептала: не ходи дальше, не вмешивайся. Но разум уже отступил, уступая место беспокойному любопытству. Поэт шагнул ближе, скользнув плечом по гладкому, холодному дереву. Он осторожно приложил ухо, затаив дыхание. — Вы меня обвиняете? — голос Катерины дрожал от страха. — Обвиняю? — Бенкендорф усмехнулся, сухо, почти весело. — Я тебя выгоняю. — Но… Я ничего не брала… — тихий, ломкий голос.       Резкий звук. И тяжёлая рука Бенкендорфа ударила девушку по лицу. Катерина ахнула, резко втянув воздух сквозь сжатые губы и дрожащими руками схватилась за щёку. Бенкендорф развернулся и сел за стол. Тишина. Настолько густая, что Пушкин мог слышать даже своё собственное дыхание. — Без «но», — голос графа звучал жёстко, бесстрастно, как лезвие. — Деньги исчезли. Их нашли у тебя. Оправдания бессмысленны. Пошла вон. — произнёс граф. — Прошу вас… — её голос стал тише, но Пушкин услышал его. — Мне некуда идти. Вы же знаете… — Мне нет до этого дела.       Пушкин почувствовал, как холодеют пальцы. — Вы же знаете, что я не могла… не хотела… — Катерина сделала шаг вперёд, но Бенкендорф даже не взглянул на неё. — Ты глухая? Пошла вон, прямо сейчас.       Дверь резко распахнулась. Катерина замерла на пороге, столкнувшись взглядом с Пушкиным. В её глазах — мгновенный испуг. Потом — стыд. Не за поступок. За то, что он увидел её такой. Щека пылала алым пятном, словно клеймо. Она не сказала ни слова. Медленно провела ладонью по лицу, как будто могла стереть боль, страх, унижение. Дрожащими пальцами поправила платье, отвела взгляд и вышла. Пушкин не двигался. В кабинете повисла тяжелая тишина. Граф, заметив поэта на пороге, с шумом выдохнул, потер переносицу, а потом поднял глаза. — Александр, вас не учили, что подслушивать — дурной тон?       Пушкин усмехнулся, проходя внутрь кабинета. — Учитывая, что последние пару месяцев мой главный учитель — вы, боюсь, ваши уроки не дали результата. За что вы ударили Катерину? — Вы же всё слышали, она воровка и здесь больше работать не будет. — Она не похожа на ту, кто мог бы… — Значит, вы плохо её знаете, — отрезал Бенкендорф.       Пауза. — Или просто хотите думать иначе.       Пушкин скрестил руки на груди. — Но вы же не выгоните её прямо сейчас? — Александр, — граф усмехнулся, покачав головой, — вы, кажется, забыли, в чьём доме находитесь. — Он лениво откинулся на спинку кресла. — Я не жестокий человек. Я не собираюсь выкидывать её на улицу в эту же секунду. Она останется до Рождества. — продолжил Бенкендорф. — За это время найдём ей замену. Пожелания будут?       Пушкин молчал. В голове было слишком много эмоций, он не мог ничего сказать. Бенкендорф чуть склонил голову набок, изучая его. — Нет? Ну и прекрасно. Теперь идите к себе.

***

      Катерина оставалась в доме, но словно исчезла. Она больше не смеялась. Не спорила. Не задавала вопросов. Стала тенью. Она скользила по коридорам, словно призрак, бесплотный и невидимый. Работала тихо, почти беззвучно, не глядя ни на кого, избегая встречаться взглядами даже с другими слугами. Пушкин замечал это. Замечал её тонкую фигуру, проскользнувшую мимо в сумерках. Замечал, как она замирала при приближении Бенкендорфа, а потом спешила уйти, опустив голову. Замечал, как её руки дрожали, когда она протягивала кому-то чашку чая. Она жила в этом доме, но не принадлежала ему больше. И Пушкин не мог оставить это просто так. Он выискивал её среди прислуги, ловил обрывки её силуэта в зеркалах, высматривал в толпе, словно забытую строку в черновиках. Он видел, как она мелькала у лестницы, как выходила из библиотеки, не поднимая глаз, как скользила мимо, будто боялась встретиться с ним взглядом.       Она избегала его. И ему это не нравилось. Он терпел два дня. Потом ещё день. А на четвёртый — решил, что с него хватит.       Катерина несла поднос с чашками, стараясь не привлекать внимания, когда Пушкин, стоя у окна, подловил её в одном из коридоров. — Вы собираетесь бегать от меня всю оставшуюся жизнь? — спросил поэт.       Её пальцы вздрогнули, фарфоровые чашки на мгновение опасно зазвенели. — Александр Сергеевич… — она произнесла его имя слишком тихо, будто надеялась, что он передумает и просто уйдёт. — Вы уходите, когда я вхожу. Вы смотрите в пол, когда я рядом. Что происходит?       Катерина сжала губы, крепче прижимая поднос к себе. — Я просто хочу знать, почему. — Вы сами всё знаете.       Она сделала движение, чтобы пройти мимо, но Пушкин ловко перегородил ей дорогу, создавая невидимую преграду. — Катерина. — он произнёс её имя низким, тёплым голосом, в котором не было осуждения. Лишь вопрос. Её дыхание чуть сбилось. — Зачем вам были нужны эти деньги?       Катерина стиснула пальцы, будто пытаясь спрятать эмоции в ладонях. — Мне некуда идти. — Это я уже слышал.       Она сжала глаза, будто эта интонация ранила сильнее, чем все обвинения, и, наконец, тихо ответила. — Мой отец. Он болен. Ему нужны лекарства.       Тишина накрыла их, густая и неподъёмная. Пушкин медленно кивнул, осознавая, что сказать что-то остроумное или поэтичное — невозможно. — Вы могли сказать. — Сказать кому? Господину Бенкендорфу? Вам? Я уже достаточно вас обоих разочаровала.       Пушкин вдохнул глубже, ощущая, как лёгкие наполняются тяжестью. — Вы меня не разочаровали.       Она подняла на него взгляд — испытующе, недоверчиво, даже с оттенком злости. — Вы странный человек, Александр Сергеевич. Я украла деньги. Это вас не разочаровывает?       Он чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к своим собственным мыслям. — Вдохновляет.       Катерина моргнула, её брови чуть приподнялись. — Что? — Вы стали моей музой.       Она удивлённо фыркнула, будто не веря своим ушам. — Я? Муза? Человек, который просто убирает в доме, а ещё и ворует?       Пушкин улыбнулся — лукаво, по-мальчишески. — А кто сказал, что музы должны быть идеальными?       Катерина улыбнулась, а потом покачала головой, глядя на него с лёгким недоверием. — Вы ошибаетесь. Я не та, кто вам нужен.       Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, словно взвешивая что-то внутри себя. — Зато ты наконец-то улыбнулась за последние несколько дней.       Катерина замерла. А потом снова улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Пушкин довольно прищурился. — Вот видишь. Всё не так уж плохо. — Вы неисправимы. — И ты снова разговариваешь со мной.       Катерина вздохнула, но не ответила. И ушла, так и не сказав ни слова. Но на этот раз не убежала. Пушкин проводил её взглядом, лёгкая улыбка не сходила с его губ. Всё же этот разговор был для неё важен. И для него тоже.       Он уже собрался уйти, когда почувствовал на себе взгляд. Он медленно обернулся. В конце коридора, в полумраке, стоял Бенкендорф. Граф не двигался, не произносил ни слова — только смотрел. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах тлело раздражение, смешанное с чем-то похожим на любопытство. Пушкин слегка склонил голову, невольно приподняв бровь. — Какая неожиданная встреча, — он усмехнулся, намеренно расслабленно.       Бенкендорф шагнул ближе, его сапоги мягко цокнули по мраморному полу. — Вы, кажется, слишком увлеклись… ненужными разговорами, Александр Сергеевич. — О, напротив. Я увлёкся крайне нужными.       Граф остановился в паре шагов. — Осторожнее. Вы не первый, кто думает, что может спасти утопающего. Иногда они лишь тянут вас на дно. — Неужели вы считаете, что я боюсь глубины?       Бенкендорф чуть прищурился. — Я считаю, что вам пора задуматься о последствиях.       Пушкин улыбнулся — чуть дерзко, почти вызывающе. — Не люблю задумываться.       Граф качнул головой, словно усмехаясь. — Вот именно.       Он сделал ещё шаг, его голос стал тише, но тяжелее. — Вам не стоит встревать в это, Александр. Вы знаете, что она виновата. Это не дело чести. Это не великая драма. Это всего лишь одна девушка, которой скоро здесь не будет. — Это не просто одна девушка. — Влюбились? — его голос прозвучал почти насмешливо.       Саша пожал плечами, играя беззаботность, но в глазах его плясали искры, слишком яркие, чтобы быть шуткой. — А почему бы и нет? — он слегка наклонил голову, будто сам задумался над этим.       Бенкендорф молчал. В его лице не было гнева, только сосредоточенное напряжение — как у человека, который просчитывает последствия каждого слова. — Думаю, вы просто ошибаетесь в своих чувствах, — наконец произнёс он, — не наделайте глупостей. Через несколько дней её не будет. Так что советую привыкать к её отсутствию.       И прежде чем Пушкин успел что-то ответить, граф развернулся и ушёл, его шаги исчезли в темноте коридора.

***

      Зима глубже вгрызалась в город, заволакивая улицы мягким белым покрывалом. Мороз хрустел под сапогами, скрипел в ставнях, заползал в дома, но внутри особняка Бенкендорфа было тепло. Пахло хвойными ветками, горячим вином и пряной выпечкой. В каминах потрескивали дрова, заливая комнаты мягким янтарным светом. Этот уют был обманчивым — не для всех он означал покой. Катерина чувствовала себя чужой, будто стояла на пороге, не решаясь войти.       Только Пушкин не давал ей совсем исчезнуть. Он таскался за ней, читая стихи, болтая, шутя — пытался рассмешить. Если поначалу она избегала его, то теперь позволяла быть рядом. Позволяла говорить. Позволяла улыбаться ей. Но не позволяла подходить ближе. Их общение было натянутым, словно тонкая нить: одно неверное движение — и она порвётся.       До Рождества оставалось несколько дней. Бенкендорф, в честь праздника, отменил уроки с Сашей. Поэт, ликуя, бросился искать Катерину, чтобы прочитать ей свежие строки. Он заметил её в коридоре: девушка спешила в крыло прислуги, прижимая к груди список покупок. — Катя! — позвал он. Она не ответила. Пушкин нахмурился и догнал её, ловко перегородив дорогу. — Ты что, боишься меня? — спросил он с лукавой улыбкой. Катерина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. — Нет, что вы, — ровно ответила она. — Тогда почему бежишь? Она колебалась, будто подбирая слова. — Мне нужно на рынок. Господин Бенкендорф велел докупить продукты к праздникам. Простите, мне пора.       Катя шагнула в сторону, но Пушкин не стал её останавливать — только смотрел ей вслед, задумчиво постукивая пальцами по подбородку. В голове уже созревал очередной план.       Бенкендорф читал утреннюю газету со свежими новостями, держа в руках горячую чашку чая, когда в столовую ворвался Пушкин. Саша бросил взгляд на заголовок: "РЫНОЧНЫЕ ВОРЫ", а затем сел рядом с графом. — Александр, вам что-то нужно? — не отрываясь от газеты, спросил граф. — Разве я не могу просто провести время со своим любимым опекуном? — Не можете. — Бенкендорф даже не поднял глаз. Пауза. — Говорите уже. — Можно я пойду с Катериной на рынок? — Нет. — Но, Александр Христофорович! Базар — это же целая поэма! Смех, крики, запахи…       Граф наконец поднял взгляд и приподнял бровь. — Вы собрались на рынок ради запахов?       Пушкин театрально прижал руку к сердцу. — Я собрался туда ради вдохновения! Вы же не хотите лишать меня очередного стиха? — Я же вам сказал, что вы никуда не идёте. Почему я должен повторять несколько раз?       Пушкин на мгновение задумался, а потом с лукавой улыбкой произнёс: — Зато у вас будет несколько часов отдыха без моего присутствия.       Бенкендорф молча смотрел на него, словно решая, стоит ли ввязываться в эту игру. Потом тяжело вздохнул, аккуратно сложил газету и отпил глоток чая. — Вы же не отстанете от меня? — Пушкин с довольным видом покачал головой. — Ладно, Александр, идите, только осторожно, а то на улицах сейчас...       Граф даже не успел договорить, как Пушкин помчался одеваться, чтобы отправиться на рождественский базар.

***

      Зимнее солнце пробивалось сквозь плотную серую пелену облаков, окрашивая сугробы в бледное золото. Мороз покусывал щеки, оставляя на них розоватый румянец, а дыхание превращалось в лёгкий, прозрачный пар, тут же растворяясь в холодном воздухе. Катерина шагала впереди, сжимая в варежках небольшой, аккуратно сложенный листок — список покупок. Она шла уверенно, быстрым шагом. Её брови были сведены в едва заметную морщинку сосредоточенности.       Пушкин, напротив, плёлся позади, словно зазевавшийся школьник, у которого не было ни малейшего желания спешить. Он подбрасывал в воздух снежок, ловко ловил его на лету, а затем швырял в ближайший сугроб, смеясь над собственной меткостью. — Ты бы видела себя со стороны, — внезапно произнёс он, догоняя девушку и заглядывая в лицо. Катерина, не замедляя шага, скользнула по нему настороженным взглядом. — Что со мной не так? — Слишком серьёзная. Как генерал на поле битвы. Она фыркнула и, покачав головой, ускорила шаг. — Сколько можно быть такой строгой? — продолжал Пушкин. — Ну улыбнись же, Катенька! Или ты думаешь, что зимой смех запрещён?       Катя внезапно остановилась и обернулась к нему, внимательно разглядывая его лицо, словно пыталась разгадать загадку. — Александр Сергеевич, если я скажу вам, что на рынке нет поэтического вдохновения, а есть только толкотня, холод и суета, вы ведь всё равно пойдёте со мной?       Он картинно приложил руку к сердцу. — Конечно! Потому что вдохновение — это ты. И для тебя я просто Саша.       Катерина вздохнула и крепче прижала к груди список. — Ну что вы, я не могу позволить себе так обращаться к вам. — она продолжила идти к базару. — Я всё-таки настаиваю, — мягко ответил он. — Я слуга, а вы дворянин. Мне нельзя... Пушкин фыркнул, закатив глаза. — Ах, Катерина, ну что за глупости! Мы сейчас вместе тащим корзины по снегу — какое уж тут дворянство? — она не ответила, но уголки её губ дрогнули, будто готовясь сорваться в улыбку.       Они вошли на базар — мир, живущий по своим правилам. Здесь, в водовороте запахов, голосов и движения, время текло иначе. Торговцы громко зазывали покупателей: — Свежая рыба, господа! Треска, щука, осетрина! — доносилось с левой стороны. — Орехи, мёд, пряности! На счастье, в дорогу, к чаю! — доносилось уже по правому краю.       Катерина, стиснув пальцы на ручке корзины, быстрым шагом пробиралась между торговыми лавками. Пушкин же, напротив, чувствовал себя, как рыба в воде. Он неторопливо брёл рядом, то и дело останавливаясь, перекидываясь шутками с торговцами, пробуя сладости и азартно споря о цене то ли за ковригу, то ли за банку варенья. — Сахарный петушок, барышня! Купите, на счастье! — крикнула старушка, протягивая Катерине ярко-красную карамельную фигурку на палочке. — Не нужно. — Катя отмахнулась. — Ну что ж ты так? — с упрёком протянул Пушкин, забирая петушка и, не раздумывая, протягивая торговке монету. — Детство уходит, а карамель остаётся!       Лошади фыркали, запряжённые в сани, разносчики бегали меж лавок с подносами, полными горячих пирожков, варёной репы и дымящегося сбитня. Под ногами скрипел снег, перемешанный с сеном, шелестели вороха соломы, а воздух был пропитан ароматами хлеба, пряностей и дыма от костров. Пушкин огляделся, вдохнул морозный воздух, в котором смешались запахи печёного хлеба, хвои и пряностей, и вдруг, подняв глаза к небу, произнёс: — Под голубыми небесами, великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит... Катерина удивлённо повернула к нему голову. — Это... красиво. — Ты только посмотри вокруг, Катенька, — вдохновенно продолжал он, широко раскинув руки. — Разве не чудо? Весь мир укутан снежным покрывалом, сверкающим, как алмазы! Катя покачала головой, но в её глазах мелькнула тень улыбки. — А вон там, — Пушкин кивнул в сторону ряда с пряностями, — что ни лавка — то восточная сказка! Коричные короли, мускатные герцоги, гвоздичные принцессы... — Александр Сергеевич, давайте всё же сосредоточимся на покупках, — строго заметила Катя, хотя её голос уже не звучал так сухо. — Ах, Катя, как же ты далека от романтики! — он притворно вздохнул. — Мне нужно придерживаться списка, — напомнила она, направляясь к продавцу муки.       Они пошли дальше, покупая всё по порядку: муку, яйца, масло, пряности, орехи. Пушкин тем временем умудрился выторговать две банки варенья по цене одной и тут же похвалился перед Катей. — Думаю, вы были бы отличным купцом, — с легкой усмешкой заметила она. — Не сомневайся! — он гордо расправил плечи. — Торговаться я умею. А ещё лучше — сочинять небылицы, почему товар стоит дешевле, чем кажется. — И как вас ещё не выгнали с рынка? — Меня? Меня здесь уже обожают! — он широко раскинул руки, будто приветствовал толпу.       Катерина улыбнулась — и тут же поймала себя на этом, поспешно спрятав улыбку. Наконец, когда корзина была почти полной, они направились к выходу. Проходя мимо переулка, Пушкин резко остановился. — Катя, подожди здесь. Мне нужно кое-что купить. — Александр Сергеевич, нам уже пора возвращаться, иначе господин Бенкендорф будет злиться. — Я быстро! Как раз ему за подарком на Рождество, — уже на бегу бросил он.       Катерина, чтобы не мешать проходящим людям, зашла в небольшой переулок, поставила корзины на снег и принялась ждать. Здесь, в стороне от рыночной суеты, было почти тихо. Снегопад становился гуще, хлопья мягко ложились на её плечи, на варежки, на края платка. Где-то вдалеке смеялись дети, играя в снежки. Катерина огляделась. Пушкин снова заставил её замедлиться, позволить себе просто постоять и подышать. Она посмотрела на сахарного петушка, которого всё-таки приняла из его рук, и вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот день заканчивался.       Разумеется подарок был не для графа, а для Катерины. Пушкин подошел к небольшой лавке, где на прилавке лежали медальоны — не слишком дорогие, но вполне изящные, выполненные из серебра с гравировкой. Он подметил это местечко, пока они ходили по базару. Медальон был простым, без лишних украшений, но с необычной, чуть завуалированной красотой. Продавец, старик с морщинистым лицом, сидел за прилавком и лениво ковырял в носу, пока Пушкин не подошёл. — Добрый день, — начал поэт, взглянув на медальоны. — Мне нужно сделать подарок для одной необыкновенной девушки. Правда у меня немного ограничены средства. — Взгляните на этот, молодой человек. — он указал на самый скромный из медальонов — маленький круглый, с гравировкой в виде цветка. Недорогой, но с каким-то особым светом, как будто он был пронизан нежностью. — Сколько он стоит?       Продавец прищурился, оценив его взгляд, и назвал цену, которая была немного выше, чем Пушкину хотелось бы заплатить. — Кажется, у меня немного не хватает, — с грустью произнёс Пушкин, — видимо придётся поискать что-то ещё, спасибо вам. — Постойте, для особенной девушки подарок? Пушкин улыбнулся и слегка наклонил голову, уставившись на медальон, как будто он сам был частью неведомой поэтической вселенной. — Конечно! — ответил Пушкин с искренним вдохновением. — Её глаза светятся, как звезды, её присутствие осветляет весь день. Она одна может заставить забыть обо всех бедах, и её красота — это нечто совершенно уникальное, недостижимое для всех других. Она невероятна! Этот медальон, возможно, не будет стоить ей всего, что она заслуживает, но он будет напоминанием о её величии, доброте и изяществе. Она достойна чего-то по-настоящему прекрасного.       Старик замолчал на мгновение, рассматривая Пушкина с некоторым удивлением, потом медленно протянул руку к медальону. — Красиво говорите, молодой человек, — сказал он, улыбаясь. — Я, наверное, всё-таки не могу оставить вас в такой ситуации. Для такого рассказа — сделаю вам рождественский подарок и понижу цену.       Пушкин улыбнулся, чувствуя, как его слова и чувства находят отклик. Старик аккуратно завернул медальон в бумагу, и Пушкин, не раздумывая, расплатился последними деньгами. Он поблагодарил продавца и, взяв подарок, поспешил уйти. Хотя медальон был скромным по цене, для Пушкина он стал чем-то большим, чем просто покупкой. Он был уверен, что Катерина почувствует в этом подарок нечто большее, чем просто вещь — глубокий смысл и нежность, которую он вложил в это маленькое серебряное украшение.       Саша мчался по снежной улице, его сердце било с таким ритмом, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. В руке он крепко держал сверток с медальоном, который только что приобрел. Он ощущал, как холодный ветер кусает его лицо, но этот мороз казался пустяком, ведь в его душе горела радость. Он представлял, как Катерина будет смотреть на подарок, как её глаза загорятся, когда она поймёт, что он выбрал именно этот медальон для неё. Это был знак того, как он ценил её, как она важна для него. Снежинки всё чаще падали с неба, превращая улицы в бескрайнее белое поле, но он не замечал этого. Погода ухудшалась, но радость в сердце согревала.       Солнце, только что светившее, теперь скрывалось за тёмными облаками, и свет вокруг стал тусклым, словно мир затянуло в тень. Но всё это было неважно. Всё, что имело значение, — это был момент, когда он увидит её, когда он подарит ей этот медальон. Всё было так, как он мечтал. Он был счастлив, и всё вокруг него казалось сказочным.       Но когда он подошёл к тому месту, где оставил Катерину, его радость мгновенно исчезла. Впереди стояла толпа людей, их шёпот и беспокойные движения привлекли его внимание. Сердце его сжалось, и он почувствовал, как холод пробежал по спине. В груди заколыхалась тревога, а мысли, казавшиеся до этого такими светлыми, вдруг омрачил исходящий от толпы мрак. Он ускорил шаг, не успевая понять, что происходит, ощущая, как его дыхание становится всё более тяжёлым, а сердце — всё более беспокойным. — Что случилось? — спросил он у одного из прохожих, хватая его за рукав.       Прохожий отстранился, его лицо было напряжённым и полным тревоги. — Тихо, не подходи! Девушка... её... убили!       Слова, как удар грома, прорезали его душу. Он не мог поверить в это. Не думая, Саша рванулся вперёд, расталкивая толпу. В голове возникла мгновенная мысль: «Может, это не она?» Но тут он увидел тело Катерины. Она лежала, безжизненно распростёртая на земле. Он пробился сквозь людей и в тот момент, когда оказался у неё, мир перед ним как будто остановился.       Катя лежала на земле, её тело окрасил яркий алый след крови, который, растекаясь, проникал в белый снег. Ножевое ранение на её боку продолжало медленно, но верно изливать кровь, и вокруг лежали перевёрнутые корзины и продукты, рассыпавшиеся по земле. Но всё это было неважно. В его глазах только она. Она, холодная, неподвижная, её лицо было таким белым, что казалось, она отошла в другую реальность. Она была мертва. — Катя! — вскрикнул Саша, падая на колени рядом с ней. Голос его был полон отчаяния и ужаса. Он потряс её, его руки тряслись от боли и страха.       Его пальцы коснулись её холодного тела, и он пытался найти хоть какой-то знак жизни, но она оставалась неподвижной. Он снова и снова тряс её, отчаянно надеясь на чудо. Но этого чуда не было. Она была мертва. — Нет… Катя… не может быть, — шептал он, слёзы наполнили его глаза, но он не мог осознать, что произошло. Его мир рухнул.       Люди начали подходить ближе, кто-то пытался оттащить его от тела девушки, но Саша не мог этого позволить. Его руки крепко вцепились в её тело, как будто он мог вернуть её. — Катя, прошу, очнись… — молил он, его голос был полон боли и страха. — Ты не можешь уйти. Ты не можешь...       Но всё оставалось так, как было. Она была холодной, её глаза не открывались, и он чувствовал, как его сердце ломается. Он не знал, как дальше жить в этом мире без неё. Сзади раздался уверенный голос. — А ну все разошлись!       Пушкин обернулся и увидел квартального надзирателя. Саша, как в тумане, оторвался от Катерины. Он посмотрел на мужчину. Квартальный не спешил оттолкнуть его, его взгляд был полон сочувствия. — Ты её знал? — спросил надзиратель, присаживаясь рядом с Пушкиным.       Саша едва мог говорить, его голос дрожал, но он всё-таки произнёс: — Это была Катерина... Она работала в доме Бенкендорфа.       Надзиратель кивнул, как будто уже знал, кто она. — У Александра Христофоровича, значит. — Он вздохнул, по-отцовски положив руку на плечо Пушкина. — Слушай, тебе тут не место. Я распоряжусь, чтобы тебя проводили домой. Ты уже насмотрелся на этот ужас. А я разберусь, что тут произошло. Виновные будут наказаны.       Саша молча кивнул, всё ещё не в силах поверить в происходящее. Медленно, как во сне, он встал, а квартальный помог ему пройти через толпу. Саша с трудом делал шаги, его ноги не слушались. Он стоял весь в снегу, а руки были в крови. Пушкин не мог избавиться от ощущения, что мир рухнул, и его сердце утратило всё, что имело смысл.

***

      Кабинет Бенкендорфа был наполнен тишиной, которая давила, как груз, словно всё вокруг застыло, ожидая, когда мир снова тронется с места. Тусклый свет от свеч колыхался в углу, бросая мрак и тени на стены. Но даже этот слабый свет не мог развеять той тьмы, которая окутала Сашу.       Он сидел в кресле, но ощущение было, как будто он проваливался сквозь его. Спина поникла, плечи затекли, а руки, дрожащие и беспомощные, держали медальон, который дарить уже было некому. Холод сковал его тело, хотя в комнате было тепло. Этот холод был не физическим — это был холод изнутри, от того, что он видел. Катя. Её лицо не покидало его. Он снова видел её — безжизненное тело, которое оставалось на холодной земле, под снегом, кровь растекалась по белому покрывалу, а её глаза, больше не смотрящие на него, были пустыми, застывшими.       Бенкендорф молчал. Он стоял рядом, внимательно наблюдая за Сашей. Этот мальчик, несмотря на свою юность, словно прожил целую жизнь. Смотря на него, он ощущал боль, которую тот переживал, и знал, что эта боль была гораздо глубже, чем многие могли бы представить. — Саш, поговори со мной… Пожалуйста, не молчи, — его голос был мягким, полным искреннего беспокойства.       Саша не ответил. Его глаза были закрыты, но от этого они казались ещё более потерянными. Он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Бенкендорф осторожно положил руку на его ладонь. Он почувствовал, как холодная, дрожащая рука мальчика напряглась под его пальцами, но не отпустила.       Саша открыл глаза, и в них было всё: боль, пустота, отчаяние, слёзы. Он попытался говорить, но его слова вырвались тяжело, с трудом. — Я… — его голос был поломан, как будто он изо всех сил пытался удержаться, но уже не мог. — Если бы я не оставил её… если бы не ушёл… её бы не убили. Это я виноват.       Бенкендорф нахмурился и сжал его запястье, не давая мальчику утонуть в собственном горе. — Саша, ты бы ничего не смог сделать. Ты не виноват, — его голос был твёрдым, но мягким.       Пушкин вновь замолчал, только его губы шевелились, словно пытаясь сказать что-то важное, но слова не приходили. Он закусил губу, чтобы не заплакать снова, но боль в груди была невыносимой. Всё, что оставалось — это пустота, которая с каждым вдохом становилась всё более давящей. — Она лежала… уже мёртвая… Убили, чтобы ограбить...       Он потрясённо провёл дрожащей рукой по виску, пытаясь остановить свои мысли, но они продолжали неумолимо бушевать, мешая дышать. Бенкендорф видел, как всё внутри мальчика ломается. Это было знакомое чувство. Он сам чувствовал это множество раз. Бессилие. Когда ты пытаешься, бьёшь в стену, но она не поддаётся. Когда ты теряешь кого-то, кого не успел защитить, и не можешь вернуться, чтобы всё изменить.       Кабинет Бенкендорфа оставался окутан тишиной, но вдруг что-то в Саше изменилось. Его лицо словно ожило — тень боли на мгновение исчезла. На его губах появилась едва заметная, но широкая улыбка, почти безумная. — Я понял! — воскликнул он, голос был хриплым, но полным решимости. — Это всё сон! Как с Пущиным. Сейчас я проснусь!       Его глаза заблестели, как у человека, который только что нашел ключ к разгадке, к выходу из этого кошмара. Он почти выдохнул, глядя на Бенкендорфа, как будто тот должен был подтвердить его догадку.       Но Бенкендорф, молча наблюдавший, только вздохнул и покачал головой. Его взгляд был полон беспокойства, и этот взгляд настиг Сашу с такой силой, что его улыбка начала тускнеть, как угасающее пламя. Мальчик медленно замер, его глаза потемнели от понимания. — Это не сон? — спросил он почти шёпотом, не веря в то, что услышал. Его голос задрожал, как лист на ветру.       Бенкендорф отвёл взгляд, не решаясь смотреть прямо в его глаза. Его молчание было ответом, который Саша уже знал, но всё равно не мог принять. — Я не был там, чтобы защитить её... — Если бы ты там был… ты бы мог тоже погибнуть, — голос Бенкендорфа был тихим, но в нём чувствовалась тяжёлая уверенность.       Саша вскинул голову, его глаза наполнились яростью и отчаянием, а затем его голос сорвался. — Это неважно! — он вскочил с кресла и кричал, его грудь вздымалась от напряжения, и слёзы продолжали падать, как дождь. — Я должен был... я…       Он снова замолк, сжался, как ребёнок, пытаясь скрыть свою слабость. Он закрыл лицо руками, словно надеялся, что это поможет спрятаться от боли, которая разрывала его сердце.       Бенкендорф не раздумывая крепко обнял его. Он просто взял его в свои объятия. Саша, не сдерживаясь, вцепился в его мундир, сминая ткань в кулаках, как будто это могло что-то изменить. Он дрожал, и его тело билось о плечо Бенкендорфа, как о каменную стену. Слёзы, будто плотина, прорвались и не могли остановиться. — У неё был больной отец… — он еле выдохнул эти слова, сквозь всхлипы и слёзы. — Если он об этом узнает… я не знаю, что с ним будет...       Бенкендорф медленно провёл ладонью по спутанным волосам Саши. — Тише, Саш… Тише, — сказал он, его голос был тёплым и мягким. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Главное, что ты жив.       Саша продолжал плакать. Долго, прерывисто. И Бенкендорф продолжал держать его в своих объятиях, без слов, просто позволяя ему выплакать всю боль, всю утрату. И, может быть, это было единственное, что могло помочь сейчас — просто держать, не отпуская...