Глава 24. Планы мести и препятствия

Первые лучи утреннего солнца робко пробивались в Федину опочивальню, когда тихонько скрипнула дверь. В комнату заглянула Настасья Михайловна.  Её взгляд скользнул по спящему Феде, а затем упал на Малашку, что держала его тяжёлую, кудрявую голову на своей пышной молодой груди. Губы боярыни сжались в тонкую, белую ниточку. — Ах ты, распутница бесстыжая!.. — прошептала она с негодованием, — Так и не ушла вчера, дрянь! Солнце уж встало, а она, ишь, дрыхнет вовсю как боярышня! Она шагнула вперед, готовая ринуться и вцепиться в косу наглой холопки, чтобы выволочь её из боярской постели. Тут чья-то мягкая, но настойчивая рука легла ей на локоть. Рядом стояла старая Федина кормилица, дородная Авдотья. Её добрые глаза с умилением смотрели на спящую пару. — Не гневись, матушка-боярыня, — примирительно прошептала она. —  Погляди как Федюнечка сладко почивает, как губками причмокивает, ну чисто ангелочек! Раз осталась - значит наш боярин сам так изволил. Нешто посмела бы холопка ослушаться?  — Оно ведь дело-то молодое, — добавила она с житейской мудростью, — сегодня одна девка, завтра другая. Было б из-за чего сердце рвать! Лишь бы соколику нашему хорошо было да спалось сладко. Так уж вчера распереживался родимый, думала я, весь терем спать не будет от его рыданий, а поди ж ты… утешила Малашка… Настасья Михайловна замерла в нерешительности, однако слова старой мамки несколько успокоили ее. Она снова посмотрела на Федю. И правда, на его лице не было и следа вчерашних слез и страданий — лишь спокойная, почти детская умиротворенность. Его рука, пухлая и белая, властно охватывала тонкую талию Малашки даже во сне, прижимая ее к себе. Боярыня молчала, сжав в руках платок так, что пальцы побелели, и отступила, тихо прикрыв за собой дверь. — Пусть почивает наше золотко, коль так уж ему удобно, — сдавленно проговорила она, обращаясь больше к себе, чем к мамке. — Устал вчера, сердечный... А там... там видно будет.  *** Воевода Тимофей Андреевич вернулся в московскую усадьбу далеко за полночь. Едва он скинул запыленное дорожное платье, как в сени ворвалась Настасья Михайловна — бледная, с распущенными волосами, заламывая руки. — Тимоша! Родимый! Нашего соколика забижали! — всхлипывала она, падая ему на грудь. — Этот смерд окаянный, Мирошин... руку на Федю поднял! При всём честном народе! Воевода, человек крутой и властный, выслушал жену, гладя её по вздрагивающим плечам. Успокоил как мог — тёплым словом, обещанием разобраться. А после призвал доверенных людей. Были у него в усадьбе свои глаза и уши, и к утру он знал уже всё — и про ссору мальчишек, и про холопов, что не кинулись защищать боярина, и про то, как Федя рыдал опосля, покуда Малашка его не утешила. Тимофей Андреевич был в гневе. Какой-то деревенский щенок посмел тронуть его сына? Единственного наследника, свет очей его? Он мигом нашел бы способ извести негодяя. Но ему доложили между прочим и об ином обстоятельстве. И это заставило воеводу придержать ярость. Фёдор, едва проснувшись и узнав, что батюшка уже дома, немедля кинулся к нему. Накинув парчовый охабень прямо на ночную рубашку, он пыхтя и покраснев от быстрого шага, завалился в светелку отца, даже не поклонившись. Тимофей Андреевич сидел за дубовым столом, читая какие-то бумаги. Его лицо было сосредоточено, брови нахмурены. Но когда он увидел сына — его голубые глаза, припухшие от вчерашних слез, расцветший синяк на щеке и дрожащий подбородок, — недовольство уступило место нежности. — Федюша! — воевода вскочил, обходя стол. — Ангел мой! Соколик ясный! Он обнял сына за плечи, осторожно, словно боясь причинить боль, и привлёк к своей мощной груди. — Как ты, радость моя? Как щечка, не болит? Мне уж... мне уж доложили обо всём. — Голос его, обычно громовой, сейчас звучал приглушённо и мягко. Федя вновь вспомнил вчерашнее и принялся плаксиво жаловаться: — Батюшка! Этот Ванька, пес поганый! Он ударил меня! По лицу! При всех! Он кричал, что я ничтожество, что все смеются! Он опозорил мое имя, батюшка! Наше имя! Ты должен... должен его проучить! Уничтожить! Фёдор всхлипнул и вытер потекшие из глаз слезы рукавом богатого охабеня. Он знал, что в разговоре с отцом слезы - самый сильный его аргумент, против которого батюшка возразить не мог.  Воевода Захарин бережно усадил сына на резную дубовую лавку и сам опустился рядом, не отпуская его пухлой руки, приобняв и поцеловав в лоб. — Тише, ненаглядный мой. Не плачь из-за дураков. Я все знаю. И ты, светик мой, должен меня выслушать. Фёдор насупился, губы его задрожали: — Так ты накажешь его?! Воевода сжал его руку, его голос был тихим и твердым:  — Сынок. Я тебя люблю пуще жизни. И я готов был бы стереть этого Мирошина в порошок, предать его семью забвению, лишить всего, не посмотрел бы на то, что он наш сродник. Но не могу, — воевода вздохнул, - не могу.  Фёдор резко отпрянул, вырвав руку: — Что?! Почему?! — Потому что, — Тимофей Андреевич наклонился к нему, и понизил голос, будто делился страшной тайной, — потому что та девка, Варя... она... — он тяжко вздохнул, — она дитя под сердцем носит. Его дитя. Федя открыл рот от удивления: — Что?! — воскликнул он, не веря своим ушам. — Варька беременная?! От Мирошина?! — глаза его округлились, лицо исказило почти детское недоумение. — Вот такие пироги, — Воевода погладил сына по кудрям. — Не стану я губить девку-сироту с младенцем во чреве. Щенка этого, Ваньку... я б изничтожил за одну твою слезинку — сам знаешь. Но ежели его трону — ей вред будет. Не к лицу Захариным обижать бабу с животом. Федька лишь смотрел на отца с открытым ртом, не зная, что на это возразить. В его мире, где любое его желание исполнялось по первому капризу, такая сложность казалась несправедливой и нелепой. Тимофей Андреевич прищурился, и нежно погладил Федю по руке: — Пойми меня, мой свет. Тут еще и такое дело. Случись что с Ванькой, так Варвара обратно к нам воротится, да с дитем, больше-то ей пойти некуда. Догадываешься, чего люди тогда болтать станут?  — Федька лишь хлопал ресницами, не понимая к чему ведет отец, —  А то. Все знают, как ты к ней был благосклонен. Все видели, как ты ее в шатер таскал, на колени к себе сажал. Этот ублюдок ее повиснет нам как камень на шею. Не дай Бог, до царя дойдут слухи, что сын Захарина прижил дитя с бедной родственницей да бросил! Понимаешь, какое дело выходит? Федька смотрел на отца, нахмурившись. Он даже предположить не мог, что его жестокие игры с Варей со стороны выглядели крайне сомнительно. О ее девичьей чести он и вовсе не задумывался.  — А теперь, — продолжил отец, и в голосе его зазвучало странное облегчение, — Мирошин её увез. И слава Богу. С глаз долой и девку и ребенка. Убери я его — и вся Москва только об этом и будет судачить. Врагов и завистников у нас немало. Сын мой! Нам это нужно? Нам, Захариным? Фёдор слушал отца, надув губы и недовольно сопя. — Ванька ее увез и признал, что это его ребенок, — заключил воевода. — Если мы его теперь тронем, сынок, то в первую очередь навредим Варе, а во-вторых — запятнаем нашу честь. А я не хочу, чтобы ты, мой единственный свет, связывался с этой грязью. Федька понимал, что отец говорит дельные вещи, но с упрямством избалованного ребенка продолжал требовать желаемого: — Но батюшка!!! А как же отмщение?! Вот так это оставить? — он указал пухлым пальцем на синяк на щеке, — Это ли не позор нашему роду, от всякой швали оскорбления терпеть?! Воевода тяжело вздохнул, но в глазах его не было гнева — лишь усталая нежность. Он обнял сына за плечи. — Слушай, соколик. Я напишу Ваниному отцу. Прикажу ему приехать и при всём честном народе прощения за дерзкую выходку своего щенка просить. И самому Ване велю явиться и в ноги тебе поклониться. Они не осмелятся перечить — родня хоть и дальняя, а побоятся нашей благосклонности лишиться. Поверь, для этих нищих гордецов такое хуже смерти. Тебе этого будет достаточно, ангел мой? Фёдор надулся и топнул ногой как капризное дитя, со словами однако совсем не детскими:  — Недостаточно, батюшка! Я хочу кровь его пролить!  Тимофей Андреевич улыбнулся холодной улыбкой воеводы и положил тяжёлую ладонь сыну на плечо, сжал крепко. — Не кипятись, сынок. Мирошина тронуть я не велю. Но ежели крови хочешь - ты хозяин во дворе своём. Холопы, говоришь, стояли и глазели, как тебя в грязь повалили?  Федя скривился, что аж зубы заскрипели: — Стояли! Ни один не пошевелился! Словно пни, словно псы безголосые! Я им кричал: «бейте его!», а они видно не хотели дружочка своего тронуть. — Вот и учи их, — усмехнулся воевода, в голосе его звякнул металл. — Хоть кнутом, хоть голодом, хоть псами трави — коли не верны хозяину, нет им оправданья. А уж ежели изведёшь кого до смерти — за то не взыщу. Предателю и смерти мало. А другим в назидание будет. Этого достаточно, ангел мой?  Федьке, конечно, была сладка мысль о том, что он сможет поиздеваться над дерзкими холопами, но он всё ещё не мог смириться с тем, что Мирошин избежит кары. Не привыкший получать отказов ни в чём, он и в этой серьезной ситуации вёл себя как избалованное дитя. Его губы скривились, а пухлый подбородок затрясся от гнева. Не терпел Федька, когда его прихоти не выполнялись:  — Нет! — взвизгнул он, ударяя кулаком по лавке. — НЕДОСТАТОЧНО! Что мне до холопов? Я их и так караю, когда хочу! Я хотел Мирошина! Он меня ударил! Он меня опозорил! А ты говоришь: забудь! Слезы снова брызнули из его глаз, но это были не слезы боли или обиды, а слезы неудовлетворенного желания: — Я хочу, чтобы он был наказан! Я хочу, чтобы он сдох, как собака! Ты всегда говорил: мне всё, что я захочу! А теперь ты не даешь! — Он вскочил с лавки, с раскрасневшимися щеками, и закричал, сжав кулаки: — Ну и ладно! Я сам его раздавлю! И не спрашивай, как, уж я придумаю, как с ним поквитаться! В бессильной ярости он затопал ногами. Весь его восемнадцатилетний возраст испарился, и перед отцом стоял капризный, неуправляемый трехлетка, который грозился разбить все игрушки. — Ты не можешь его тронуть? Хорошо! Тогда я смогу! Ты не хочешь рисковать? А я буду! Мне плевать! Я его ненавижу! Тимофей Андреевич, глядя на эту неуправляемую вспышку, почувствовал, как по его спине пробегает холодок. Властный воевода, который командовал полками, которого слушал сам царь, не мог совладать с собственным сыном. Злости не было - ему лишь хотелось успокоить сына, взять на руки и дать ему все, что пожелает, чтоб вместо слез увидеть счастливую улыбку. Но желания Феди были уже совсем не такими простыми, как в детстве.  — Федюша, стой! — Воевода шагнул к нему, пытаясь обнять, но Фёдор вывернулся. — Нет! Я сказал! Я сам всё сделаю! — он выскочил из светелки отца, хлопнув дверью. Тимофей Андреевич тяжело опустился на лавку, провёл рукой по лицу. — Ох, молод да горяч мой Федор, — прошептал он, тут же изыскивая оправдание для безобразного и непочтительного поведения своего ненаглядного чада, — перебесится, остынет, забудет. Мальчишеский гнев, пустое. Но в глубине души воеводы шевельнулась тревога. Молод да горяч — да как бы глупостей не натворил.