Экстра: переписка Тимофея Андреевича с братом Яковом

Милый брат Тимофей Андреевич, здравствуй! Пишу тебе не для укора, а по сердцу — как человек, что любит тебя и дорожит честью нашего рода. Слыхал я намедни, как твой Федя на царёвых забавах себя показал, и скажу тебе по правде — грустно стало на душе. Не от того, что оплошал он — бывало и с лучшими. А от того, как держался после: с досадой, криком, капризом, будто дитя малое, без уважения к родителям. Тимоха… Тимофей, ты уж не серчай, брат, а скажу тебе прямо, как есть — ты его разбаловал до невозможности. Знаю — любишь без меры. Любовь — дело святое, спору нет. Только коли любовь не воспитывает, а потакает во всём — что с нее проку? Федька твой и впрямь смышленый, статный, говорит ловко — это да. Но тело его жиреет от излишеств, а воля слабеет от безделья. Он уже не дитя, а молодой боярин. Ему бы честь добывать, а он все за мамкину юбку держится. Позор, брат. Позор. Для воеводы — сына такого вырастить! Где у него стойкость? Где выправка? Где уважение? Я помню, как мы с тобой из дому ушли — по первому призыву, в пятнадцать лет! В поле жили, на траве спали, ели, что Бог пошлет, саблю наравне со взрослыми ратниками поднимали. А твой в шелках да на подушках, и верещит, коль не тот пирог подадут.  Это вы с Настасьей виноваты! Избаловали! Да что там — откормили как поросенка на убой! Ты бы слышал, как тебя за глаза… "Ай, мол, был Захарин грозой татар, да видно, сына испугался…" Сынок любимый — это я понимаю. Долгожданный. Но так и честь свою недолго потерять, брат. Хватит его ласкать да сюсюкать. Встань перед ним не как батюшка, а как воевода. Пока не поздно. Иначе он не только тебе, он всему роду нашему позорище устроит. Ты не думай, будто я злорадствую — наоборот, сердцем болею. Поговори с ним, Тимоша. Не строго, не гневно, а как отец с сыном, как мужчина с мужчиной. Пока не поздно. Все еще можно поправить, если ты сам захочешь. С поклоном, Твой брат, Яков Андреевич. ***** Милостивый брат Яков Андреевич, Письмо твое я прочел — не без удивления, скажу откровенно. Видно, ты и вправду не раз слышал, как язык у людей спешит быстрее мысли. Что ж, клевета, даже завернутая в заботу, остается клеветой. А сплетни собирать — то и вовсе дело глупых баб. Не в укор тебе — но отвечу прямо. Ты даже не был на царских забавах, а я после оных удостоился быть зван к царю в покои. И вот что мне, между прочим, государь молвил: «Не тужи, Тимофей Андреич. Не всем скакать и саблей махать. Кому-то надобно и думу держать, и казну считать. Фёдор твой — пусть не ратник, а все же будущий государев слуга. Ежели в тебя умом, так цены ему при дворе не будет.» Так что, коли кто смеется, пусть сперва задумается — не над самим ли царским словом насмехается?! Все знаю. Слышу. И вижу. Кто злословит — не только душой гнил, а и умом скуден. Кто усмехнулся за спиной — тот себе могилу роет. Я не прощу. Кто хоть словом оскорбит меня, семью нашу или моего Феденьку — тот уже покойник, только сам ещё не знает. У нас, Захариных, память долгая. Ты, брат, другое дело. Ты — кровный. Знаю, любишь Федьку. Потому и отвечаю. Потому и пишу не с гневом и обидой, а с разъяснением. Федюша мой — сокровище, которое Господь послал нам как благословение нашему роду. Красотою на ангела походит, умом — редкость, повадкой — как князь. Где ты видел, чтобы в восемнадцать лет юноша с такой статью держался? С малолетства знает, чего хочет. Каждого — насквозь видит. Да, мы его любим. Не как прочие — в меру, а до самой последней капли крови. Один он у нас с Настасьей. Сколько лет мы его ждали, сколько свечей ставили, сколько ночей Настя в слезах лежала, пока Бог сжалился… Ты не знаешь, что она претерпела, чтоб его выносить… Да и он с первых дней — нежный был, слабенький. Мы его с рук не спускали, молились, чтоб не умер. А потом — радовались. Жив! Смеется! Кушает с аппетитом! Да, баловали… да, в шелках и подушках растили… Глянешь на него — щеки румяные, глазки голубые, как у матери, кудри вьются! Кричит, визжит, капризничает, коль что не по его, кулаками машет, а потом прижмется ко мне — и в слезы! Как тут быть строгим, брат? Не могу я его лупить, как нас били. Не могу. Слаб я стал, видно. Или сердце отцовское не такое, как у наших отцов было… Да, он не тонок — а кто из Захариных был тощ, как палка? Мы родом крепки, знатны и живем в достатке. Не для того я татарву рубил, чтобы мой наследник ходил в рубище и лаптях и ел с холопьего стола. Ты думаешь — это слабость? А я думаю — это плоды трудов моих. Знаю, ты с добром пишешь, но я уж таков: как лев за детеныша, за сына вцеплюсь в любого. А он ещё себя покажет — помяни мое слово.  С домоблагословением, Тимофей Андреевич Захарин