Глава 14. На коротком поводке

Прошло несколько дней после поездки на речку, и Варя все это время жила в постоянном напряжении и страхе. Федя то на целые дни забывал о её существовании, погружённый в свои забавы, длительные трапезы, капризы и сладкий сон, то вдруг, по прихоти, вспоминал — и тогда холоп с серьёзным видом приходил за ней: «Федор Тимофеич велел явиться». Варя не знала, чего ждать: мог пройти весь день, а мог — час, прежде чем он снова потребует её присутствия. Сейчас всё её внимание было приковано к матери. Та слегла окончательно: бледная, с тяжёлым, неровным дыханием, почти не вставала, и в глазах её всё чаще появлялся тот туманный, тревожный взгляд, который Варя не знала, как объяснить. Она старалась не отходить от неё ни на шаг, ухаживала, приносила воду, держала за руку, но даже в самые тяжёлые минуты не могла не являться к Феде, когда тот требовал. Благо, мать это только радовало — та расценивала это как знаки внимания от хозяйского сынка и Варя, боясь нарушить ее покой, не решалась раскрыть всю правду. Впрочем и это никак бы не помогло ей — мать ни за что не поверила бы в злонамеренность Федьки относительно ее дочки. *** В тот день Ваня помогал во дворе — таскал воду и укладывал поленья в дровяник, охотно хватаясь за любую работу, лишь бы не сидеть без дела и не видеть лишний раз хозяев и их избалованного сынка. Под вечер холопы вынесли во двор скамьи, широкое резное кресло, и стол, покрытый вышитой скатертью — как обычно, готовились к вечернему чаю с вареньем, пряниками, медовыми коврижками, пирожками и ватрушками.  Ваня присел на крыльцо отдохнуть, вытирая пот со лба, когда увидел, как с крыльца терема спустилась Варя. С того разговора на речке она не решалась больше оставаться с Ваней наедине, боясь Федькиного гнева. Она была в простом, но опрятном синем сарафане, с неизменной голубой лентой в волосах, с растрепанной рыжей косой и с уставшим, грустным лицом. Она сразу заметила Ваню, кивнула ему сдержанно — и тревожно посмотрела в сторону дома. Мать её в это время спала, и Варя вышла лишь на минуту — подышать, собраться с силами. Но покой длился недолго. Из терема появились бояре: впереди шла хозяйка, Настасья Михайловна, высокая и величественная, в тяжёлой шубе из алого парчового бархата, отделанной соболем  — несмотря на лето, на плечи её всегда накидывали шубу, «под стать положению». За ней ступал Федя, неторопливо, как царь на прогулке, в лазурном охабене, так богато расшитом золотыми нитями и жемчугом, что ткань почти не была видна. Длинные рукава спадали до земли, и были красиво завязаны за спиной. Из-под них виднелась ткань нежно-голубой шелковой рубахи. Наряжаться Федька любил почти так же сильно, как вкусно поесть и с удовольствием вертелся перед зеркалом, примеряя новые наряды. Он искренне считал себя неотразимым, несмотря на полноту. В руках он держал виноградную кисть и закидывал ягоды прямо в рот, сплевывая кожуру под ноги. Он тяжко переваливался с ноги на ногу, вздыхая и пыхтя, со скучающим видом и ленивым презрением ко всему вокруг. За ним следовали две няньки с опахалами из павлиньих перьев, слуга с подушками и ещё один холоп, державший на подносе хрустальный кувшин с прохладным квасом. У самого стола няньки ловко разложили подушки на стоящем резном кресле, прежде чем Федя уселся со вздохом, вытянув полные ноги. Кресло заскрипело под его весом.  Настасья Михайловна села рядом, на скамью, и посмотрела на Федьку с довольной улыбкой — ей нравилось, когда её сынок выглядел так, как он и должен был, по её мнению: пышно, царственно, «всех выше». Правда, Федя был не столько выше, сколько шире всех.  Слуги спешно подносили кушанья, выставляя их на стол перед Федей, а он лишь лениво рассматривал яства и громко вздыхал.  — Ну что ж ты, Феденька, не ешь? — заботливо наклонилась к нему мать. — Может, тебе булочек с маком подать? Или пирожков с яблоками? Только напекли, тепленькие еще, гляди…  — Не хо-очу, — проныл он с капризной гримасой, глядя в сторону, и рукой кокетливо отбрасывая со лба упавший темный локон, — скучно мне! Всё надоело… Настасья Михайловна тихо сказала, с волнением глядя га сына: — Ах ты мой светик ясный, что-то аппетиту нету! Как бы не заболел… Ей не подумалось, что дело было в том, что лишь четверть часа назад Федька съел огромную миску вареников с творогом и ягодами, политых жирнющими сливками.  — Эй, Прошка! — рявкнул вдруг Федя, указывая пухлым пальцем на крепкого холопа, что правил изгородь у конюшни, — Подойди-ка сюда! Прошка, парень лет двадцати пяти, молча снял шапку и приблизился. — Чего изволишь, боярин? — Ты что это утром глаза отводил, когда я мимо шёл? Думаешь, не заметил? — Федя прищурился, глядя на парня, лицо его было зло и капризно. — Барин… я не хотел… — начал было Прошка, растерянный. — Не хотел? — Федя злобно хмыкнул, — Тогда покажи, как каешься! На колени, слышишь?! — почти взвизгнул он. — Пусть все видят, кто тут холоп, а кто — хозяин! Федька топнул толстой ногой в алом парчовом сапожке.  Прошка побледнел, но подчинился: встал на колени прямо в грязь. Федя глядел сверху вниз, с надутым выражением величия на лице. — Ползи, — указал он пальцем вдоль двора. — На коленях! До той берёзы и обратно! Быстро! — Всё правильно, сыночек, — кивнула матушка, заправляя Федьке за ухо непослушную прядь. — Иначе перестанут слушаться, нечего дворню распускать.  Прошка пополз, сжав зубы, оставляя след на влажной от вечерней росы траве и земле. Ему жаль было не себя, а портки — от такого колени того и гляди протрутся до дыр, Маруське-жене придется заплаты ставить, ведь новые-то в копеечку влетят! Несколько человек отвернулись, кто-то хихикнул исподтишка. Федя довольно уселся обратно, выпятив живот, подбоченившись. Варя сжала кулаки, побледнев, а Ваня с ненавистью глядел на Федю. Федя расплылся в злой ухмылке, наслаждаясь зрелищем и захлёбываясь от самодовольства: — Вот так-то! Чтоб знал, с кем имеет дело! Кто барин, а кто грязь под ногами! Он бросил быстрый взгляд на Варю, будто напоминая ей о своей власти. Прошка тем временем дополз обратно, весь в грязи, с изорванными портами. — Довольно, убирайся, — лениво махнул рукой Федя и снова обвёл всех взглядом, наслаждаясь своей силой. Матушка ласково посмотрела на сына, будто он сделал нечто глубокомудрое, и погладила его по плечу. — Ах ты мой сокол ясный... Мудр не по летам, — прошептала она с умилением. *** Варя надеялась остаться в стороне, шагнув за плетень, но зря — Федька заметил ее взгляд, в котором не было восхищения его поступком и это ему не понравилось. — Варенька! — вдруг воскликнул он, прищурив длинные ресницы, — А ну иди ко мне! Видя, что Ваня тоже здесь и смотрит, Федька намеревался потешиться. Варя едва удержалась от того, чтобы не отступить назад, но медленно подошла, напряжённая, как струна. Федя в два счёта перехватил её за тонкую талию и, не слушая сопротивлений, усадил к себе на колени. Мягкое, тёплое тело Феди расплывалось под ней, живот прижимался к ее спине, Федька обвил её толстыми руками и довольно вздохнул. — Вот теперь хорошо, — промурлыкал он и с удовольствием посмотрел в сторону Вани. Тот, застыв у стены сарая, мрачно следил за ними, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Что-то аппетит проснулся, — повернулся Федя к нянькам. — Несите сюда всего! Варя меня покормит. Первыми подскочили Малашка и старшие няньки, выставив поднос с ватрушками, чашки с горячим яблочным узваром, ломти сладкого пирога, миску с пшеничной кашей с орехами и медом, медовые коврижки. Маланья, бросив злобный взгляд на Варю, с особым благоговением подала слюнявчик с вышитыми ягодками. Федьке крайне не хотелось показываться перед Ваней и всеми остальными в слюнявчике как младенец и Варя поняла это.  — Не буду, — буркнул Федя, отворачиваясь. — Я не маленький! — Феденька, голубчик, — тут же заголосила одна из нянек, уже тянущаяся к его подбородку. Каша-то горячая, сладкая, вдруг капнет! — Да что это ты вдруг заупрямился, солнышко? — поддакнула мать, взглянув на Варю, — мы же всегда одеваем! Ты же как ангелочек в нем!  Федя насупился, покосился на Варю. Та молчала, но по лицу её было видно: видит всё, понимает всё — и забавляется. Это злило. Но не устраивать же истерику ей на радость?  — Ну… ладно уж, — неохотно промолвил Федька.  — Давай шейку, поросеночек, — мягко отозвалась Варя и трясущимися руками завязала тесёмки у него на пухлой шее, — вот так!  Варя поднесла ложку каши к его губам.  Федя, оживившись, повернулся к Ване и громко, почти певуче, протянул: — Ах ты моя милая, кормит меня с любовью! Скажи ещё что-нибудь ласковое, ну? Скажи, какой я хороший. Варя медленно выдохнула и, взглянув на него лукавыми карими глазами, произнесла нарочито тоном няньки: — Хорошенький, пухленький… особенно вот тут, — и хлопнула его мягко по круглому животу. — И умненький. Сам понял, что слюнявчик надо надеть, не стал капризничать. Молодец. Федя покраснел. Но Ваня стоял у стены, и смотрел, как его возлюбленная кормит и хвалит боярского сыночка. Захарин не мог взорваться и раскричаться, хотя очень хотелось, но — не собирался дарить им такую радость. Только злобно засопел, но быстро взял себя в руки. А Варя чуть заметно улыбнулась, продолжая орудовать ложкой. Она знала: да, сидит у него на коленях. Да, нянчит, как он велел. Но торжество его уже было не таким сладким. И это был её крошечный реванш. Несмотря на это досадное происшествие, Федька довольно зажмурился и, облизнув губы, провёл ладонью по её спине. — Вот так. И все видят, как ты меня любишь. Ванька, ты чего там? Завидуешь, а подойти боишься? — усмехнулся он громко, глядя прямо на Ваню. Ваня не ответил. Его лицо стало каменным, он резко повернулся и ушёл за угол дома, стиснув зубы от злости и бессилия. А Федя ел с огромным аппетитом: ватрушки исчезали одна за другой, каша убавлялась прямо на глазах. Варю он держал крепко, даже когда она попыталась соскользнуть с его коленей. — Не дёргайся, Варенька, — приговаривал Федя сладко. — Кто ж меня так кормить будет, если не ты? Или забыла наш уговор?  Лишь когда ему стало тяжело дышать от сытости и ленивой неги, он отпустил её, махнув рукой: — Всё, можешь быть свободна. Беги к мамаше своей. Но далеко не уходи, вдруг опять позову. Варя, горя от унижения, выскользнула из его объятий и поспешила прочь, чувствуя на себе взгляды всей прислуги и гостей. Сердце у неё стучало гулко и быстро: всё было как в кошмаре, из которого невозможно проснуться.