Глава 15. Два ночных свидания (часть 1)

На людях Федя Захарин, хоть и старался держаться важно, по-взрослому, всё же не раз скатывался в детские капризы: громко кричал, топал ногами, закатывал истерики с визгами и слезами. Впрочем, все знали: он — единственный наследник богатого знатного рода, любимец матушки, батюшки, и всей родни — что с него взять? В его безобразном поведении, в нетерпеливом истеричном «хочу!» сквозила не детскость, а что-то властное, барское, врождённое. И всё же он держал себя как молодой боярин, порою дерзко и с наглостью, щеголял новыми кафтанами и сапожками и грозно щурился на смельчаков, которые осмеливались усмехнуться — и даже если его не уважали, то все же весьма опасались.  Однако стоило за Федей Захариным закрыться дверям его опочивальни — всё сразу становилось иным. Здесь, где все было по слову и указу матушки-боярыни, начиналось царство его безмерного и бесстыдного баловства. Тут Федюша был не дерзким молодым боярином, а любимым маминым малышом, вокруг которого крутился весь домашний мир. Федя, который на людях мог оттолкнуть родителей или нянек с их излишней и навязчивой опекой, по вечерам с удовольствием им поддавался, зная, что в этих стенах его будут холить, лелеять, умиляться, обожать без меры. Он охотно позволял себя пестовать: няньки мыли его, укладывали на подушки, растирали кремами, кормили с ложечки, вытирали рот, укачивали и пели, если не спалось. И он принимал это как должное, с ленивым довольством, зная, что весь дом, от батюшки до самого последнего холопа, живёт только для того, чтобы ему, драгоценному мальчишке, было мягко, сладко и уютно. *** В фединой просторной и богатой опочивальне стояла мягкая тишина, нарушаемая только всплеском воды в золотом тазу да приглушённым шепотом нянек. За ставнями дышала ночь, а внутри всё было залито уютным, тёплым светом свечей и лампад у образов. Федя полулежал на кровати, совершенно обнажённый, с покрасневшими от жары щеками. Он мысленно возвращался к прошедшему вечеру и довольно улыбался — как ловко он сегодня проучил того глупого холопа… и еще лучше — этого наглого, дерзкого безродного пса Ваньку. Так ему и надо. Сколько он еще вытерпит, прежде чем сбежит и оставит Варьку? Тут-то и конец их «любви»… — Ну, давайте уж скорее, — проворчал Федя с ленцой, зевая, — Я устал… Две нянюшки, обе немолодые, но ловкие, засуетились. Одна отжимала тёплое полотенце, другая разогревала в ладонях глиняную баночку с кремом. В этот момент тихо скрипнула дверь — в светёлку вошла сама Настасья Михайловна. Высокая, величественная даже в лёгком домашнем сарафане, она направилась прямо к сыну. На ее лице — привычная, ни с чем не сравнимая материнская нежность. — Ну что, мой медовый? Умыли? Уладили? — спросила вполголоса, проводя ладонью по его густым волнистым волосам. За Федю ответила одна из нянек: — Сейчас, матушка, сейчас как раз Федюшу умываем… Федя зевнул с удовольствием и вытянул перед собой пухлые, чуть розовеющие от жары ножки, покорно подставляя себя под заботливые руки. Он позволял нянькам возиться с собой с тем ленивым величием, с каким древние цари принимали омовения от рабов. Влажное, хорошо отжатое полотенце мягко коснулось его лица — тёплое, мягкое, пахнущее мятой и чередой. Няня протерла его лоб, щёчки, полные складочки на шее. Федька прикрыл глаза и довольно выдохнул. Затем руки нянек перешли ниже. Его пухлые белые плечи были бережно протёрты, потом — округлые ручки, в которых с трудом угадывалась хоть какая-то сила, потом складочки под грудью. Грудь у него была округлая, мягкая, с розовыми торчащими сосками. Потом принялись за главное: со всех сторон обтерли массивный, тяжелый живот — внушительный, с мягкими боками и складочками. Федя фыркнул от щекотки, но не протестовал. Влажные прикосновения скользнули под мышками, вдоль бочков, ниже — и всюду он был мягкий, гладкий, белый, как сдобное тесто. Вся эта забота, этот ритуал вечернего омовения был для него не просто привычкой — а подтверждением его значения, его особого места в мире, где всё вертелось вокруг него одного. Всё его тело бережно протиралось, а после любовно сушилось мягким полотенцем, смазывалось кремом и присыпалось присыпкой.  — Ну какое счастье ухаживать за таким сокровищем… — приговаривала нянюшка Авдотья, пока ее пальцы мазали лавандовый крем под Федькиной полной отвисшей грудью. — У нас ведь боярин — кровь с молоком! — Как сдобушка, — добавила вторая нянюшка, посыпая присыпкой глубокие складочки подмышками. — И нигде чтоб ни опрел, ни натёр! Федя улыбался, прикрыв глаза. Он наслаждался всем: прикосновениями, ароматами, льстивыми речами. Гордился тем, какой он ухоженный, как о нем заботятся. Матушка, любуясь, пропела: — Ох, как красив наш ангелочек! Какой же девке счастье-то такое достанется? — няньки дружно закивали головами, да и сам Федька вполне разделял эти мысли.  Авдотья достала лёгкую ночную рубашку из тонкого белого батиста, почти прозрачную, с богатой обережной вышивкой у ворота и на рукавах. Её аккуратно надели на Федю — пришлось немного помочь, подняв его полные руки. Ткань мягко легла по телу, подчеркнув округлые формы: выпирающий животик, налитую грудь, круглые бедра. Федя зевнул, раскинувшись на постели. — Вот теперь можно укладывать, — с удовлетворением сказала Настасья Михайловна. — Пусть отдохнёт, моя душенька. Настасья Михайловна, нежно поцеловав сына в лоб, кивнула нянюшкам. — Ну что, позаботьтесь теперь о нашем сокровище, а я в свои покои пойду. С этими словами она вышла, оставляя нянюшек наедине с Федей. Малашка все это время была тут же, но стояла в стороне, её юное лицо выражало смесь любопытства и лёгкого смущения, а щёки слегка порозовели — она уже знала, что последует за этим. *** Авдотья и вторая нянька — Фекла, подняли и задрали вверх Федькину рубашку, после чего помогли ему  согнуть в коленках и широко развести пухлые ноги — деликатные части тела Феденьки тоже нуждались в омовении.  Няньки раздвинули его полные ягодицы, которые переходили в толстые ляжки, образуя одну огромную, мягкую массу со складками. — Вот так, вот так, мой сладенький, — приговаривала Авдотья, тщательно протирая складки между ягодицами и под ними. Её пальцы уверенно двигались по влажной, тёплой коже. — Чтобы всё было чистенько, чтобы ничего не беспокоило нашего мальчика. — И здесь тоже надо всё вымыть, золотце, — добавила Фекла, осторожно проникая в самую глубину анальной складки, вычищая все, что могло там скопиться.  Малашка, наблюдая за этим, едва сдерживала тяжелое дыхание, её глаза широко раскрылись — пока так близко к телу боярина ее не допускали, дозволялось лишь подавать все необходимое.  После того как ягодицы были тщательно очищены, нянюшки перешли к передней части. Это было сложнее из-за тяжелого нависающего живота Федюши. Авдотья, кряхтя, осторожно подсунула руки под тяжелую складку, стараясь приподнять ее повыше. И вот, из-под приподнятого живота, словно из укромного убежища, наконец показались полный, округлый лобок и толстенький, розовый член Федьки. Обычно, это нежное, сокрытое место было полностью поглощено и спрятано под мягкими, колышущимися складками жира, и лишь когда боярин лежал, нежная, розовая головка его члена чуть-чуть выглядывала из-под живота.  — Вот он, наш мальчик! Наш писюнчик! — проворковала Авдотья.  Большим размером мужского достоинства похвастаться юноша не мог — член его был чуть меньше среднего, а на фоне массивного тела и вовсе казался совсем небольшим. Но никаких страданий самоуверенный Федька по этому поводу не испытывал. Он был совершенно уверен, что его "писюнчик" был самым великолепным в мире, под стать своему богатому и роскошному хозяину. Авдотья нежно обхватила его пальцами и начала протирать и оглаживать головку и ствол мягкой тряпицей с розовой водой, приговаривая:  — Какой же ты у нас чистюля! Такой хорошенький! Фекла, в свою очередь, тщательно промывала яички и складки кожи вокруг них, которые были особенно склонны к опрелостям из-за постоянной влажности.  — Всё-то мы вымоем, всё-то мы высушим, — шептала она. Федя, полностью расслабленный от их ласковых прикосновений, лишь тихонько мычал и блаженно вздыхал. Его член, мягкий и податливый, словно отзывался на заботу, чуть шевелясь и оживая под пальцами нянюшек. Тут Федька заерзал полной попой по простыням,  и нетерпеливым, капризным тоном проговорил: — Я хочу… Привычным к этому нянькам, не надо было объяснять, чего молодой боярин хочет: это случалось каждый вечер. А уж в последнее время Федька требовал ласкать себя несколько раз на дню, поражая служанок своей ненасытной потребностью в этом особом внимании. Будто подтверждая его слова, член Федьки начал набухать, приподниматься и увеличиваться в размерах.  Авдотья, бережно взяв в свою теплую руку его небольшой член, начала ласково приговаривать:  — Ну вот, наш маленький цветочек проснулся. Сейчас мы его погладим, утешим, да? Она нежно поглаживала его пальцами, ее взгляд скользил по полному лицу Федора, раскрасневшемуся от предвкушения. Он знал, что сегодня Малашка тут и что она смотрит и это придавало всем его чувствам особую остроту. Он не особо раздумывал о том, почему именно ее присутствие так его будоражило — решив, что это наверное просто потому, что она молодая и хорошенькая стыдливая девица. Однако раньше никаких подобных чувств он не испытывал. Фекла ласково похлопала его по большой мягкой попе.  — А вот и наша любимая дырочка ждет! Сейчас мы ей пальчик подарим, чтобы Федюше было хорошо, сладко!  Ее голос звучал мягко и заботливо, а пальцы уже были смазаны специальным маслом. Нежные, но уверенные пальцы Авдотьи обхватили «писюнчик» Федора, начиная медленно и ритмично поглаживать его ствол, слегка оттягивая кожицу и обнажая округлую, розовую головку. Член увеличивается в размерах, становясь твёрдым и упругим. Ласкала она его привычно и даже механически — не было в этом никакого иного подтекста, кроме как желания доставить еще одно удовольствие своему мальчику.  Одновременно Фекла нежно вводила палец в его задний проход, приговаривая: — Тихо-тихо, мой хороший. Сейчас пальчик зайдет в гости, пощекочет немножко. Ты же любишь, когда пальчик там гуляет, правда? Наш толстенький мальчик такую потешку обожает.  Она осторожно двигала пальцем, вперед назад и по кругу, наблюдая за блаженным выражением на полном лице юноши — он действительно обожал именно так, когда над ним одновременно трудились спереди и сзади.  По мере нарастания возбуждения Федьки, нянюшки продолжали свои ласковые речи.  — Скоро наш маленький цветочек распустится, правда? – шептала Авдотья, чувствуя, как член Федюши напрягается в ее руке.  Фекла поддакивала:  — А наша попка как радуется! Прямо трепещет вся от удовольствия. Федя, погружённый в водоворот чувств, глубоко, прерывисто дышал, постанывал, его грудь тяжело вздымалась. Он чувствовал, как ощущения от синхронных ласк нарастают, распространяясь по всему его телу. Прикосновения к «писюнчику» и стимуляция ануса создавали невероятный вихрь удовольствия, который заставлял его мышцы непроизвольно напрягаться и расслабляться. Его лицо было расслабленным, глаза полуприкрыты, на нём проступало явное выражение блаженства, смешанного с лёгким смущением, которое, однако, быстро уступало место всепоглощающему наслаждению. Он издавал глухие, утробные стоны, почти нечленораздельные, но полные глубокого удовлетворения. Федька извивался и ерзал на перинах, его огромное тело колыхалось в такт движениям нянюшек. Наконец, когда ощущения достигли своего пика, Федя резко напрягся всем телом, издал глубокий, низкий выдох, и его член, стоящий колом, начал пульсировать. Из розовой головки вырвалась тонкая, белая струйка, которая толчками "выстреливала" наружу. Это были густые, белесые "сливочки", как называли их нянюшки.  Федька громко и не стесняясь закричал от удовольствия, а потом с долгим стоном расслабился, его тело обмякло, и он глубоко, протяжно выдохнул. Авдотья кивнула Малашке и та, стоявшая в стороне, с пунцовыми щеками, кинулась вытирать его тело. Федька встретился с ней взглядом и лишь дерзко ухмыльнулся, глядя на ее алые щеки, на растерянный и смущенный вид. Когда она закончила, Фекла нежно похлопала его по полному заду:  — Славно пошалил наш толстенький мальчик. Теперь и сон крепче будет. *** В тот же час стоявший чуть поодаль от боярского терема старый амбар дышал тишиной и пряным запахом сена. Сквозь щели в досках пробивался тусклый лунный свет, ложился полосками на пыльный пол, на его руки, на измятый ворот рубахи. Когда Варя вошла, он уже ждал. Она закрыла за собой тяжелую, скрипящую дверь — и тишина, вдруг оглушительная, окутала их. — Ты пришла, — выдохнул он. — Как я могла не прийти? — прошептала Варя, пытаясь разглядеть в темноте милые черты. Она стояла близко, но всё ещё будто сама по себе. Ваня опустил глаза. — Я уезжаю, — сказал он глухо. — Сегодня я понял, что нет смысла медлить и чего-то ждать. Станет только хуже. Я больше не вынесу. У меня есть крыша над головой и земля. Не царские хоромы, конечно… Дом старый, нужно чинить. Латать крышу. Отец пишет, ждет меня… Она молчала. Смотрела на него — и уже все поняла. — Он… относится к тебе, как к вещи. Это невыносимо. Видеть, как ты смотришь вниз, чтобы не встретиться со мной глазами. Как он кидает на тебя взгляды, как развязно разговаривает с тобой, сажает на колени, заставляет нянчиться с ним, как служанке… — голос его дрожал. — Я с ума схожу от ненависти к нему. Если останусь — убью, ей-Богу, убью его. Лучше уеду сейчас. Варя тоже сжалась. Она прижала ладони к груди, будто пряча боль. — Я… ненавижу его, — прошептала. — Он уродлив… не лицом, душой. Я боюсь его. Но и выхода нет! У меня нет дома, как у тебя, мне некуда пойти! Еще и мать… — Знаю. Я всё понимаю.