Глава 19. Яблочный пирог

Федя лежал поперек своего пышного ложа, уткнувшись лицом в подушку. Он в был в пыльном кафтане и сапогах — повалился на постель прямо в них. Лицо горело, опухшее от злых слёз. Вокруг него хлопотали няньки и матушка: — Дозволь хоть сапожки снять, ангелочек наш, ножки растереть, чтоб не томился... — Соколику нашему бы медовых коврижек да узварчика подать, боярыня… — Может оконце приоткрыть, больно душно в горнице-то!  Настасья Михайловна склонилась к сыну, нежно провела ладонью по его спутанным кудрям: — Дай хоть раздеть и разуть тебя, да личико и ручки умыть, сынок!  — Пошли вон! ВСЕ! — взревел Федя, захлебываясь от злости, приподнявшись и стукнув кулаком по подушке. Няньки, зная, что спорить с боярином, когда он не в настроении,  бесполезно и даже опасно, покорно поспешили к выходу. Настасья Михайловна подобострастно кивнула. Ни обиды, ни упрёка в глазах — только чуткая, материнская забота и готовность выполнить любой каприз:  — Как скажешь, соколик мой, как велишь... — Ты! — он грубо дернул Малашку, которая тоже направилась к двери, за запястье, — стоять!  Она остановилась как вкопанная, опустив глаза. Настасья Михайловна обернулась в дверях, посмотрела на это — долго, пристально. Но ничего не сказала. Лишь губы сжались. *** Все бесшумно исчезли, словно и не было. Осталась только Маланья. Молча прикрыла за ними дверь. Она стояла, опустив руки, не смея заговорить, неожиданно оробев. Лишь когда он бросил коротко: — Ну, чё встала? Разувай, — она шевельнулась. Подошла ближе, опустилась на колени. Осторожно, обеими руками взялась за сафьяновый, плотно расшитый жемчугом сапог, стащила его с пухлой ноги, стараясь не причинить неудобства. Потом — второй. Аккуратно поставила в сторону. Малашка глядела на Федора, все еще стоя на коленях, снизу вверх, трепеща ресницами, как на божество, и у Федьки от ее покорного взгляда перехватило дыхание. Сразу на ум ему пришла та ночь, когда она пришла к нему на помощь в деликатном деле.  Малашка поднялась, с грацией, которую не ожидаешь от холопской девки, принесла таз с тёплой водой и льняное полотенце. Опустилась к его ногам снова — мягко, бесшумно. Нежно прикоснулась ладонью к ступне — Федя чуть вздрогнул. — Не щекочи, — проворчал он. Она молча окунула тряпицу в воду, стала омывать его ноги — неторопливо, осторожно, почти благоговейно. Вода в тазу тихо плескалась. Малашка вытерла его ступни мягким полотенцем. Федя откинулся обратно в подушки, тяжело дыша. Щёки его пылали, лицо было все еще опухшим от слез, но не жалким — упрямо надменным. — Думают, унизили меня, — проговорил он насмешливо. — Пустое. Кто-то скачет и стреляет… а кто-то таким приказывает. Уж что-что, а своё место я знаю. Малашка молча кивнула. Она подошла и начала медленно расстёгивать его кафтан. Драгоценные пуговицы поддавались с натяжкой. Под тканью показался потный живот, влажная рубаха прилипла к телу. Федя позволял. Прикрыл глаза. Продолжал: — Мой отец — ближе всех к царю. Да и я… не из тех, над кем можно шутить без последствий. Подумаешь — ратному делу не обучен, не велика наука! Ещё посмотрим, кто над кем будет смеяться. Он выдохнул и чуть повернул голову к Малашке, позволив ей снять с него и рубаху. Тело под нею было рыхлым, белым, распаренным — но он не стыдился, ни на миг. Он был Захарин. Ему не нужно было бегать по полям ради чьего-то одобрения. — Пускай пока веселятся. Потом заглянут мне в глаза — и низко поклонятся. Всех запомнил, — добавил он холодно, — И тех, кто хихикал, и тех, кто слишком громко шептался. И только тогда Малашка тихо сказала: — Конечно, ты лучше их всех, Федюшенька! Разве кто с тобой сравнится? Федя чуть улыбнулся уголком губ, соглашаясь с ней. Малашка помогла ему умыться, причесала кудри, обтерла тело по пояс розовой водой. Чуть замешкавшись, стянула верхние бархатные порты, и Федька остался в нижних тонких шелковых штанах, что только подчеркивали полноту его раскормленных ляжек. В жарком полумраке его белая кожа лоснилась, грудь тяжело вздымалась. Он с удовольствием подставлял ей руки, ноги, живот. — Спину… — пробормотал он, с трудом переворачиваясь, — разомни…  Она кивнула:  — Сейчас, Федюша…  Лёгкими движениями начала разминать его затёкшие плечи. — Ты не спрашиваешь, что было, — сказал он вдруг, без выражения. — И правильно. Умная. Малашка молчала, но в лице ее что-то дрогнуло. Она и так догадалась обо всем по обрывкам разговоров. Всё поняла — но не сказала ни слова. Пальцы её двигались всё увереннее — по толстой шее, по покатым плечам, скользнули ниже, разминая мягкую спину и тяжелые складки жира на боках, наплывающие друг друга.  Федя вздохнул глубоко, почти с облегчением. Он больше не говорил — только сопел носом, разомлев, уткнувшись щекой в подушку. — Тебе бы покушать, боярин, — прошептала она наконец, тихо, как будто боясь потревожить его покой. — Целый день ничего во рту не было. — Не хочу, — проворчал он, не открывая глаз. — Настроения нет.  — А я принесу пирог с яблоками… тот, что ты любишь. Только испекли. Мягкий, сладкий. Он помедлил. Потом хмыкнул: — Если пирог — тогда ладно. Малашка улыбнулась и кивнула. Скоро она вернулась с подносом, который едва удерживала в обеих руках. Там был не один только пирог — а целый вечерний пир. На серебряной посуде, прикрытой вышитым полотенцем, дымились пирожки с мясом, тут же — ломти телятины в клюквенном соусе с перловой  кашей, свежий хлеб с хрустящей коркой, маленький глиняный кувшин со сладким квасом. А в самом центре — яблочный пирог, тёплый, душистый, с румяной корочкой, из которой сочился янтарный сок. — Вот, всё, как ты любишь, — прошептала она, опуская поднос на столик у кровати. — Горячее, только с печи. Федя оживился — глаза его вспыхнули нетерпеливым блеском — он только сейчас понял, как проголодался.  Он не встал к столу, а так и остался лежать в подушках, как был — полуголый, раскрасневшийся. Малашка опустилась рядом и начала кормить его с ложки, осторожно, терпеливо. — Не горячо? — спросила тихо. — Нет, — буркнул он, чуть приоткрыв губы. — Давай ещё. Он жевал быстро и жадно, утоляя первый голод. Соус стек по ложке, капнул ему на подбородок, и Малашка тут же вытерла все уголком полотенца. Она кормила его терпеливо, как всегда — чередуя блюда и предугадывая федькины желания по одному движению брови. Так они и сидели — он, толстый и изнеженный, полулежа в подушках, она — лёгкая, тихая, с ложкой в руке — заботливая нянька у залюбленного, тираничного, избалованного дитяти. Федя смотрел на неё снизу вверх, полунасмешливо, но спокойно. — Знаешь, а ты хороша, — произнёс он вдруг тихо. — не суетишься, не болтаешь лишнего. Просто делаешь, что надо. И как надо.  Ее щеки запылали от его двусмысленной похвалы, и она не осмелилась ответить, только поднесла очередную ложку к его рту. — Вот и делай так, — добавил он чуть тише. — Всегда. *** Когда Федя закончил ужин, Малашка так и осталась сидеть на краю постели, с опущенными ресницами, не зная, что теперь делать и чувствуя, как все внутри нее замирает. Федя тоже не говорил. Он просто смотрел — долго, пристально, будто впервые рассматривал ее лицо.  Потом протянул руку. Пухлые пальцы легли ей на подбородок — мягко, сдержанно, как будто он боялся спугнуть. Она подняла глаза. И встретилась с его взглядом. Он чуть приподнялся, приблизился. Медленно, будто сомневался. Его лицо было близко — настолько, что она могла рассмотреть каждую длинную изогнутую ресничку. Федя колебался всего секунду — и всё же поцеловал. Первый поцелуй вышел робким, осторожным — губы чуть дрогнули и отпрянули, будто он сам не поверил, что решился. Малашка не двигалась, только смотрела на него широко распахнутыми глазами. Он выдохнул — и снова прикоснулся губами к ее губам. Уже увереннее, медленнее, с нажимом. Его рука легла ей на на белую, гладкую шею, вторая скользнула к спине. Он потянул и повалил ее на себя. Малашка вздрогнула от его неожиданной близости, но не сопротивлялась. Они целовались долго — сперва неловко, как те, кто не умеет, но очень хочет, а потом с такой яростной жадностью, что у обоих перехватывало дыхание. Федя вдруг прижал её к себе еще крепче — не грубо, а просто чтобы чувствовать каждый изгиб ее трепещущего от возбуждения тела. Он снова почувствовал то же, что той памятной ночью: его не боятся. Его выбирают. *** Вдруг дверь в горницу скрипнула.  Малашка вздрогнула, отпрянула, и вскочила на ноги, оправляя мятый сарафан и передник. Щёки ее горели, губы были распухшими от поцелуев, глаза лихорадочно блестели, гладкая коса растрепалась. На пороге стояла Настасья Михайловна. Глаза её — проницательные, такие же голубые, как у сына, скользнули по Малашке как по пустому месту. — Я гляжу, нянька о тебе хорошо позаботилась. Федя даже не бровью не повел. Полулёжа на подушках, с растрёпанными волосами и ещё ярким румянцем на лице, он ухмыльнулся: — Устал от вашего шума и суеты, матушка, — лениво отозвался он. — Вот и велел, чтоб самая толковая осталась при мне. Настасья Михайловна перевела взгляд на сына — и в её глазах появилось сразу всё: и беспокойство, и ревность, и жалость. — Да уж, видно, устал, — мягко проговорила она, подойдя ближе. Она села на край кровати, провела рукой по мягкому плечу сына, приласкала, как маленького, будто вовсе забывая, что в комнате стоит Малашка, — Милый ты мой, бедный… да разве ж кто из них понял, каково тебе было? Федя вдруг сжал её руку — крепко, с неожиданной тоской. Она это почувствовала — и сердце материнское сдалось. Она знала: сегодня его ранили, и он ищет утешения. Еёутешения. Но взгляд её снова скользнул в сторону Малашки — уже резче. — Ты ступай, девка, — сказала она ровно, но в голосе её прозвучал тон, не терпящий возражений. — Боярину отдых нужен. И так засиделась. Малашка опустила голову ещё ниже. Низко поклонилась: — Слушаюсь, боярыня… — и выскользнула за дверь. Как только дверь закрылась, Настасья Михайловна вновь посмотрела на сына. Теперь её лицо смягчилось. — Федюша мой, — прошептала она, поправляя выбившуюся прядь на его лбу, — не думай, батюшка этим шутникам не спустит дерзости. Пусть завидуют. Шепчутся. А ты у меня всё равно лучше всех. Самый умный, самый красивый. Он закрыл глаза, уткнулся в её ладонь. — Знаю, — глухо ответил. — Ну и хорошо, — шепнула она, целуя его в висок. — А бабьё это холопское, — она кивнула головой в сторону двери, — что грязь под ногами. Пользуйся, коль желаешь, да к сердцу не пускай!