Глава 17. Страхи и сомнения

С тех пор как Ваня уехал, прошло пару дней, но Варя еще не оставалась с Федькой наедине. Она могла лишь гадать о том, как отъезд ее возлюбленного развяжет боярскому сыну язык и руки.  Варя стояла в саду, рано утром, на влажной еще траве, собирая яблоки для больной матери. Те, налитые, ароматные, будто восковые, с розовыми боками, падали в ее корзинку — они пахли теплом и солнцем. Варя уже собиралась уходить, когда за спиной хрустнула ветка. Она вздрогнула и оглянулась — и совсем не ожидала среди деревьев увидеть в этот ранний час Федьку, спавшего обыкновенно до обеда.  На нем, как обычно, был дорогой, тяжёлый кафтан из бордового бархата с золотой вышивкой — он смотрелся почти неуместно в этом утреннем свете среди яблоневых ветвей. Полный живот обхватывал золотой парчовый кушак с кистями, на пальцах красовались тяжелые золотые перстни. Лицо младшего Захарина все так же невольно притягивало взгляд: белое, холёное, с румянцем на щеках и яркими голубыми глазами. Но во взгляде — капризная скука, губы кривились в усмешке. — Уехал и бросил тебя, — сказал Федя, вразвалку подходя к ней и приподнимая брови, вместо приветствия. Голос его был ленив, как будто он делал кому-то одолжение. — Какая жалость! Всё. Кончилась ваша сказочка, Варька.  Варя молчала и старалась избегать его взгляда. Опустила в корзину последнее яблоко, будто не услышала. — Мой славный братец, — продолжал он с издевкой,— покинул нас. И даже не стал за тебя бороться. Ха! Стоило мне чуть надавить — он испугался и  сбежал. — Он не сбежал, — ответила она тихо, но твердо, сжимая губы, — он уехал… по делу. И вернется за мной!  Федя вдруг расхохотался — громко и раскатисто, показывая ровные белые зубы и запрокинув голову.  Его пухлый живот под расшитым кафтаном затрясся, как студень. Румянец залил круглые щеки. — Он вернётся, Варенька! — все ещё досмеиваясь, проговорил он. — Даже не сомневаюсь! Припрётся сюда с женой и оравой спиногрызов. Ну а как же — ведь родственник! Таких от чужого стола не отвадишь… а ведь туда же — гордость выказывают… — хмыкнул он. Варя вспыхнула, принимая эти жестокие слова и на свой счет. Хотелось защитить Ваню, да смысла не было: Федька всё равно не поймёт, как это — любить кого-то, кроме себя. Усмешка на его лице стала почти добродушной — но Варя не обманывалась и знала, что доброты в его сердце не было ни капли.  Она шагнула было прочь, но Федя грубовато схватил её за запястье пухлой ладонью. — Постой, Варька. Я не разрешал уходить. Он медленно склонился к её корзине, будто рассматривая, выбрал самое крупное, наливное яблоко. Надкусил с ленцой… и тут же со скучающим видом швырнул его в траву. — Фу. Приторное, — бросил он, не отводя от неё взгляда. — Как все эти ваши сказочки про любовь. Всё это такая чепуха…   Он склонился к Вариному лицу с притворной серьезностью: — Лучше расскажи-ка мне честно, я же тебе почти как старший брат, — его голос стал ниже и вкрадчивее, — надеюсь, этот сбежавший негодник не успел взять у тебя… самое ценное? Варя побледнела. Губы её дрогнули, дыхание сбилось. Это движение — такое мимолётное — он уловил мгновенно. Прищурился. — Неужели и правда… дала? — прошептал он с ядовитым изумлением. Варя вырвала руку, развернулась и почти побежала прочь — юбка зацепилась за корень, яблоки с глухим стуком посыпались из корзины, покатились по траве, но она не обернулась. — Потаскуха-а-а! — громко и почти весело крикнул ей вслед Федька и засмеялся.  Это мерзкое слово и его смех ещё долго звучали в ее ушах, мешая дышать и не давая поднять головы, даже когда она скрылась за углом терема. *** С этого момента Варя жила в страхе, что Федька, каким-то непостижимым образом разгадавший их соромную тайну, еще чего доброго начнет шутить и болтать об этом при всех, а главное… главное при матушке.  Однако, несмотря на ее страхи, с отъездом Вани Федя будто потерял к ней весь интерес. Варя заметила это не сразу — в первое время он ещё иногда дразнил, подкалывал, нарочно заходил в горницу, где она пряла или вышивала, и ронял:  — Как же ты скучаешь, бедненькая. Всё ждёшь, что он за тобой вернётся? На гулящих бабах, не женятся, Варька… — но говорил это без прежней злости, лениво, рассеянно. Его глаза, ещё недавно горевшие насмешливым жаром, теперь глядели в сторону — и всё чаще вовсе не на неё. Варя не подавала виду, но с каждым днём её сердце по крупице освобождалось от страха. Федька больше не смотрел, как она улыбается. Не звал к себе. Не требовал обхаживать его и ласково называть. Он потерял к ней интерес — как ребёнок к чужой игрушке, которую ему вдруг отдал прежний хозяин. И Варя понимала: его радость заключалась не в ней, а в разрушении. Он решил, что победил — и тут же заскучал. И это было как нельзя кстати. Теперь все её дни уходили на уход за матерью. Та тяжело хворала: всё больше лежала, кашляла, задыхалась по ночам. Варя подолгу сидела у её постели, протирала лицо и тело влажной тряпицей, поила настоями, гладила по морщинистой руке.  Мать все не унималась, втолковывая Варе, чтоб не перечила Федьке: — Я помру, помру скоро, Варенька, — Варя хотела возразить, но мать жестом закрывала ей рот, — не женится Захарин, так все равно… подле него оставайся. Не женой, так хоть полюбовницей! Бесприданница ты, доченька моя несчастная, такова уж видать судьба…  По лицу матери текли скупые слезы, и Варя не смела спорить, только кивала головой, чувствуя подкатывающую к горлу дурноту при одной только мысли о том, чтоб сделаться Федькиной подстилкой.  Зажав ладонью рот, она выскочила в сени, где ее вывернуло прямо в ржавый железный таз, стоявший на полу. То случилось уже не впервые и Варька стала подозревать, что и с ней самой приключилась какая-то хворь. А недавно, когда она наклонилась к матери слишком резко — в глазах помутнело, и она на миг опёрлась рукой о лавку, чтобы не упасть. — Устала просто, — успокаивала она саму себя.  Дни шли, началась осень, листья на деревьях из зеленого изумруда обращались в чистое злато и ей все труднее становилось отгонять от себя печальные мысли. В голове то и дело звучали издевательские слова Федьки: «бросил тебя… испугался… дала… потаскуха…» Варя старалась не думать о плохом, не давая сомнениям взять верх — конечно, Ваня скоро вернется и возьмет ее замуж! «Он хороший», — шептала она себе ночами, лежа без сна и сжимая в ладони Ванин кипарисовый крестик, — «Он обязательно вернется и заберет меня. Вернется же?».