Глава 11 «Петербургские приключения»

Глава 11 «Петербургские приключения»

      Прошёл почти месяц. Дом Бенкендорфа вернулся в прежнее состояние. Но не к тому времени, когда здесь разносился смех, когда по коридорам носился вихрь чёрных кудрей, а прислуга со вздохом убирала следы очередной проделки. Больше не было мокрых следов от ботинок на идеально натёртом паркете, когда Саша с улицы врывался в дом, сжимая в руках охапку каких-то ненужных, но жизненно важных вещей — сломанных перьев, камешков, обрывков бумаги с каракулями. Больше не было потайных ловушек, где в шкафу среди белья мог оказаться запертый кот, а в кармане мундира — дохлая мышь. Больше не было оживлённых споров в кабинете, когда Саша, размахивая руками, доказывал, что «только дурак» мог придумать столь скучную систему обучения, или когда, смеясь, подшучивал над строгим графом, выдвигая ему всевозможные прозвища. Не было тяжёлых вздохов Александра Христофоровича, когда он в очередной раз не мог заставить этого мальчишку слушать его. Теперь дом утонул в тишине.       Саша почти не выходил из своей комнаты. Он целыми днями сидел на кровати, поджав ноги, держа в руках медальон, который был предназначен для Кати. Граф не знал, что делать. Он заглядывал к нему, но всё, что видел, — это хрупкую, почти бесцветную фигуру с пустым, мёртвым взглядом. — Ты должен есть. — Я не хочу. — Ты должен выходить на улицу. — Мне незачем. — Ты не можешь так. Тебе нужно жить дальше.       Но Саша молчал. На этом разговор заканчивался. Саша не плакал. Слёзы ушли в первые дни после её смерти, высохли вместе с голосом. Теперь он просто был.       Бенкендорф впервые в жизни чувствовал себя бессильным. Он видел смерть. Видел войны, предательства, людей, ломаемых пытками, людей, умирающих в одиночестве, людей, теряющих всё. Но этот мальчишка, этот несносный, острый на язык, вспыльчивый мальчишка, который однажды ворвался в его дом ураганом, теперь был похож на привидение. Как будто его душа осталась там, на грязной мостовой рядом с безжизненным телом Кати. Как будто и сам он умер.       Это нельзя было так оставлять. Бенкендорф провёл рукой по лицу, чувствуя, как в пальцах ноет усталость. Он сидел в своём кабинете уже несколько часов, но сделано не было ровным счётом ничего. Доклады, отчёты, приказы — всё это оставалось нетронутым. Слова сливались в серую массу, не задерживаясь в памяти. Его мысли были заняты другим. За окном клубилась ночная тьма, в камине потрескивали угли, бросая тёплый свет на стены, но в кабинете всё равно было холодно. Или это холод шёл изнутри? Он должен был работать, но не мог, все мысли были о Саше. Бенкендорф не был ему отцом. Не был другом. Даже наставником не считал себя в полной мере. И всё же он не мог просто стоять в стороне. Решение проблемы возникло неожиданно. Он тут же взял чистый лист бумаги и принялся писать письмо.       Первая фраза легла на бумагу твёрдым, уверенным почерком:       «Господин Малиновский, надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии…»       Он писал быстро, точно знал, что хочет сказать. Подписав письмо, Бенкендорф несколько секунд смотрел на него, словно оценивая. Это было правильно. Это было единственное, что он мог сделать. Граф вздохнул, откинувшись в кресле, и впервые за долгое время почувствовал, что сделал верный шаг. Теперь оставалось только ждать.

***

      Дни, как казалось Саше, тянулись бесконечно, каждый следующий не отличался от предыдущего. Пушкин всё так же сидел в своей комнате. Всё так же молчал. Всё так же не замечал ни времени, ни окружающих. Бенкендорф уже перепробовал всё. Он заставлял слуг приносить в комнату свежую еду, но она оставалась нетронутой. Он пытался говорить с ним, выводить на улицу, хоть как-то расшевелить — но все попытки разбивались о глухую стену молчания.       Сначала он злился. Потом злился на самого себя. Теперь — просто смотрел на мальчишку, которого когда-то едва мог приструнить, и не узнавал его. Но сегодня было иначе. Он вошёл в комнату уверенно, не собираясь вновь выслушивать монотонные «не хочу» и «мне незачем». — У нас гости.       Саша даже не дернулся. Он продолжал сидеть, как камень, не замечая ни времени, ни пространства. Бенкендорф, не произнеся ни слова, отошёл в сторону, позволяя Пушкину увидеть того, кто стоял за ним. В дверях, с лёгкой улыбкой, стоял Иван Пущин. — Ваня? — Саша выговорил это имя так, будто оно было привидением, до боли знакомым, но таким далеким.       Пущин кивнул, чуть склонив голову, как будто подтверждая, что это именно он. — Ты ведь не думал, что я тебя просто так оставлю?       Пушкин не шелохнулся. Сон? Или это игра разума? Что-то нереальное, эфемерное, что исчезнет в следующий момент. Он медленно поднялся с кровати, как человек, который не был уверен, что его тело ещё способно двигаться. Каждый шаг был мучительным, как будто его ноги и земля уже не принадлежали ему. Он моргнул. Пущин не исчез. Он стоял там, с живым, реальным взглядом, и Саша, потеряв голову, сорвался с места. Расстояние между ними исчезло мгновенно, и вот он уже крепко обнимает друга, словно не веря, что снова может почувствовать тепло. — Это ты… — голос едва держался, дрожал, как последний лист на осеннем ветру. — Это ты…       Пущин обнял его в ответ, сжимая, словно боялся отпустить. В его глазах не было слов, только молчаливое понимание. — Это идея господина Бенкендорфа, — тихо произнёс он.       Саша замер, будто в этот момент мир снова остановился. Он отстранился с такой силой, будто его ударила молния, и сначала взглянул на Пущина, затем на Бенкендорфа, который всё так же стоял у двери. — Вы... Вы его позвали? — шепотом вырвалось из его уст, голос срывался, но он продолжал смотреть на графа.       Бенкендорф кивнул. И тогда Саша, не в силах больше сдерживаться, шагнул к нему, обнял его. Александр Христофорович был ошеломлён, не ожидая такого от поэта, но не отстранился. Он молча принял его объятия, чувствуя, как тяжело на сердце, но в то же время что-то светлое загорается в груди. — Спасибо вам… — Саша прошептал, как будто это было единственное слово, которое он мог произнести в этот момент.

***

      Трое сидели за столом, в тишине, нарушаемой лишь лёгким звоном посуды. Бенкендорф, сдержанно поглядывая на Пушкина и Пущина, не мог не заметить, как с каждой минутой в Саше появляется что-то новое — некое возвращение того, кем он был раньше. Он наконец-то нормально поел и вновь начал улыбаться. Молча поглощая еду, Саша вдруг поднял голову, его глаза, хоть и всё ещё немного потерянные, уже начали искриться. Бенкендорф, наблюдая за ним, в глубине души почувствовал облегчение. — Господин Бенкендорф, можно ли мы прогуляемся по Петербургу, — спросил Пушкин, наконец нарушив тишину.       Бенкендорф задумался, смотря на него. Всё ещё насторожённый, но уже не настолько, как раньше, он едва заметно кивнул. — Хорошо, — сказал он, тихо, но твёрдо. — Но будьте осторожны. Постарайтесь держаться в людных местах. И без приключений.       Саша слегка усмехнулся, посмотрев на графа. — Ой, да что мы можем натворить? — с лёгким сарказмом ответил он, но в его голосе всё же звучала некоторая лёгкость.       Бенкендорф прищурил глаза и с изрядной долей иронии ответил: — Я даже боюсь представить, что у вас в голове, Александр. Угнать чьих-нибудь лошадей, например?       Саша улыбнулся, его взгляд стал ещё более живым, и он ответил с шутливой серьёзностью: — Спасибо за предложение, мы подумаем над этим. Могли бы устроить небольшое "похищение"? — Ладно, но всё равно будьте умны и не забывайте о безопасности.       Саша кивнул и быстро вскочил с места. Пущин, следуя за ним, улыбнулся, понимая, что это не просто прогулка, а настоящий шанс для Пушкина снова почувствовать себя живым.

***

      Петербург был скрыт под плотным слоем снега, улицы утыканы льдом, а ветер, казалось, пронизывал всё насквозь. Январь в городе был жестоким, но при этом не лишённым своего особенного очарования.       Саша и Пущин шли вдоль Невского проспекта, его улицы были многолюдны, несмотря на холод. Каждый шаг отдавался в твердом льду, и Саша несколько раз чуть не поскользнулся. В его глазах появился тот блеск, которого так не хватало на протяжении последних недель. — Я до сих пор не могу поверить, что ты здесь. Как так получилось? — спросил Пушкин, озорно оглядывая город. Его голос был мягким, но в нём звучала какая-то искренняя заинтересованность.       Пущин взглянул на него, слегка нахмурив брови. — Это Малиновский вызвал меня к себе, — ответил Пущин, пытаясь вспомнить детали. — Он сказал, что ты уже месяц сам не свой, что больше никто, кроме меня, не сможет тебе помочь. И вот я здесь.       Пушкин пожал плечами, его лицо на мгновение омрачилось. — А что вообще случилось с тобой? — спросил Пущин, осторожно наблюдая за другом.       Пушкин на мгновение замедлил шаг, его взгляд стал туманным, и он отвёл глаза. Он глубоко вздохнул и, не отвечая сразу, засунул руки в карманы. Потом, сдержанно, сказал: — Не очень хочу вспоминать, — его голос стал едва слышным, и он едва заметно потрогал медальон в кармане. — Всё слишком... тяжело.       Взгляд Пушкина, хоть и оставался слегка затуманенным, был полон жизни, пусть и не полной. Он ещё не мог забыть её. Невозможно было стереть из памяти образ Кати, её смех, её глаза. Но с каждым шагом, с каждым словом, с каждым моментом, который он делил с другом, что-то в его душе начало меняться. Пущин заметил это и понимал — несмотря на всё, что происходило, Саша снова начинал жить.       Они шли без особой цели, просто гуляя по заснеженным улицам города, вдыхая морозный воздух. — Знаешь, а я скучал по Петербургу, — сказал Пущин, скрестив руки на груди. — По его улицам, запаху морозного воздуха, звукам. — А я скучаю по лицею... — Тебя там правда не хватает, ну ничего, ты скоро же вернёшься, — Пущин по-дружески толкнул Сашу.       Пушкин резко остановился посреди улицы, его взгляд, как магнит, притянуло к одинокой фигуре выходящей из толпы. Он вцепился в рукав Пущина так, что тот едва не споткнулся. — Ваня, смотри, — почти шепотом произнёс Саша, указывая на молодого парня, который, всё чаще оглядываясь, свернул с оживлённой улицы в узкий переулок. — Ты не находишь его странным?       Пущин поморщился, мельком взглянув в сторону незнакомца. Тот выглядел, на первый взгляд, вполне обычным: тёмное пальто, шляпа, уверенный, но несколько небрежный шаг. Но что-то в его манере движения заставило Пущина насторожиться. Он слишком часто оглядывался, будто чувствовал чей-то взгляд. — Саш, ты точно уверен, что это не паранойя? — Пущин попытался стряхнуть с себя хватку друга, едва удержав равновесие. — Человек как человек. — Нет, погляди сам, — не давал покоя Пушкин. Он был полон решимости. — Этот парень ведёт себя так, будто кого-то боится. Слишком часто оглядывается. Ты это видишь? Как будто в подтверждение слов Саши, незнакомец снова резко обернулся, будто на мгновение почувствовал чьё-то присутствие, и, ускорив шаг, скрылся за углом. — Всё, идём за ним, — не раздумывая, предложил Пушкин. Слова были произнесены с такой решимостью, что Пущин едва успел моргнуть, прежде чем Саша двинулся в сторону переулка. — Ты серьёзно? — Пущин с трудом сдерживал недовольство. — Мы же не знаем, кто это. — Конечно, серьёзно! Это шанс на приключение! Ты что, не чувствуешь? Всё это не случайно!       Пущин закатил глаза, понимая, что спорить с другом бесполезно. И даже если он не хотел влезать в неприятности, любопытство с каждым шагом начало брать верх. Они шли за незнакомцем, стараясь не попасться на глаза. Петербург, казалось, жил своей обычной жизнью: запах свежевыпеченного хлеба доносился из ближайшей пекарни, а люди спешили по своим делам. Но Саша и Ваня ничего не замечали — их внимание было приковано к фигуре, которая всё чаще ускоряла шаг и оглядывалась. — Смотри, — прошептал Пушкин, его голос немного дрожал от нетерпения. — Он прячет руку в кармане, и я уверен, что это не носовой платок. — Саш, не начинай, — Пущин отмахнулся, хотя и сам начал сомневаться, — тебе просто кажется.       Но взгляд Саши был полон уверенности, и, несмотря на попытки Пущина убедить себя, что друг ошибается, с каждым шагом он тоже начал замечать, что незнакомец ведёт себя слишком настороженно. — А если он просто карманник? — задумчиво произнёс Пущин. — Мы его разоблачим, — усмехнулся Пушкин. — А если он убийца? — Пущин снова пошёл на рискованный вопрос, хоть и знал ответ. — Тогда мы его остановим, — Саша сказал это так, будто речь шла о том, чтобы просто купить булочку в магазине.       Пущин тяжело вздохнул, но уже не мог сдержать интерес. Азарт Саши был заразителен. — Ты уверен, что нам стоит идти дальше? — спросил он, бросая быстрый взгляд на друга.       Саша кивнул, не сомневаясь. Они шли за незнакомцем ещё минут двадцать, улицы постепенно становились всё тише, люди исчезали, и Пущин начинал ощущать, как вокруг сгущается напряжение. Незнакомец свернул в узкий переулок, стены домов которого нависали, создавая глубокие тени, несмотря на светлый день. — Я туда не пойду, — Пущин резко остановился. — Мы будем осторожны, — Саша шагнул вперёд, но увидев, что незнакомец остановился в переулке, сделал шаг обратно.       Молодой человек стоял неподвижно, прижавшись спиной к стене, как будто кого-то ждал. — Он что-то достаёт, — прошептал Саша, вытягивая шею, — это нож.       Пущин сжался, его дыхание стало учащённым. Саша был прав. — Это точно не карманник, — тихо добавил Пущин. — А ну-ка, идите сюда, голубчики! — прозвучал за спиной грубый голос.       Мужчина толкнул их в переулок с такой силой, что Пущин чуть не упал. Саша вцепился в рукав Пущина, не давая ему рухнуть. Он почувствовал, как воздух вокруг сжался, будто они попали в паутину, из которой не выбраться. Этот переулок казался тесным и тёмным, словно сам город вдруг заточил их в ловушку. Стены зданий нависали сверху, словно скалы, и не было ни звука, ни движения, кроме их собственных шагов.       Пушкин окинул взглядом обстановку: худощавый незнакомец с ножом стоял с одной стороны. С другой стороны стоял второй мужчина — массивный, с крепким телосложением, перегородивший путь к свободе. Вся ситуация казалась безвыходной. Саша и Ваня замерли, не зная, что делать. — Кость, кажется, у тебя тут хвостик образовался, — сказал тот, кто затолкал их в эту ловушку. Он оценил их с ног до головы, прищурившись. — Даже два, один рыженький, а другой чёрненький. — Он сделал шаг вперёд, его глаза скользнули по Пушкину и Пущину с интересом. — Зачем следили за ним?       Пушкин почувствовал, как сжимается горло от страха, но пытался сохранять спокойствие. Он знал, что в таких ситуациях важно не показывать паники. Медленно, с паузами, он начал подбирать слова. — Мы… Мы тоже… хотим в вашу банду.       Послышался смех со спины. Молодой человек с ножом фыркнул, явно не принимая всерьёз их слова. — Мальчик, на кой вы нам сдались? Прирежем сейчас вас здесь, и дело с концом. —зловещий смех снова вырвался у мужчины.       Пушкин не стал отступать и, осознавая, что от его слов зависит их будущее, продолжил, не сбиваясь с ритма: — Прирезать всегда успеете, но сами подумайте, — бросил он через плечо, — мы — мелкие, незаметные, можем быть полезными. — он взглянул в глаза мужчине напротив него, чувствуя, что именно он сейчас главный в этой ситуации.       Пущин бросил на Сашу быстрый взгляд, явно сомневаясь в этом повороте событий. Но Пушкин продолжал говорить, каждое слово давалось ему с усилием, но он знал, что иначе им не выбраться. — Мы можем воровать, — продолжил он, — будем делать это так, что никто даже не заметит. Это точно пригодится, не так ли? Сами подумайте, — он посмотрел на массивного мужчину, — погоня, и единственное спасение — это отверстие в заборе, через которое вы или ваш друг не пролезете, а ребёнок запросто.       Мужчина, поднял бровь, но не сказал ни слова. Он выглядел заинтересованным, но не до конца уверенным. Пушкин заметил, что его взгляд стал более расслабленным. Саша продолжал уверенно смотреть в глаза, словно играя на грани. — Вась, ты ещё слушать будешь этих мальчишек? — устало спросил Костя, не скрывая недовольства. — Помолчи. Парень и правда нам может быть полезен.       Он подошёл к Саше, опустил руку на его плечо, прижимая его к себе. Ваня отошёл в сторону. Пушкина прошиб холодный пот, когда тяжесть руки легла на его плечо. Его тело напряглось, но он старался сохранять дружелюбие, не поддаваться страху, не показывать того, что его пугает эта близость. — Хочешь быть частью нашей банды, значит? — спросил мужчина, его глаза сверкнули, когда он взглянул на Пушкина с неожиданной проницательностью. — Ты уверен, что справишься?       Саша почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Всё, что его сдерживало, — это эта рука на плече, этот молчаливый захват, который напоминал ловушку. Он взглянул на Пущина, который стоял у стены, будто зажат в угол, его лицо выражало весь ужас ситуации. Саша улыбнулся, пытаясь скрыть свои чувства, и его голос стал твёрдым. — Конечно. Мы всё сделаем. — А вот я сомневаюсь.       Мужчина нахмурился и, повернувшись к Саше, вдруг схватил его за горло. Его рука сжалась, и Пушкин почувствовал, как воздух в лёгких иссякает. Василий прижал его к стене, на несколько мгновений полностью лишив возможности дышать. Но в этот момент Пущин, увидев, что Пушкина вот-вот задушат, схватил палку, которая лежала рядом, и со всей силы ударил мужчину по колену. Он отшатнулся, рефлекторно отпустив Сашу. Пушкин согнулся, набирая воздух, он бросил взгляд на Костю, который стоял в шоке, не зная что делать. — Бежим! — крикнул Ваня, и они бросились бежать подальше от этого места. — Чего стоишь, догони их! — прокричал мужчина Косте.       Пушкину с Пущиным хватило разума не оглядываться и бежать как можно быстрее, отрываясь от преследователей. Они бежали так быстро, как могли. Заметив таверну, они решили скрыться там.

***

      Пущин и Пушкин вбежали в таверну с такой силой, что дверь захлопнулась с громким звуком. Внутри стало на мгновение тише, все взгляды немедленно обратились на них. Саша и Ваня, едва не споткнувшись, прижались спинами к двери, тяжело дыша, пытаясь успокоиться после бегства. В ушах всё ещё звенело от страха, сердце колотилось в груди, а руки дрожали от напряжения. Их сердца бешено колотились, но на лице каждого можно было прочитать, что они всё ещё не до конца осознали, что произошло.       Внутри таверны царил уютный полумрак. Пущин почувствовал на себе десятки любопытных взглядов, но в этот момент ему было не до этого. — Не думал, что мы до сюда добежим, — произнёс Пушкин, оглядываясь на Пущина, но его глаза были полны того смятения, которое не удавалось скрыть. — Я тоже. — Ваня оглядел таверну в поисках свободного столика.       Скрипнув стульями, они сели напротив друг друга. В их голове по-прежнему крутились образы тех, кто остался позади. Пущин не мог избавиться от ощущения, что преследователи не остановятся. — Не можем мы без приключений, Саш... Отсидимся здесь минут двадцать и давай возвращаться. Нужно рассказать всё Бенкендорфу. — Главное этих двоих не встретить, иначе нам точно конец.       Сидя за столиком в тёмной, уютной таверне, Пущин и Пушкин были поглощены обсуждением последних событий. Заведение бурлило жизнью: за соседними столиками громко беседовали мужики, пили пиво, смеялись, а в углу старик, сидящий у тускло мерцающего огня, играл на мандолине, наполняя пространство мягким звуком. Но для Пущина и Пушкина весь этот шум был словно из другой реальности. Они сидели, немного уставшие, Ваня рассказывал про жизнь в лицее, а Саша про его жизнь с графом. — Ну, твою историю про дуэль с Николаем Павловичем мне точно не переплюнуть, — с усмешкой сказал Ваня.       В этот момент к столу подошёл человек, который не вписывался в атмосферу таверны. Он был высок, в чёрном длинном плаще с капюшоном, который скрывал почти всё его лицо. Лишь чёткие линии носа и подбородка, напоминающие скальные выступы, виднелись из-под тени. Его фигура казалась неестественно спокойной, словно он был не частью этого мира. От него исходил слабый запах ладана и алкоголя — смесь чего-то древнего и неземного. Он стоял молча, словно оценивая их, и взгляд его был странным, почти мистическим. — Вы выглядите как те, кто переживает, — его голос был глубоким и хриплым, будто он давно не говорил вслух. Он сделал паузу, затем плавно поднял бутылку, как будто знал, что именно в этот момент им нужно немного расслабиться. — Возьмите, друзья, это вам на удачу.       Он поставил перед ними бутылку, на которой был вырезан странный символ. Он был сложный, неясный, как древний знак, которому не было понятного объяснения. Пущин и Пушкин переглянулись, ощущая, как в их груди возникает странное беспокойство. — Кто вы? — наконец спросил Пушкин, интуитивно чувствуя, что этот человек не тот, за кого себя выдает. — И что это?       Человек молча открыл бутылку, выливая тёмный напиток в их бокалы. В его движениях не было ни спешки, ни напряжения — он был как тень, излучающая спокойствие и какую-то неведомую власть. — Я... тот, кто видит. Я тот, кто знает, — его слова звучали, как пророчество. Он замолчал, давая этим словам отложиться в голове. Пущин почувствовал, как его волосы на затылке слегка приподнялись от этой загадочной фразы. — Я видел ваше будущее, как видел будущее всех, кто когда-либо сидел в этом месте.       Ребята молчали, не зная, как отреагировать на эти слова. В их взглядах появилось недоумение, смешанное с лёгким страхом. — Будущее? — переспросил Пущин, его голос был слегка дрожащим от того, что происходило. — Какое будущее?       Человек наклонился немного ближе, и теперь его лицо стало чуть более видимым. Он выглядел старым, его взгляд был глубоким, как будто он видел душу сидящего перед ним. — Я вижу, — он посмотрел на Сашу, — что ты станешь великим поэтом, хотя твой путь будет полон борьбы. Язык будет твоим врагом. О, вижу много женщин и карточных долгов. И, хотя твоя судьба будет яркой, она оборвётся раньше, чем ты сам этого ожидаешь. — он перевёл взгляд на Ваню, — А ты проживёшь дольше, но жизнь твоя будет куда более трудной. Ты будешь винить себя в том, что не смог спасти его. И это чувство будет преследовать тебя долгие годы.       Пущин и Пушкин обменялись взглядами. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, и даже звук мандолины в углу таверны казался далеким и неуместным. — Что вы хотите от нас? — сдержанно спросил Пущин, его интуиция насторожила его, заставив отодвинуть бокал подальше.       Человек усмехнулся, и в его глазах мелькнули огоньки, как два ярких светлячка в темноте. — Я не хочу ничего, — сказал он, его голос стал мягче, — Вы стоите на распутье, и ваши шаги определят, где вы окажетесь. Но помните, судьба не всегда даёт второй шанс. То, что вы решите сейчас, — это и есть то, что определит вашу судьбу.       С этими словами он слегка наклонил голову в знак прощания и, не произнеся больше ни слова, исчез в толпе. На его месте осталась только бутылка с символом и странное чувство, что всё, что он сказал, было чем-то больше, чем просто разговорами — это было как пророчество, скрывающее за собой невидимую угрозу.       Пущин и Пушкин остались в недоумении. Ощущение тревоги усилилось, а воздух вокруг, казалось, стал плотнее. Они снова переглянулись, и Пушкин первым нарушил молчание. — Что это было? — его голос дрожал, словно он пытался осознать, что только что произошло.       Пущин потёр виски, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. — Не знаю, — тихо ответил он, и в его глазах читалось недоумение. — Но мне кажется, что нам нужно уходить.

***

      Вечерний воздух был пропитан запахом далёкого дыма, луна пробивалась сквозь тяжёлые облака. Пущин первым шагнул за порог таверны и глубоко вдохнул морозный воздух, словно желая очиститься от духоты. Он провёл рукой по лицу, отгоняя усталость. За ним вышел Саша. — Ну и денёк… — пробормотал Ваня, застёгивая воротник сюртука.       Но стоило им сделать несколько шагов от таверны, как Пушкин резко остановился. Он провёл рукой по карманам, нахмурился и начал судорожно потрошить карманы. — Чёрт… — выдохнул он, сердце гулко забилось в груди. — Саш, что-то случилось? — Пущин обернулся. — Я потерял медальон. — Какой медальон? — Пущин посмотрел на него с недоумением и тревогой.       Саша раздражённо мотнул головой, снова лихорадочно проверяя карманы, но тщетно. Затем его взгляд стал отстранённым, словно он что-то вспоминал. Он медленно поднял голову, в его глазах вспыхнуло беспокойство. — Переулок, — тихо сказал он. — Что? — Скорее всего, я уронил его там… — Пушкин сжал кулаки, едва сдерживая волнение. — В том переулке.       Пущин покачал головой, понимая, к чему всё идёт. — Даже не думай, Саша.       Но Пушкин уже развернулся в сторону переулка, намереваясь идти искать пропажу. Пущин схватил его за руку. — Ты что, с ума сошёл?! — прошипел он. — Мы еле ноги унесли оттуда, а ты хочешь вернуться обратно?! А если они там опять будут? — Мне нужно его найти, Ваня. — голос Пушкина был твёрдым, но не злым. В нём звучала боль, почти мольба. — Да забудь ты про этот медальон! Жив остался — и слава Богу! — Нет, ты не понимаешь… — Саша вздохнул и провёл рукой по волосам, колеблясь, но затем заговорил, глядя в сторону. — Я хотел подарить его Кате. — Какой Кате? — Пущин удивлённо посмотрел на друга. — Катя… её больше нет, — его голос слегка дрожал. — Она погибла.       Пущин почувствовал, как холод подкрался под его кожу. — Она работала у Бенкендорфа и была... моей музой. Её убили, когда я убежал за подарком для неё. Я был виноват в её смерти. — Пушкин сглотнул, отворачиваясь, но Пущин всё равно видел, как дрогнули его губы. — Саша… — тихо произнёс Пущин, впервые понимая, что это не просто очередная прихоть друга. — Это всё, что у меня от неё осталось.       Пущин глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри у него что-то болезненно сжимается. — И ты думаешь, что сейчас, в переулке, где тебя хотели зарезать, ты найдёшь этот медальон? — его голос звучал мягче, но твёрдо. — А если те люди нас найдут?       Пушкин молчал, глядя в тёмные улицы. — Саша, хватит. Мы должны вернуться к графу. Тебе нужно прийти в себя. — Но… — Нет. — Пущин посмотрел ему прямо в глаза. — Я понимаю, что это важно. Правда, понимаю. Но прямо сейчас твоя жизнь важнее.       Пушкин закрыл глаза на секунду, будто борясь с самим собой, а потом сжал кулаки и резко выдохнул, будто отпуская что-то невидимое. — Чёрт… Ладно, ты прав.       Пущин кивнул, слегка похлопал друга по плечу. — Пойдём.

***

      На следующее утро Ваня стоял у экипажа, готовый к отъезду. Петербург ещё только начинал просыпаться — воздух был свеж и холоден, мостовая слегка подмёрзла, а по улице неспешно шли редкие прохожие. Пушкин смотрел на друга с лёгкой грустью. — Ну что, лицей ждёт, — вздохнул он. — Надеюсь, как только ты уедешь, Бенкендорф не поколотит меня за наши вчерашние приключения.       Ваня рассмеялся, но в глазах читалась тревога. — Думаешь, он действительно разберётся с этой бандой? — Если кто и может, так это он. Я описал этих двоих, надеюсь, поможет.       Они замолчали на мгновение, понимая, что пора прощаться. Ваня шагнул вперёд и, не дожидаясь реакции, крепко обнял Пушкина. — Береги себя, Саша, — тихо сказал он. — Ты тоже, Ваня. — Пушкин сжал его плечи в ответ.       Они разжали объятия, и Ваня забрался в экипаж. Колёса заскрипели, кучер подстегнул лошадей, и экипаж покатил прочь. Пушкин долго стоял на месте, провожая его взглядом. Потом вздохнул, засунул руки в карманы и, улыбнувшись своим мыслям, развернулся и зашагал обратно в дом.