Глава 16. Два ночных свидания (часть 2)

Он шагнул ближе. Обнял её крепко. Она дрожала, как осиновый листочек на ветру. — Я не смогу сейчас послать к тебе сватов и за руку ввести в свой дом. Все пока не так, как надо. Прости, Варя. Прости меня за это. Прости… что оставляю. — Ты ни в чём не виноват. — Я виноват, — твёрдо сказал он. — Потому что должен был быть сильней. Должен был что-то придумать. А теперь — уезжаю ни с чем, один, в старый дом, и только прошу — верь. Жди. Он гладил её гладко убранные в косу медные волосы, горящие щеки, глядел так, будто запоминал на всю жизнь. — Я хочу быть с тобой, Варя. Хочу защищать тебя, а не смотреть, как тебя мучают. Варя молчала. А потом вдруг подняла голову — и в ее лице был страх, любовь, тоска и крошечная, последняя решимость. — Я верю. Я… только боюсь. Матушка радуется, каждый раз, когда Федька зовет меня, — Варя запнулась, горло перехватило. — она думает, что он влюблен в меня, что он вот-вот посватается… ага, как же, держи карман шире… — А ты сама? — спросил пытливо Иван, вглядываясь в темноте в ее блестящие влажные карие глаза, — ежели… ежели он и впрямь посватается?  Она отшатнулась от него. — Считаешь, я лгунья?! Ради злата выйду за этого надутого индюка?! Мое слово твердо, — с решительностью, на которую была способна не каждая девица, молвила Варя, — я только тебя люблю… Ваня замолчал, лишь сжимая ее руки и вдруг выдохнул: — Ты согласишься обручиться со мной? Я сейчас не могу посвататься честь по чести, не могу даже привести тебя в свой дом. Не смогу дать тебе богатую жизнь. Но я должен знать твердо. Решай мою судьбу, Варенька.  На глазах Вари заблестели слезы: — Ванечка…  видит Бог, я ничего больше не желаю на всем белом свете! Но вот матушка… Она не даст благословения.  — Тогда мы обвенчаемся тайно и ей придется смириться, — мягко сказал он. Варя колебалась. И боролась. Но потом — сдалась. Положила голову ему на грудь. — Я не могу не верить тебе. И не могу не любить. Он заботливо поцеловал её в лоб. Потом долго-долго глядел в глаза и смело  прикоснулся губами к ее губам. Прошептал: — Верь мне… Потом поцеловал снова — уже глубже, с жаждой близости, так, как никогда не целовал ранее. Варя ощущала, как сильны его руки, как трепещет под рубахой его сердце. — Варенька, — прошептал он, склоняясь к ней, целуя глаза, щёки, шею. — Я самый счастливый на свете... — его руки огладили ее плечи, спуская с них мягкую ткань рубахи. Она вздрогнула. — Нам нельзя, — прошептала. — Мы же не венчаны... — Я не заставляю тебя, — ответил он. — Я хочу только знать, что ты моя. Что ты… мне веришь. Она смотрела на него с внутренней борьбой — дрожащая, сломленная и сильная одновременно. — Мне страшно. А вдруг ты не вернёшься? — Вернусь. Я не предам тебя. Не забуду. Не оставлю. Клянусь. И тогда, замирая, она кивнула. Слова не вышли, только движение — и слёзы. Его губы снова нашли ее. И всё в ней — сердце, руки, дыхание — сказали "да" раньше, чем разум. Они опустились на сено. Он держал её как сокровище. Всё происходило неспешно, с нежностью, будто каждое прикосновение было обещанием и клятвой. Варя плакала тихо — не от боли, а от страха, нежности, от того, что все вдруг решилось вот так просто. От счастья. После всего, когда она лежала, уткнувшись в его грудь, он огладил её волосы, прижал ладонь к своему сердцу. — Мы теперь одно, — прошептал он. — Ты моя. И я вернусь за тобой. Очень скоро.  Он снял со своей шеи простой кипарисовый крестик на тонкой веревочке и надел его на шею Варе. — Возьми. Пусть он хранит тебя, пока я не смогу быть рядом. Варя тоже достала из-за ворота смятой рубахи тонкую синюю ленточку с серебряным крестиком и надела на любимого.  — Я знаю. Он спрятал его под рубаху — и поцеловал Варю долгим, нежным поцелуем. — Я отправляюсь в путь уже завтра. Ежели Федька совсем станет обижать тебе — подойди к Николаю, моему двоюродному брату. Он часто бывает у Захариных. Я договорился, и вы временно с матушкой сможете пожить в доме его сестрицы. Покуда я не вернусь за тобой… Варя кивнула.  В амбаре было тихо и лишь луна была свидетелем их клятвы. *** По мере того, как Феденька взрослел, природа брала своё — в капризном, холёном мальчике росла непреодолимая тяга к ласке — не нянькиной, механической и отстраненной, а иной — глубже, жарче. Казалось, привычные ублажения и сюсюканья нянюшек уже не давали ему того удовлетворения, как раньше.  Однако Федя, при всей своей напыщенной дерзости, ещё не познал настоящей близости. Он уже посматривал на девушек с заинтересованностью и иногда подумывал о том, какую бы холопку осчастливить тем, чтобы затащить ее к себе в постель. Но пока дальше размышлений дело не зашло и он удовлетворялся привычными ласками нянек, либо собственной рукой.  Раньше, в более «стройные» времена, Федька почти каждую ночь самостоятельно справлялся с этим тайным желанием, находя утешение в прикосновениях собственных рук. Ласки нянек были хороши — но ночью ему хотелось побыть наедине с собой. Однако время шло, а вместе с тем рос и ширился Федюша. Обильные трапезы и нежелание покидать мягкие перины сделали свое дело. И вот сегодня наступило то, чего следовало ожидать. Ночью, ворочаясь в перинах, вспоминая полный стыдливости взгляд Малашки и ее пунцовые от смущения щеки, Федька с настойчивым желанием потянулся вниз. Его короткие толстые пальцы беспомощно скользили по гладкой ткани ночной рубашки, натыкаясь лишь на мягкие складки живота. Он кряхтел, пыхтел, беспомощно раздвигал свои толстые ноги и пытался приподнять задницу, но все было тщетно. Дотянуться до собственного члена он не мог. Его живот стал внушительным препятствием, непреодолимой преградой на пути к собственному удовольствию. Мучительное желание нарастало, смешиваясь с досадным осознанием собственного бессилия. Федька сдавленно стонал, его толстые пальцы беспомощно шарили по низу живота и лобку, не дотягиваясь ниже и не находя ничего, кроме складок мягкой плоти. Рука устала и затекла, сам он со злостью извивался на перине, но чем больше пытался дотянуться, тем более недостижимым казалось желаемое. Конечно, можно было позвать нянек на помощь, но почему-то ему не хотелось этого делать — казалось, чужое присутствие и суета помешает его мечтам и фантазиям и удовольствие выйдет не таким.  Ночь окутывала терем тишиной, лишь сверчки вели свою неумолчную беседу. В этот самый миг, когда отчаяние начинало подкрадываться к Федьке, дверь его опочивальни тихонько скрипнула.  Боярин широко распахнул глаза и рот от удивления: на пороге появилась Малашка. Молодая служанка выглядела не так как днем — ее русые волосы рассыпались по плечам блестящим водопадом, вместо привычного сарафана с передником на ней была тонкая белая рубаха до пят. Она несмело подошла к кровати, ее глаза, полные нежности и сострадания, скользили по полному телу Феди. Она будто догадалась о его беспомощности, и видела его тайные мучения. Тихонько опустившись на колени рядом с кроватью, Малашка прошептала: — Федюшенька… ты не спишь? Федька вздрогнул и отвел глаза — служанка застал его врасплох. Одно дело было ухмыляться ей в лицо, когда она вечером смущенно смотрела на него, снисходительно принимающего ласки и совсем другое дело — сейчас. Увидев склонившееся над ним нежное лицо Малашки, он смутился: — Мне… что-то не спится, – пробормотал он, чувствуя, как краска заливает его полное лицо. Малашка нежно коснулась его руки:  — Я слышала… ты ворочался. Тебе плохо? Хочется чего-то? Федя, покоренный ее мягким голосом и ласковым прикосновением, не смог сдержать признания:  — Хочется… но я не могу… Малашка все поняла без лишних слов. Она догадалась о его тайной проблеме. — Бедненький… – прошептала она, ее дыхание коснулось его щеки, – Позволишь, я тебе помогу? Федька, думая о том, не сон ли все это медленно кивнул. Малашка счастливо улыбнулась. Ее тонкие пальцы, ловкие и чуткие, скользнули между его ног. Федя затаил дыхание, его сердце забилось быстрее от этой неожиданной близости. Ее прикосновения были невесомыми, нежными, полными искренней заботы. Она ласкала его медленно, с трепетом, не сюсюкала, не смеялась над ним – в ее прикосновениях была лишь чистая, бескорыстная нежность. Федя застонал от неожиданного, но такого желанного облегчения. Его тело начало расслабляться под ласковыми движениями ее пальцев. Он впервые чувствовал не механическую помощь, а прикосновения, наполненные любовью. Федька прикрыл глаза отдаваясь этим другим ощущениям. Несколько минут спустя он ощутил как его член обволакивает влажное, мягкое тепло. Лежа на спине, за внушительным холмом своего живота он не видел ничего что делает Малашка, но вдруг догадался и тихо прошептал: — Ты что делаешь… ты… ты… устами?.. — конец предложения потонул в его стоне удовольствия. Он ощутил, как мягкие губы девушки двигаются, как нежный язык касается, словно танцует, по головке и стволу его члена. В его теле начало разливаться сладкое, тягучее тепло, которое он никогда прежде не испытывал так явно, так концентрированно. Малашка, услышав его стон, будто бы удвоила свои старания. Её движения стали более уверенными, более искусными. Она будто знала, что делает, интуитивно понимая, как доставить ему максимальное удовольствие. Сейчас было то же, что бывало когда она его кормила или гладила живот — она без слов понимала, что надо Федьке. Её язык двигался ловко и ритмично, то обхватывая, то скользя, то слегка посасывая, то дразня. Она не просто механически ласкала его, она и сама будто горела, этим доводя молодого боярина до невиданных ощущений.  Федя, погружённый в водоворот новых, захватывающих эмоций, уже не думал ни о чем. Он не мог говорить, лишь изредка издавал низкие, утробные стоны, его тело напряглось, пальцы пухлых рук непроизвольно впивались в перины. Красивое лицо исказилось в гримасе чистого, животного наслаждения. Чувство возбуждения нарастало, становясь почти невыносимым.  Он был полностью во власти невидимой ласки, и всё его существо отдавалось этому новому, сладкому мучению. В тот момент, когда Федя был на грани, он вдруг глубоко выдохнул, его тело содрогнулось, и он издал протяжный, хриплый возглас. Жаркая волна разлилась по его телу, а толстый член взорвался прямо в горячей тесноте ротика служанки, извергая горячую влагу. Малашка, почувствовав кульминацию, продолжала ласкать его до последней капли, затем осторожно отстранилась, утирая ладонью рот и глядя горящими глазами на распластанного, почти лишенного чувств Федора. Он лежал, тяжело дыша, его лицо было раскрасневшимся, а глаза закрыты. Он чувствовал абсолютное опустошение и невероятное, незнакомое доселе блаженство. Это было нечто совершенно иное, чем все, что он чувствовал ранее. — Теперь тебе лучше, Феденька? – прошептала Малашка, ее голос звучал хрипло от волнения и возбуждения.  Федя кивнул, не в силах произнести ни слова. Малашка осмелилась нежно поцеловать его в полную щеку и тихонько поднялась.  — Спи спокойно, мой боярин…   Она заботливо укрыла его одеялом и исчезла так же тихо, как и появилась, оставив Федю в тишине ночи, унося с собой его тайны и оставляя взамен невиданное блаженство