11. Из клыков и когтей

      Серсея стояла у очага, глядя в огонь с кубком вина в руках и с яростным комом в горле — Томмен был в опасности, её милый мальчик, а она должна была стоять здесь и ничего не делать. Она могла лишь надеяться, что Робб Старк сжалится над её сыном и в конце спасёт его — после того, как его младший брат будет в безопасности. А если нет — то она не сможет ничего сделать ни ему, ни беспечным идиотам, позволившим её ребёнку гулять слишком близко к диким зверям. Потому что они не боялись того, что случится, если они не вернут ей Томмена.          Талиса несколько раз глянула на неё. С видом человека, благородно борющегося с неприязнью, она наконец жалостливо подошла и сказала:          — Я уверена, что с ними всё будет в порядке.          — Ты? — остро и холодно спросила Серсея. — С чего бы это?          Она так хотела отвесить хорошую пощёчину этому мелкому жеманному существу.          — С ними всё будет в порядке, потому что за ними отправился Робб, — нетерпеливо возразила Арья.          И, пока она говорила, в коридоре послышался шум голосов, и Серсея обернулась и на мгновение закрыла глаза от глубокого облегчения, потому что в дверном проёме увидела отца, положившего руку на плечо Томмена. Кейтилин уже стояла, а Рикон уже бежал к ней — она обняла его и прижалась щекой к его макушке.          Томмен подошёл к ней. Он был бледен.          — Ты не ранен, мой дорогой? — спросила она, проводя рукой по его золотистым волосам. Она не видела никаких ран, и он легко стоял. Он был забрызган кровью, но, похоже, это была не его кровь. — Что случилось?          — Нет, — сказал он, но голос его дрожал, и весь он дрожал под её руками. Она посмотрела на отца — его лицо было жёстким и мрачным, а всё его тело — напряжённым. Она смотрела на него — а Томмен едва слышно продолжал. — Это был белый медведь. Король превратился в волка и убил его.          И она снова уставилась на него, поражённая. Кейтилин встревоженно подняла голову, а Талиса напряглась и побледнела, потянулась рукой к животу.          — Он не превратился в волка. Робб не оборотень, а варг, — сказал Бран из своего кресла у огня, и звучало это так прозаично, словно он говорил о погоде. — Он просто вселил в себя Серого Ветра. С ним всё в порядке, Рикон?          — Я не знаю, — обеспокоенно ответил Рикон, повернувшись к нему. — Он остался с медведем, когда убил его.          — Он сказал нам идти вперёд, Ваша Милость, — сказал Талисе один из людей Старков. В его голосе была странная многозначительность. — Сказал, что мы должны оставить открытыми двери в Старый зал.          Пока он говорил, внизу послышался далёкий глухой стук, разнёсшийся по каменному полу — как будто в другой части замка упало что-то очень большое, или же распахнулись тяжёлые двери. Наступила тишина. В этой тишине Серсея могла слышать вдалеке отзвук шагов, которые отдавались глухим стуком сквозь плиты пола. Лицо Талисы стало болезненным. Звук прекратился. Через мгновение Талиса сглотнула и, стараясь не выказывать страха, сказала дрожащим голосом:          — Оставьте в Старом зале еду и питьё, и — не беспокойте его.          Она не посмотрела собеседнику в лицо, и, закончив говорить, повернулась и быстро вышла из комнаты, ни на кого не глядя. Она направилась к лестнице, ведущей наверх, в их покои.          После наступила тишина. Арья, сверлившая её взглядом в течение всего её бегства, повернулась к Кейтилин с яростным негодованием.          — Она нужна Роббу! — выплюнула она.          — Арья! — резко бросила Кейтилин, и девочка бросила вслед Талисе последний яростный взгляд, а потом выбежала в другую дверь.          Серсея посмотрела на них и повернулась к Томмену.          — У тебя был ужасный день, — сказала она. — Давай пойдём к тебе в комнату и снимем с тебя все эти вещи. Тебе нужна ванна и ужин. Если вы позволите, — сказала она стражникам.          Те взглянули на Кейтилин, и та кивнула, разрешая.          Они отвели её и Томмена в его комнаты, и она проследила, как его покормили, вымыли и уложили в постель.          — Он не на самом деле превратился в волка, — прошептал ей Томмен, когда она села рядом после ухода слуг, гладя его по голове. — Но он превратился. Он был волком внутри.          — И он спас тебе жизнь, — сказала она. Томмен кивнул. — Тогда я рада, что он превратился. Ты был очень храбрым, мой юный лев. Я горжусь тобой.          Она поцеловала его и так и сидела рядом с ним, пока он не закрыл глаза и не задышал ровно. Потом она вышла наружу. Стражники ждали.          — Мы отведём вас в ваши покои, — сказал один из них.          — Нет, — холодно ответила она. Позволила им обернуться и посмотреть на неё. — Я — Ланнистер. Я плачу свои долги. Отведите меня в Старый зал.          Некоторое время они просто стояли, глядя друг на друга — но они тоже были в комнате, когда сбежала Талиса, и они тоже слышали Арью. Через пару мгновений, не сказав больше ни слова, они повернулись и повели её по коридорам прочь от главной части замка — пока не достигли места, где простой камень сменился большими блоками гладкого тёмного гранита.          В этой части замка не горели почти все очаги. Сами стены, казалось, излучали холод и замораживали кожу, а дыхание стражников — и её тоже — замерзало в воздухе. Они спустились по короткому лестничному пролёту, настолько старому, что на всех ступенях посередине были стёртые углубления. Внизу стражники остановились — от основания лестницы вёл широкий размазанный кровавый след. Как линия, проведённая от входных дверей до дверей Старого зала. След усеивали разбросанные по нему клочья белого, спутанного от крови меха.          Двери зала были сделаны из бронзы, и на них были выгравированы незнакомые руны и волки, гоняющиеся по лесу друг за другом. Кто-то оставил на полу, прямо перед ними, тарелку с хлебом и мясом, кувшин с вином и один кубок — будто в шутку.          — Снаружи, да? — презрительно обронила Серсея. — Видимо, когда королева — трусиха, нельзя ожидать храбрости от слуг. — Она обошла свою стражу и пошла к двери, не обращая внимания на волочащийся по крови подол. Наклонилась, взяла кубок и вино. — Откройте двери.          Стражники снова молча переглянулись. Потом подошли к дверям и приоткрыли их — ровно настолько, чтобы она могла войти — и снова закрыли их за ней.          Она до этого ни разу не была в Старом зале. Это был длинный, похожий на пещеру зал с очень высоким потолком, серые каменные своды сходились наверху звёздами, теряясь в тени. Колонны, поддерживающие потолок, частично были каменными, а частично — из резного дерева, с головами рычащих лютоволков наверху. До половины зала протащили и бросили огромную тушу белого медведя — вдвое больше ломовой лошади, или и того больше. От его живота подняли головы три лютоволка с красными окровавленными мордами — посмотрели на неё.          Робб сидел в центре у очага в одном из больших кресел, лицом к огню. В угли было брошено несколько поленьев, пламя прыгало по ним, отбрасывая на стены тени ужасной сгорбленный фигуры, слишком большой для человека — и всё же им бывшей.          Она подошла к нему с прямой спиной, а в ушах раздавался голос её старой септы — «Ты хочешь быть королевой, правда? Королева не сутулится. Хватит ныть. Положи на место книги, на этот раз мы обойдём весь замок». На ней были мягкие туфли, и шаги её не должны были быть громкими — но они, казалось, отражались от стен. Она прошла мимо медведя — и продолжила идти. Её сердце всё сильнее билось о рёбра, желая, чтобы она стала испуганным маленьким кроликом, желая, чтобы она убежала. Но она уже давно перестала слушать своё сердце.          — Какое чудовищное создание, — сказала она вместо этого, заставив себя нарушить молчание. — Тебе следует сделать из него коврик.          Она подходила к нему всё ближе, и становилось всё хуже. Он дышал глубокими рваными вдохами, как приближающийся сзади волк. А потом он заговорил, и его голос был похож на рык.          — Тебя не должно здесь быть.          — Да, я знаю, — сказала она и заставила себя подойти к его креслу, по дороге наливая в кубок вино. — Но если ты ждёшь свою королеву, то она убежала, спряталась наверху и, вероятно, крепко заперлась. Она приказала слугам оставлять тебе еду на полу, как собаке, которую она боится кормить с рук.          Серсея напрягла ноги, чтобы не отступить назад, когда Робб стёк с кресла и повернулся к ней — это движения было полностью неправильным. Внутри был волк, он смотрел на неё жёлто-золотыми глазами, в которых едва мелькали синие точки. Спереди он был весь покрыт кровью, всё ещё мокрой и блестящей, размазанной по его бледной коже так, что та потемнела.          — И поэтому ты решила прийти вместо неё, да? — сказал он, низко рыча окровавленным ртом, наклоняясь к ней.          У неё было лицо для политической необходимости — выкованное из стали за шестнадцать лет. Для банкетов, где её свиноподобный муж лапал служанок прямо рядом с ней. Для утренних приёмов после этого, когда ей приходилось принимать благородных леди, прикрывающих руками улыбку. Для балов, где жеманные подхалимы льстили ей, называли прекрасной, думая, что в её постели есть свободное место, и она позволит какому-то жалкому червю забраться туда за скупую ложь. Она удержала это лицо, как броню, и сказала:          — Очевидно, кто-то должен это сделать.          И поднесла кубок ко рту и сама отпила глоток, радуясь теплу вина, что лилось к ней в горло.          Он сделал ещё шаг к ней.          — Я больше не скажу тебе уйти.          — Хорошо, — сказала она. — А то это уже надоедает. Я не выскочка из Волантиса. А львы не боятся волков.          Её сердце всё ещё скакало где-то в горле, а внутри всё сжалось, когда он подошёл к ней — и чаша с кувшином с грохотом рухнули на землю, когда он схватил её за руку и взял в свои объятия. Она и раньше чувствовала мощь сильных мужчин на своём теле — жестокие руки Роберта, прекрасные руки Джейме — они тоже были тверды, как железо, но всё же это было не то — они могли причинить ей боль, они могли даже убить её, но они не могли разорвать её на части. Тогда, раньше, она побежала бы, она бы сломалась и пыталась бы бежать — если бы она всё ещё была той девушкой, коронованной в септе Бейлора семнадцать лет назад, той, которая могла вообразить, что бегство принесёт ей что-то хорошее.          — Не боятся? — очень тихо переспросил Робб, наклонив голову к её уху и убийственно рыча.          Она заставила себя это сделать — она повернула голову, посмотрела в его ужасные золотые глаза и сквозь зубы произнесла:          — Ты можешь убить меня, ты можешь выебать меня, но ты в любом случае не заставишь меня дрожать, так что продолжай.          И он сделал глубокий и удовлетворённый вдох, и накрыл её губы своими.          Он содрал с неё одежду, разрывая шнурки и лопающиеся с треском швы, и повалил её на пол — её сердце снова понеслось, но уже победно — она это сделала, он был её. Она схватила его пряжки и ремни, содрала через голову перевязь с мечом. Когда он надолго от неё отстранился, чтобы сбросить с плеч колет, она укусила его рот — и он зарычал и снова схватил её, жестоко прижал к своему телу, яростно целуя — а потом толкнул её вниз и дошёл ртом до её лона, облизывал, посасывал, зарывался внутрь языком, как будто мог легко её поглотить. Она в одно мгновение потекла, а её тело уже сжималось глубоко внутри — и она чувствовала себя такой пьяной этим, его ужасная сила входила в неё, как искры, летевшие по зимнему воздуху и потрескивающие на её коже. Она выгнулась сильнее, прижалась к его рту, запустила пальцы в его волосы, крепко сжала, яростно прижимая его к себе.          Он зарычал в неё и отнял рот, а потом вставил в неё член — толстый, длинный и неукротимый, подтянул её ноги к своей талии, потянул её на себя, широко разведя её бёдра. Это было даже хуже, даже лучше, иметь эту чудовищную нереальную силу внутри, бьющуюся в её нежную кожу. Это было неправильно — её поймал какой-то дикий зверь, покрыл её, и она пылала от вожделения к этому, от жажды — она хотела чувствовать эту силу, удержать её в себе, отобрать её, о, как сильно она хотела схватить это своими руками и взять, забрать это себе, и, если она не может, она будет ебать его, пока он не отдаст ей это. Она хотела этого так же, как она хотела Джейме — хотела иметь его тело, иметь всё, что было его, иметь у себя, и если она не может это иметь, то она возьмёт это по-другому.          Она удержала волосы Робба и откинулась назад, посмотрела на него — это было немного больно, это восхитительное растяжение между бёдер за гранью удобства. И он дико трахал её, гнал её как зверь, и она почти сразу беспомощно кончила, едва в состоянии контролировать свои всхлипы, не удерживая их за сжатыми зубами. Он ни на мгновение не останавливался — она кончила и упала на холодный пол. Её руки бессильно выскользнули из его волос, и она прочувствовала, как он кончает в ней. Его член пульсировал так сильно, что заставил её снова сжаться.          А потом он выскользнул из неё, перевернул её так легко, словно она была куклой, и толкнулся прямо в неё, обратно — словно бы и не кончил только что — удержал её бёдра под идеальным углом, так, чтобы он мог войти в неё до конца, даже глубже. Он так и продолжал, полностью вытаскивая и снова входя, снова и снова, она уже была будто в бреду, перед глазами летали цветные искры. Он низко над ней наклонился и прорычал ей на ухо:          — Тебе это нравится? Когда я крою тебя, как дикую тварь?          Он опустил руку ей между ног, провёл пальцами по её клитору, и она сама извернулась, потянулась вниз, схватила его руку и прижала к себе, пока содрогалось всё её тело. Она не могла удержать его силой, но он ей позволил, погрузив свой член глубоко в неё, пока она плыла по этим волнам, дико задыхаясь.          Она невольно опустила голову, когда перестала судорожно ловить ртом воздух — от истощения она чувствовала себя полностью обмякшей. Он с диким торжеством посмеялся над ней, сказал ей на ухо:          — Тебе достаточно? Мне отпустить тебя?          Она едва могла дышать, но всё равно смогла вытащить из себя рык:          — Иди в пизду, Старк, — бросила она через плечо, хоть и прозвучало это слабо и пискляво. — Хочешь ещё — давай.          Он застонал и укусил её у основания горла, сильно, жаляще, а потом выскользнул из неё и снова повернул, поднял её тело и посадил прямо вниз, на свой пронзающий член, согнул ей спину и всосал в рот её сосок, прихватывая зубами. Потом выпрямился, поцеловал её, запустил руку ей в волосы и так и удерживал её в потоке головокружения, продолжая щедро целовать в губы, в челюсть, в горло. И она тоже сумела цепко схватить его за волосы и поцеловать в ответ, пока он снова трахал её, толкаясь вверх всем своим телом и притягивая её к себе. Он легко направил её назад, на пол, и снова кончил, обхватив её ногами за талию. Её тело наклонилось вниз, прочь от него, так, как будто он хотел убедиться, что кончил глубоко в ней — а она сжала на нём ноги и откинулась назад, помогая ему в этом.          — Да, — сказал он, — ты этого хочешь, правда? Ты хочешь, чтобы я запихал тебе волка в брюхо.          Она рассмеялась, чуть задыхаясь.          — Это ты этого хочешь, — заявила она, дико, ликующе. — Тебе нужна королева, на которую ты можешь натравить короля-волка, и ты знаешь, что у тебя её нет. Но всё в порядке — пока ты ебёшь меня, ты можешь сделать вид…          И он зарычал, эхом вокруг неё, и его зубы, глаза и ярость, и она не боялась — она имела его, и она толкнулась ко всему, до чего могла дотянуться, и целовала его дико, пока он трахал её снова.          Утром она проснулась на боку, свернувшись калачиком на камнях в его тяжёлом меховом плаще. Пол комнаты расцветили тонкие бледные полоски бледного солнечного света, длинные и косые, а Робб сидел на полу перед очагом, сжимая рукой мех своего лютоволка — который дремал у его ног, а не внутри него. Он понял, когда она пошевелилась — он не повернулся и не посмотрел на неё, но ровным голосом сказал:          — Мне жаль. Я… сделал тебе больно?          — Сделал ли ты мне больно? — насмешливо переспросила она и поднялась. — Твоя сиделка у тебя что, хнычет, когда ты её ебёшь как следует? Бедный король-волк. — Он повернулся, недоверчиво посмотрел на неё голубыми глазами, и она выпрямилась, освободилась от плаща, обнажённая — намеренно. Она торжествующе улыбалась, пока его взгляд блуждал по её телу, по оставленным им следам, по спутанным распадающимся косам. Она повернулась, подняла свою сорочку и платье, не потрудившись шнуровать его коротенькими обрывками шнурков, а только обернув вокруг тела. — Тебе нужно лучше стараться, чтобы сделать больно мне.          В ответ он лишь уставился на неё, а потом покачал головой и коротко рассмеялся.          — Думаю, ты сошла с ума.          — Имею право, — сказала она. — Я провела шестнадцать лет под мерзким пьяницей, трахая по углам своего брата, лишь бы не исчезнуть под ним насовсем. А теперь этот жалкий слизняк подох, я в плену на отмороженном севере, Джейме узурпировал трон моего сына и взял себе новую королеву, а весь мир жаждет смерти моих детей. Я бы кричала с рассвета и до заката, каждую минуту дня, если бы я это себе позволила. — Она с наслаждением разрешила себе выпустить всё это наружу — она победила, а значит, она могла. Неважно, насколько она слаба, но она победила его. У неё по всему телу были синяки и ссадины, бёдра и лоно ныли, холод пробирал до костей — ей было всё равно. Она чувствовала себя тугим мотком ниток, который полностью размотали и оставили мягкой шёлковой кучкой на полу. Она задавалась вопросом, чувствовал ли себя так Джейме после битвы, после того, как носился по бранному полю, выкашивая людей направо и налево. Это было самое прекрасное чувство на свете. — Но я не трусиха.          Робб поднялся с пола и снова встретился с ней взглядом. Она смотрела на него спокойно, без страха — он не убил её прошлой ночью, он не мог причинить ей вреда сейчас. Перед ней склонилось чудовище — а он был всего лишь удачливым мальчишкой, красивым, умным мальчишкой, но он ничего не мог сделать. Он мог оскорбить её или ударить, бросить в темницу — но это не изменило бы того, что она его победила.          А потом он тихо произнёс:          — Если ты не позволяешь мне сожалеть, то мне остаётся лишь быть благодарным. Я отдам приказ, ты получишь свободу в стенах замка, как у твоего отца. Охрана останется для твоей защиты, но не будет тебя ограничивать. Если ты воспользуешься этой свободой, чтобы подобраться ко мне, то я отвечу как должно, но я не стану тебя сковывать. — Он взял её руку в свою и поцеловал, официально, как в придворном приветствии. — Благодарю вас, Ваша Милость.          — Всегда пожалуйста, Ваша милость, — ответила она с натянутой вежливостью — внутри всё напряглось, она насторожилось, не зная, почему.          Она не подала вида — она повернулась к нему спиной, представив у себя на голове корону тяжелее шести огромных фолиантов, и зашагала к дверям.          Её охранники сидели в коридоре. Когда она толкнула двери, они распахнули их для неё полностью — и она вышла и гордо к ним повернулась. Северяне смотрели на неё, у них были суровые непроницаемые бородатые лица. Она уже даже не пыталась их различать — Робб менял их так часто, что не было смысла пытаться кого-то соблазнять. Она переспала бы с кем-то впустую. Она знала, что они сейчас видят: спутанные волосы, порванное платье с волочащимися нитками, огромные пятна крови, след от укуса у основания горла, обнажаемый сползающей сорочкой. Она не пыталась ничего скрывать. Это были следы её победы, а не её позора, и ей было плевать, что о ней подумают эти люди.          — Отведите меня в купальню, — холодно сказала она. — И приведите мне служанку.          И они оба низко поклонились ей и сказали:          — Да, Ваша Милость.          Как будто они её таковой и считали.