Глава 6: Дело о волшебном убийстве, кульминация

Опера «Эпиклеза», начало суда, около полудня — Хорошо. Теперь, когда обе стороны прибыли, настоящим объявляю: суд по делу об инциденте на волшебном шоу открыт! — Волна властности прокатывается по всем собравшимся в «Эпиклезе». Публика оживает: шёпот и приглушённые слова — все готовы к зрелищу всей жизни. Мэгуми косится на Нёвиллета, гадая, насколько беспристрастным тот будет на самом деле. Судя по косому взгляду, брошенному в его сторону, — Мэгуми на многое бы не рассчитывал. Он поворачивается к стороне обвинения — и самодовольная ухмылка Фурины едва заметно вздрагивает при виде его обречённого выражения лица. Фурина всецело за честные суды и подлинное правосудие, но она сожалеет, что её решения могут утянуть невиновного человека на дно вместе с виновными. Пока Нёвиллет открывает свою часть процесса, Фурина прикидывает, сможет ли она потребовать какого-нибудь повторного разбирательства, чтобы отделить Мэгуми от остальных. — Господин Лини, дабы публика могла понять произошедшее во всей полноте, не будете ли вы так любезны продемонстрировать фокус и провести нас через него шаг за шагом? — Лини и Линетт переключаются в режим артистов: его ухмылка и её напускное спокойствие выставлены напоказ во всей красе. — Разумеется, ваша честь! Выступать на сцене будет моя сестра Линетт, а я стану пояснять по ходу дела. — С этими словами жандармы входят в ложу и провожают Линетт вниз, на сцену. Пока она с отточенной лёгкостью скользит по этапам фокуса, медовый голос Лини комментирует представление для всех собравшихся. Сами того не зная, Мэгуми и Фурина думают о живой демонстрации почти одно и то же. «Что ж, Лини определённо оправдывает звание Фокусника. Не повезло только, что это понадобилось для суда по делу об убийстве». «Ха! Не будь это частью одного из крупнейших скандалов в истории Фонтейна, фокус впечатлял бы куда сильнее!» Когда фокус завершается и Линетт появляется из ящика на лестнице, зал разражается аплодисментами. Их стремительно обрывает стук трости Нёвиллета, прокатившийся по театру. Пара жандармов подходит и провожает Линетт обратно в ложу обвиняемых. — Благодарю вас обоих за демонстрацию. Теперь, чтобы убедиться, что я верно понял ваши показания, позвольте подытожить. Когда фокус начался, вы перебежали в волшебный ящик среди зрительских рядов и оставались там, из чего следует, что совершить преступление вы не могли. Я ничего не упустил? — Нет, ваша честь. Это всё. — В таком случае слово обвинению. Леди Фурина, желаете ли вы каким-либо образом опровергнуть это заявление? — Распушившись, как павлин, Фурина выступает вперёд: прожектор процесса теперь направлен на неё. — Ну разумеется, ваша честь. Одним выстрелом я разнесу это дело вдребезги! Я заявляю, что господин Лини бессовестно лжёт! — Публика начинает шёпотом делиться друг с другом догадками о том, что она имеет в виду. Мэгуми и Люмин приподнимают брови. — Вы строите это обвинение лишь на предположении, что я виновен. — О? Вы правда так считаете? Тогда извольте: расскажите нам, что вы слышали внутри ящика, пока шёл отсчёт. — Рёв толпы, конечно. Это был простой способ нагнетать предвкушение и заодно следить за временем. — Незаметно для Лини и Линетт Мэгуми и Люмин моргают и обмениваются растерянными взглядами. Они уже понимают, куда она клонит со своим вопросом. — И вы не слышали больше ничего? Совсем ничего, что могло бы оставить хоть какое-то впечатление? — Ровным счётом ничего. — Улыбка Чеширского кота, расцветающая на лице Фурины, резко контрастирует с опустевшими взглядами Мэгуми, Люмин и Паймон. Суд только начался, а они словно уже посмотрели, как Лини выстрелил себе в ногу. — Что ж, тогда как вы объясните своё неведение о «грохоте», прокатившемся по всему театру примерно на тридцатой секунде? Он был настолько громким, что его слышали все, включая меня в моей ложе! — Услышав это, Лини готовится дать обстоятельный, продуманный ответ, чтобы оспорить слова Фурины, но на деле выходит лишь: — А? — Люмин и Мэгуми уже раньше сложили ход её мысли воедино, но отсутствие возражений у Лини от этого тревожит не меньше. Паймон бормочет себе под нос попытки найти объяснение. Публика возобновляет приглушённые разговоры, которые вскоре тонут в скрежете шестерён, доносящемся со сцены. Оратрис начинает клониться в пользу Фурины: загорается первый индикатор. Мэгуми поднимается на ноги и оттягивает Люмин от близнецов, придвигаясь ближе, чтобы разговор остался между ними. — Когда вы вчера говорили с ними, собирая их показания, они ничего не сказали про этот звук? — шепчет Мэгуми. — Ничего. Но мы, честно говоря, и не спрашивали. Мы как-то просто решили, что о нём знают все, и не придали значения. — Люмин хочется отвесить себе пощёчину за то, что она отмахнулась даже от такой, казалось бы, незначительной улики. Отстранившись от Мэгуми, она перегибается через бортик ложи обвиняемых и смотрит вниз на Навию. Они встречаются глазами и пожимают плечами: обе понимают, что застряли и понятия не имеют, куда двигаться дальше. — Ну что, господин Лини, есть что сказать в своё оправдание? Если нет, я продолжу изложение и покажу всему Фонтейну, как легко ваше алиби рассыпается, точно карточный домик! Ваша честь, я прошу пригласить мадам Хэлси для изложения её версии событий и допроса! — …Не вижу причин отклонять эту просьбу. Жандармы, приведите госпожу Хэлси в ложу обвинения! — Начинается суета: жандармы отправляются за потерпевшей. Но, отвлёкшись от вспыхнувших подозрений в адрес близнецов, Мэгуми задумывается над словами Фурины. «…Хэлси? Похищенную женщину звали Лилиан. Она сама так сказала — тогда, в коридоре у комнаты с уликами. Зачем она солгала о своём имени?» Пока женщину вводят через двери в ложу обвинения, Фурина отвешивает ей театрально-грациозный поклон, пропуская её на передний край ложи. — Госпожа Хэлси, не могли бы вы изложить свою версию событий, начиная с того момента, как вы оказались на подземной сцене? — мягко спрашивает Нёвиллет, не желая быть слишком резким, чтобы не вызвать у неё нежелательной реакции. — Да, ваша честь. Когда меня спустили на подземную сцену, я решила, что ассистент выпустит меня и проводит к ящику на сцене. Первые секунд десять ничего не происходило, и я постучала в дверцу, надеясь на ответ. — Близнецы мрачнеют, слушая, как их ассистент использовал их труппу как инструмент для собственных нужд. Мэгуми и Люмин просто стараются не отставать, складывая картину на ходу. — Когда я уже собиралась подать голос и спросить, что происходит, воздушный шар, прикреплённый к потолку ящика, лопнул и окатил меня водой. Я была в шоке от холода и от произошедшего, а через несколько секунд Кауэлл наконец открыл ящик. Пусть он и был в маске, но он был явно потрясён. — Не знаю, что его так встревожило, но времени на раздумья у меня не было: он бросился на меня. Мы какое-то время боролись, пока мне наконец не удалось швырнуть его в стоявшую рядом вазу. Это его оглушило, я запаниковала — и затолкала его в волшебный ящик, а потом переоделась и бросилась бежать. — К концу рассказа на глазах госпожи Хэлси выступают слёзы. — Клянусь, я не знала, что произойдёт. Я не хотела, чтобы его убили! — Её умоляющие слова смягчает рука Фурины на плече и успокаивающий жест Нёвиллета. — Благодарю за ваши показания, госпожа Хэлси. Желает ли какая-либо из сторон подвергнуть её рассказ перекрёстному допросу, прежде чем мы продолжим? — Нёвиллет переводит взгляд с одной стороны на другую; Фурина с воодушевлением выступает вперёд, тогда как на стороне защиты никто даже не открывает рта. — Я желаю, ваша честь! Мадам Хэлси, когда вы находились в открытой части подземной сцены — сразу после того, как обернулись, чтобы затолкать его в ящик, — не случилось ли вам увидеть стену позади ящика? — Мэгуми лишь наблюдает, как лицо Лини искажается страхом, а проклятая энергия, исходящая от его Глаза Бога, начинает разгораться. — Да, леди Фурина. — И не была ли решётка на той стене снята? — …Была, да! Решётка на стене за ящиком стояла отставленной в сторону. — Так я и думала! Больше вопросов к мадам Хэлси нет, но у меня остался один, последний вопрос к обвиняемым — если позволите, ваша честь? — Хорошо. Жандармы, проводите госпожу Хэлси обратно в её комнату. Леди Фурина, можете задать свой вопрос. — Премного благодарна. Итак, господин Лини, вынуждена сказать: на данном этапе вам было бы выгоднее просто сознаться и надеяться на смягчение приговора. Но это не решило бы коренной проблемы. Нет-нет, что я действительно хочу знать, так это… что Дому очага нужно от Оратрис?! — Зал затаивает дыхание в ожидании ответа. — Наша принадлежность не имеет к этому никакого отношения… — Лини старается сохранить уверенность в голосе, игнорируя сам вопрос и отвечая лишь на её намёк, — и выходит это у него так себе. Фурина только посмеивается, прикрыв рот ладонью. Даже для близнецов этот довод звучит сделанным спустя рукава. Мэгуми не понимает, чему он, собственно, удивляется. Какая-то часть его всегда знала, что они что-то скрывают, но он отодвинул это в сторону, чтобы помочь им на этом процессе как можно лучше. Впрочем, жизнь, похоже, обожает бить его по больному, и этот раз — не исключение. Нарастающий гул толпы вынуждает Нёвиллета вмешаться, пока не вспыхнул бунт. — Порядок, порядок! Господин Лини, позвольте мне заново установить факты, которые вы представили. Первое: вы солгали о своём местонахождении во время отсчёта. Второе: всё это время вы на самом деле находились в задней комнате Оратрис. И третье: вы и госпожа Линетт оба состоите в Доме очага. — Лини и Линетт отказываются поднимать глаза. — Верны ли эти утверждения? — … — Обернувшись к Люмин, Паймон и Мэгуми, Лини смотрит на них с виной и обречённостью. Голос Нёвиллета, тяжёлый, как железо, рассекает тишину, точно кинжал в спину. — Прошу вас ответить на мой вопрос, господин Лини. — Простите… — Повернувшись обратно к Нёвиллету, Лини встречает его взгляд со всем достоинством, какое только может собрать. — Они верны, ваша честь. Как и при каждом разоблачении до этого, зал взрывается шквалом звуков, но в словах публики на сей раз сквозит ощущение окончательности, которое подчёркивается новым скрежетом шестерён. Оратрис склонилась в пользу Фурины ещё сильнее: загорается второй индикатор. Задавив жгучее отвращение, подступающее к горлу, Мэгуми решает, что должен взять этот момент под контроль, пока не стало слишком поздно. — Ваша честь, прошу слова. — Мэгуми озвучивает свою просьбу, выступая вперёд, прежде чем процесс продолжится. Нёвиллет и Фурина приподнимают брови, но Нёвиллет лишь кивает, позволяя продолжать. — Сведения по этому вопросу сознательно утаивались от наших защитников, и в связи с этим я прошу объявить перерыв, чтобы обвиняемые могли это обсудить. Боже, его первый вклад в процесс — и это просьба о тайм-ауте. Что ж, удар он уже принял, так что теперь стоит сосредоточиться на самом важном. Нёвиллет сужает взгляд на Мэгуми, надеясь распознать его намерения одним лишь зрением. Пока толпа разражается насмешками и издёвками в адрес близнецов и Фатуи, Нёвиллет понимает: реального способа её утихомирить нет, а подобной предвзятости в суде допускать нельзя. Ни со своей стороны, ни со стороны публики. Стукнув тростью о пол, Нёвиллет оглашает решение. — Просьба стороннего причастного не лишена оснований, а посему настоящим объявляется часовой перерыв; заседание возобновится по истечении отведённого времени. — Мэгуми уже готовится уйти — при необходимости волоча близнецов за собой, — когда из ложи обвинения раздаётся голос Фурины. — Вы всё ещё готовы помогать им — даже после того, как вас обманули и втянули в их проблемы, господин Фусигуро? Полагаю, это делает вас весьма достойным джентльменом. — Не думайте, что то, что я держусь рядом с ними, — то же самое, что помогать им. — Близнецы вздрагивают, окончательно уверившись, как низко они пали в глазах Мэгуми. — Если они пойдут ко дну, я пойду вместе с ними, так что это всего лишь самосохранение. «Что ж, по крайней мере, он честен с самим собой. Определённо очко в его пользу — по моей книге!» — думает про себя Фурина. — Быть по сему. Итак, дорогая публика, давайте позволим радости… — Окончания Мэгуми уже не слышит: он выходит из ложи обвиняемых, и голос Фурины глохнет по мере того, как он удаляется. Тишина вокруг их группы становится всё более гнетущей, пока они идут к своей неофициальной переговорной. Закулисная комната театра, две минуты после объявления перерыва — Э-хе, что ж… это… неловко… — Наконец обернувшись к ним, близнецы всё равно не могут посмотреть им прямо в глаза. «Они даже в глаза нам смотреть не могут… ладно, это зашло достаточно далеко. Если у них не хватает достоинства хотя бы на это, то они не заслуживают презумпции невиновности». Когда он делает шаг вперёд, Люмин тянется к его плечу — и останавливается на полпути: жгучая обида на обман близнецов ещё не отпустила. — Мэгуми, подожди, пожалуйста, дай нам… «[Бездонный колодец]». Мелькнув двумя теневыми фигурами, тень Мэгуми расползается и выпускает из себя крылатых жаб. Со скоростью, за которой близнецам не уследить, две жабы возникают за их спинами, а ещё две — за спинами Мэгуми и Люмин. Прежде чем близнецы успевают среагировать, жабы выстреливают языками и оплетают их руки и ноги. Рухнув на колени, близнецы могут лишь смотреть снизу вверх на потемневшее лицо Мэгуми, взирающего на них. — Вы двое сейчас ответите на наши вопросы, а после будем надеяться, что того, что нашли Люмин и Навия, хватит, чтобы спасти нас от обвинительного приговора. — Жабы поднимают близнецов в воздух и переносят на диван, на котором те спали прошлой ночью. Сбросив их на диван, жабы не разжимают хватку на их руках. Мэгуми усаживается напротив, Люмин садится рядом с ним. — Можно нам хотя бы попытаться оправдать наши поступки? — подаёт голос Линетт. — Нет. У нас и так меньше часа, и мы не можем позволить себе терять время. Я займусь тем, что нам пригодится, а мы подождём прихода Навии. Если попробуете сказать что-нибудь, не относящееся к этому делу, эти жабы сами закроют вам рты. — Словно по сигналу, жабы, что прежде держали ноги близнецов, распахивают пасти, обнажая лиловое нутро и вытянутые языки, — только и ждут команды. Близнецы благоразумно молчат, хотя счастья на их лицах не наблюдается. Мэгуми просто встаёт, берёт лист бумаги и ручку со стоящего в комнате стола, возвращается и принимается строчить заметки. Люмин и Паймон заглядывают посмотреть, что он пишет, и обнаруживают, что он, как может, выстраивает хронологию событий. Люмин откидывается назад: пусть занимается своим делом. Отложив ручку, Мэгуми перепроверяет написанное — и тут раздаётся стук в дверь, и входит Навия со своими телохранителями. Выражения их лиц зеркально повторяют лица всех остальных. Усевшись в свободное кресло между остальными, Навия испускает картинный вздох. — Что ж, этот процесс явно складывается не в вашу пользу, не так ли, господин Лини? — Весьма меткое описание, мадам Навия. — Хотя, не по теме, но не могу не спросить. Что это за гигантские жабы, спеленавшие вас с сестрой? — Тон у неё шутливый; она кивает на конечности, обвившие близнецов. — Ах, ну, Мэгуми не очень-то желал выслушивать оправдания в такой момент. Он предпочёл перейти к делу сразу, как только вы прибудете. — Хм, умный ход. Тогда начнём с близнецов. И желательно — на этот раз с правды. — Все взгляды обращаются к Лини и Линетт, и те воспринимают это как сигнал начинать. Проходит ещё десять минут, прежде чем близнецы заканчивают свой рассказ. Мэгуми сверяет его со своей хронологией событий, помечая, что нужно запомнить и что выглядит недосказанным. — Что ж, я… не могу сказать, что полностью верю вам, когда вы описываете свои мотивы, но ваша версия событий выглядит куда логичнее. — Люмин делится своими мыслями, и Паймон рядом кивает. — Понимаю. Но я обещаю: у нас не было никакого намерения манипулировать кем-либо из присутствующих или сознательно вводить кого-то в заблуждение. — Люмин лишь неопределённо кивает с сомнением на лице, а Мэгуми закатывает глаза. Постучав ручкой по столу, он собирает всеобщее внимание. — Теперь, когда у нас есть полная картина, у меня есть вопросы. Во-первых, Навия: можешь отправить Сильвера или Мелюса за списком гостей волшебного шоу? Мне нужно кое-что проверить. Во-вторых, вы с Люмин можете объяснить, что вы нашли в сумке Кауэлла? Чего-то не хватает, чтобы всё это сложилось до конца. Люмин и Навия неловко переглядываются, не решаясь делиться тем, что знают. Когда Навия отправляет Сильвера за списком гостей, Люмин понимает: вот он, момент, когда пора начинать рассказ. — То, что мы нашли, прозвучит как нечто невозможное, но, клянусь, мы говорим правду. — И когда они заканчивают, Мэгуми признаёт: они правы. То, что они рассказывают, действительно звучит невозможно. Близнецам тоже нелегко уложить это в голове. Сильвер возвращается в комнату со списком как раз к концу объяснений Люмин и Навии. — … — Мэгуми молча трёт лоб, пытаясь отогнать подступающую головную боль, и жалеет, что под рукой нет ничего горячего. — Ладно. Я построю свою версию на допущении, что ваша история правдива и что ваше с Навией объяснение тоже верно. Сильвер, передашь сюда? — Перегнувшись через стол, Сильвер протягивает список гостей Мэгуми, и тот пробегает его глазами. — Что ты надеешься там найти? — Линетт наклоняется, чтобы заглянуть в список, а Паймон зависает над плечом Мэгуми, тоже желая посмотреть. — Доказательство того, что вчера ночью в коридоре я не ослышался, когда говорила Фурина. — Скользя по списку, он находит фамилию «Хэлси», но поиски «Лилиан» оканчиваются ничем. — …так, кажется, я начинаю понимать. — Правда? Что ты выяснил? — Кое-что, что я хотел бы выдвинуть на суде как версию. — Сухость слов Мэгуми даёт всем понять: делиться подробностями он не собирается. — Но защитники здесь мы, Мэгуми. Нельзя же просто выстроить собственные рассуждения и ждать, что Нёвиллет примет их за чистую монету, — встревает Паймон со своей фирменной упёртостью: руки в боки, вид надменный. — Верно. Именно поэтому я и хочу попросить вас позволить мне взять на себя роль выступающего от защиты. — Все смотрят на Мэгуми так, будто у него выросла вторая голова, но серьёзность в его глазах даёт понять: он не шутит. — …Не думаю, что Нёвиллет это позволит: ты ведь и сам подозреваемый. — Люмин озвучивает своё мнение. — Я не просто подозреваемый — я сторонний причастный. Вы сами видели, сколько поблажек это дало во время расследования. — С чего ты так уверен, что он согласится, когда суд зашёл уже так далеко? — Навия лишь смотрит на него с недоумением. — Юдекс утверждает, что стремится оставаться настолько беспристрастным, насколько возможно, во время судебных разбирательств. Если вы все согласитесь единогласно, он примет это во имя справедливости. — Мэгуми поворачивается к близнецам; лицо его холодно. — А вы двое как минимум столько мне должны — за то, что втянули меня в свои проблемы, и за то, ради чего Фатуи вообще мной интересовались. — Лини и Линетт отводят глаза, не в силах выдержать его взгляд: Мэгуми догадался, почему они пытались сблизиться с ним, и это подтверждение — как приговор. — …Мы согласны на то, чтобы Мэгуми стал нашим выступающим защитником, если согласитесь вы трое. — Лини поворачивается к Люмин, Паймон и Навии. После секунды безмолвного обмена взглядами все трое кивают. — Если ты уверен, что справишься, Мэгуми, мы тебе доверимся. — Люмин кивает Мэгуми, и Паймон следует её примеру. — Тогда удачи, господин Фусигуро. — И ещё: когда суд возобновится, я планирую вызвать тебя, чтобы ты рассказала, что вы нашли в сумке Кауэлла. Формально я раздобыл её не совсем законно, так что не могла бы ты принести её и сказать, что вы изъяли её в рамках полномочий вашей организации? — Мэгуми должен прикрыть все тылы, чтобы выпутаться из этой катастрофы сразу, как всё закончится. Навия кивает ему, поднимается с места и покидает комнату в сопровождении телохранителей. Едва щёлкает дверной замок, Мэгуми возвращается к бумагам на коленях и снова погружается в них. — Эм, Мэгуми? Ты не мог бы… — Насколько вообще можно жестикулировать со скованными руками, Линетт привлекает внимание Мэгуми к языкам, всё ещё обвивающим её и брата. Вялым взмахом руки Мэгуми развеивает жаб обратно в жидкие тени, освобождая близнецов от их живых наручников. Комната погружается в неуютное молчание — которое, похоже, тяготит Мэгуми куда меньше, чем остальных. — …что вы двое хотели сказать, когда мы только вошли в эту комнату? — Люмин задаёт вопрос, который мучил её с той самой их попытки заговорить, надеясь услышать внятное объяснение, почему они молчали. — Ах, точно. Мы хотели сказать, что… мы никогда не желали вас обманывать. Мы искренне надеялись подружиться с вами, но, учитывая вашу историю с Фатуи, это вряд ли получилось бы, упомяни мы наших покровителей, — начинает Лини, и Линетт подхватывает за ним. — Мы не пытались вам лгать, скорее… старались держать нашу службу подальше от личной жизни. — Мэгуми приподнимает бровь, но воздерживается от комментариев. «…эх…» — Люмин трёт складку между бровями, не зная, что чувствовать по поводу всей этой истории, а уж тем более — что сказать. Вместо ответа близнецам она поднимает взгляд на часы и замечает время. — Перерыв почти закончился. Вернёмся к трибуне, пока за нами не пришли жандармы. — Близнецы сникают, так и не дождавшись ответа на свои терзания, но держат это при себе. Все поднимаются на ноги; Мэгуми плетётся позади, пока они возвращаются к своим местам. Если у его плана и есть хоть какая-то надежда на успех, сперва нужно добиться, чтобы Нёвиллет признал его выступающим, — а это уже само по себе почти отдельный судебный процесс. «Если я выберусь из этого суда целым, возьму выходной от всего на свете». Опера «Эпиклеза», час спустя после объявления перерыва — Теперь, когда обе стороны вернулись на свои места, мы продолжим процесс с того, на чём остановились. — Заявление Нёвиллета встречается в зале с досадой: все уже убеждены, чем закончится суд, и некоторые не стесняются высказывать это вслух. — Ну и что защита может придумать на этом этапе, чтобы их вытащить? — Вот-вот. Исход предрешён; лучше бы уже смирились. Тогда, глядишь, сумели бы сохранить хоть каплю лица. — Прежде чем разговоры успевают продолжиться, Нёвиллет говорит дальше. — На том месте, где мы прервались, госпожа Хэлси дала показания и изложила свою версию событий, после чего господин Лини признал улики, вскрытые леди Фуриной, правдой. Желает ли защита что-либо возразить после перерыва? — Он поворачивается к трибуне обвиняемых, и вперёд выходит Люмин. — Да, ваша честь, но сперва у нас есть ещё одна просьба — та, которую мы единогласно согласовали во время обсуждения на перерыве. — О? И какая же? — Следом за ней выходит Мэгуми и встаёт рядом с Люмин. — Мы просим, чтобы Мэгуми Фусигуро стал нашим выступающим до конца процесса! — Единственный признак того, что Нёвиллету это не по душе, — лёгкое подёргивание глаза. Но для любого, кто знает его достаточно долго, это всё равно что реакция на проглоченный целиком лимон. — Господин Фусигуро входит в число подозреваемых по этому делу. На каком основании эту просьбу следует удовлетворить? — На том, что он сторонний причастный, а не просто подозреваемый. Этот процесс определит всё его будущее, чем бы он ни закончился, — а значит, ему должно быть дано право говорить в свою защиту. — Нёвиллет с минуту обдумывает её слова. «Мадам Люмин не так уж неправа. На кону сама жизнь господина Фусигуро; впрочем, если его признают виновным, я смогу распорядиться о полной проверке его прошлого, и никто даже бровью не поведёт. В то же время, если я откажу, они смогут заявить о предвзятости против него… чего пожелает леди Фурина?» — Леди Фурина, есть ли у вас возражения против того, чтобы господин Фусигуро стал голосом обвиняемых? — …никаких, ваша честь! Это будет чудесный вызов. — На мгновение Фурина будто запнулась на собственных словах. Но она так стремительно взяла себя в руки, что этого никто не заметил. Фурина достаточно лжёт другим — себе она лгать не может. Она едва знает Мэгуми, но по тем немногим встречам, что у них были, она поклялась бы собственным троном: он хороший человек. И если она выиграет этот процесс, он пойдёт ко дну вместе с труппой фокусников. Победа и завершение дела о серийных исчезновениях ценой невиновного человека — или поражение и дело без конца? «…что ж… я и так уже столько отдала, разбираясь с пророчеством… что изменит ещё одна жертва?» Подобные мысли всегда жгли ей душу, но она обязана ставить народ Фонтейна превыше всего — следить, чтобы люди неизменно видели в ней своего Архонта. Она не может подвести даму в зеркале — иначе погибнут все. — …Что ж, хорошо. С этого момента Мэгуми Фусигуро утверждается и назначается выступающим от обвиняемых. Продолжим с того места, где остановились. — Повернувшись к Мэгуми, Нёвиллет процеживает то, что обязан сказать. — Господин Фусигуро, есть ли у вас возражения против улик леди Фурины или показаний госпожи Хэлси? — Да, ваша честь, есть. Скажу сразу: в показаниях госпожи Хэлси есть кое-что, о чём я хотел бы её расспросить, но для этого она должна быть здесь. — Хорошо. Жандармы! Приведите госпожу Хэлси из её комнаты. — Пока они выполняют распоряжение, Мэгуми ещё раз прокручивает в голове свою аргументацию, и вот Хэлси уже стоит рядом с Фуриной. — Госпожа Хэлси, я хотел бы спросить вас о том моменте, когда вы находились в волшебном ящике. Вы утверждали, что один из шаров лопнул, окатив вас водой, а вскоре после этого Кауэлл открыл дверцу ящика и был потрясён, увидев вас там. Верно? — Да, так всё и было. И что с того? — Я лишь хотел убедиться, что все услышали рассказ о событиях отсчёта из ваших собственных уст. У меня будет к вам ещё один вопрос — после того как я представлю доказательства для своего следующего тезиса, так что никуда не уходите. — Прошу вас, продолжайте излагать свою позицию, господин Фусигуро, иначе мне придётся вернуть право выступающего мадам Люмин. — Продолжаю, ваша честь. Теперь я хотел бы попросить президента Шипов Розулы подняться сюда и изложить то, что она обнаружила в ходе расследования. — Навия поднимается с места; за ней следуют Сильвер и Мелюс. Они направляются к трибуне обвиняемых и встают рядом с Мэгуми. — Доброго дня вам, месье Нёвиллет, леди Фурина. — Навия и её телохранители вежливо кланяются юдексу и своему Архонту. — И вам доброго дня, юная Навия, но мы должны продолжать. — Разумеется. — Навия поворачивается к Мэгуми, который терпеливо ждал, пока она закончит с приветствиями. — Итак, Навия: не могла бы ты рассказать, что в ходе вчерашнего расследования вы нашли в сумке Кауэлла? — При этом вопросе Фурина и Нёвиллет застывают, не в силах вымолвить ни слова, пока Навия не начинает отвечать. Нёвиллет не понимает, как Навия или Шипы умудрились заполучить сумку, и не слишком-то верит, что это действительно были они. «Они разбирались с кроличьим потопом в то же самое время, что и мы. Фурина сказала, что сумка была в комнате до появления кроликов и исчезла к её возвращению. Потоп длился от силы минуты три — у них буквально не было ни времени, ни возможности изъять сумку в рамках своих полномочий». Нёвиллет молча снова сужает глаза на Мэгуми. — Конечно! Мелюс, будьте добры. — По её жесту Мелюс подходит к своей подопечной, передаёт сумку Кауэлла и с поклоном отступает. — Путешественница и её спутница помогли мне вчера вечером перерыть эту сумку вдоль и поперёк — после того, как она была изъята из комнаты с уликами. То, что мы нашли, весьма разоблачительно. Во-первых, мы обнаружили блокнот, принадлежавший самому Кауэллу и заполненный его рукой. — В нём Кауэлл пишет о своём положении мелкой сошки в одной фонтейнской организации, известной прежде всего торговлей наркотиками. Но самая важная улика из этой сумки — вот это. — С этими словами она вынимает из сумки руку: между её пальцами зажаты три флакона, один из которых пуст. — Согласно блокноту, в этих флаконах — вода из «Первозданного моря». Что именно представляет собой Первозданное море, там не сказано, но в блокноте утверждается: стоит этой воде коснуться любого человека, рождённого в Фонтейне, — и он сам растворится, обратившись в воду. — Едва она договаривает, зал начинает улюлюкать, отказываясь верить в подобную нелепицу. — Вы что, издеваетесь над нами?! — Совсем Шипы Розулы скатились, если вот это — их находки! — Нёвиллет вновь стучит тростью, усмиряя зал, и жестом велит защите продолжать. — Каждый из этих флаконов подписан своим местом. Один из них пуст — и на нём значится «Опера Эпиклеза». Кроме того, в блокноте упоминается напарник, или сообщник, но ни имени, ни описания не приводится. — Понятно. На этом ваши находки исчерпаны? — Да, ваша честь. Это всё. — Тогда обратимся к обвинению за опровержением. Леди Фурина, можете начинать, когда будете готовы. — Благодарю, ваша честь. Думаю, фантазий на сегодня мы наслушались достаточно, так что — как насчёт разобрать по косточкам вашу маленькую теорию, господин Фусигуро? Начнём с того, что люди, растворяющиеся в воде — и в воду? Я понимаю, что в мире существуют фантастические создания и силы — уж кому, как не мне, это знать, — но это уже чересчур. Не хочу показаться грубой, но, если вы вдруг не заметили, мадам Хэлси стоит вот там, прямо на сцене! — С театральным взмахом и комичной гримасой Фурина выдвигает свой довод против версии Мэгуми. Но он не собирается уступать и делает шаг вперёд. — Всё верно, но в вашем заявлении есть один изъян — и ещё две вещи, которые я хотел бы сказать. Во-первых, госпожа «Хэлси», что стоит внизу, сама признала: когда она была внутри волшебного ящика, её окатило водой. Потрясение Кауэлла легко объясняется тем, что он был изумлён, обнаружив её живой, когда открыл ящик. — А во-вторых, касательно вашего заявления, я вынужден вас поправить в одном. В «Эпиклезе» в данный момент нет никакой «госпожи Хэлси»! — Фурина и Нёвиллет напрягаются. Фурина — потому что догадывается, о чём он может говорить; Нёвиллет — гадая, когда Мэгуми успел это узнать. — Причина, по которой женщина на сцене не растворилась, в том, что она не из Фонтейна — и в том, что её настоящее имя Лилиан. — Обвинение Мэгуми поднимает в зале лёгкий хаос: такого поворота никто не ждал. Мгновение он смотрит на публику с лёгкой брезгливостью — как стремительно люди меняют мнения, упиваясь настоящим судебным процессом, будто это всего лишь развлечение. Не желая упускать преимущество, Мэгуми продолжает: — Я понимаю, что подобное обвинение звучит взятым с потолка и умозрительным, но, полагаю, есть способ его доказать. Для этого я хотел бы вызвать близнецов — Лини и Линетт. — Зал смолкает — почти как от удара трости Нёвиллета о пол — при следующих словах Мэгуми. Теперь внимание публики целиком принадлежит этому странному человеку. Близнецы выходят вперёд; в их глазах — вера в то, что у Мэгуми и вправду может получиться. — Лини, Линетт. Я не думаю, что вы с госпожой Лилиан, что стоит внизу, встречаетесь впервые. Когда я нашёл её и привёл в вестибюль «Эпиклезы» — после того, как жандармы увели вас из зала, — я с ней говорил. Она казалась убеждённой, что приказ Кауэллу отдал именно Лини. — Загвоздка в том, что о вашей связи с Фатуи никто не знал, пока это не вскрылось на этом процессе. Возможно, дело просто в том, что Лини — глава труппы, но куда вероятнее, что она считала: у вас была причина. — Поэтому я прошу вас взглянуть на женщину внизу и сказать нам, видели ли вы её раньше. Взаимодействовали ли вы с ней когда-либо. — Он отступает в сторону, пропуская их, но близнецам никак не удаётся её толком разглядеть: госпожа Лилиан упорно отказывается смотреть в их сторону. — Госпожа Лилиан, я прошу вас посмотреть им в глаза. Ваш отказ дурно смотрится для позиции обвинения. — По тому, как дёргается её тело, Мэгуми понимает: она знает, что он прав. Медленно и неохотно она поворачивается к близнецам. Госпоже Лилиан остаётся лишь смотреть, как в глазах близнецов вспыхивает узнавание. — Да! Мы её узнаём! Ты та воровка, что промышляла карманными кражами в гавани Ромаритайм! Там же мы познакомились с мадам Люмин и Паймон — они помогли нам её остановить. — Публика, а вместе с ней Фурина и Нёвиллет, ошеломлена этим откровением. Скрежет шестерён вновь приковывает всеобщее внимание к Оратрис. Два индикатора, заработанные Фуриной, мгновенно уравновешиваются открытием, сделанным Мэгуми в его расследовании. Когда загорится последний индикатор, дело будет объявлено закрытым и можно будет выносить приговор. Фурина потрясена тем, как стремительно Оратрис качнула весы. «О-о-ох, что теперь? Что теперь?! Это действительно сильные доводы, а госпожа Лилиан ни словом не обмолвилась, что она воровка! Она сказала лишь, что подруга не смогла прийти и отдала ей свой билет. Так, так, спокойно. Думай. Весы уравнялись, а господин Фусигуро пока на коне. Чего он ещё не доказал… ах да, сообщник! И госпожа Лилиан ещё ни в чём не призналась! Я ещё могу справиться!» Ровно в тот миг, когда Фурина открывает рот, чтобы потребовать от Лилиан молчания, Нёвиллет просто рубит в самую суть. — Госпожа Хэлси, правдивы ли эти обвинения? — …ну… — Отвечайте на вопрос, мадам. — …правдивы, ваша честь… — Все до единого? — …да… — Ясно. Жандармы, проводите госпожу Лилиан обратно в её комнату. С её преступлением — кражей билета настоящей госпожи Хэлси — мы разберёмся позже. — Она молчит, пока жандармы подходят и уводят её. Фурине хочется биться головой о бортик трибуны; она безмолвно проклинает то, что Нёвиллет не дал ей поговорить с госпожой Лилиан прежде, чем заставил ту признаться. Что ж, у неё остаётся последняя надежда на победу. Вновь выпрямившись во весь рост, Фурина начинает свой монолог. — Что ж, господин Фусигуро. Признаю: я недооценила ваш ум и ваши способности. Поистине промах с моей стороны. Но остаётся вопрос: «Кто сообщник Кауэлла?» Если ему помогают Фатуи, то настоящего виновника, возможно, не найти никогда. Полагаю, в крайнем случае мы могли бы удовольствоваться близнецами. — До этого не дойдёт, потому что перед завершением этого дела мне осталось сделать ещё одну вещь. — Извольте поведать: какую же? — Я найду этого таинственного сообщника. Прямо сейчас. Театр замирает. На мгновение надменная ухмылка сползает с лица Фурины, оставляя после себя неподдельное изумление. Из всего, что она ожидала от него услышать, этого в списке не было. Она лишь молча смотрит на Нёвиллета, словно ждёт, что он увидит нечто иное. — Ваша честь, чтобы окончательно закрепить мою позицию о невиновности Лини, я прошу вас позволить мне провести поиск без вмешательства. — Нёвиллет приподнимает бровь на дерзость Мэгуми. — И если бы я это позволил — как бы вы это сделали? — У меня есть метод — такой, который все смогут увидеть воочию, — и, когда я найду сообщника, я докажу, что это именно он. — Нёвиллет просто смотрит на Мэгуми, а тот смотрит в ответ. — Я был прав во всём, что представил. Позвольте мне оказаться правым ещё в одном. — Со вздохом Нёвиллет принимает решение. — Как верховный судья Фонтейна, настоящим объявляю: стороннему причастному Мэгуми Фусигуро дозволяется начать экстренное расследование. С этого момента никому не разрешается покидать оперу «Эпиклеза» до завершения расследования. Господин Фусигуро, как только вы подниметесь на сцену, у вас будет пять минут на поиски. Советую распорядиться временем с умом. С этими словами Мэгуми поворачивается к Навии, выхватывает из её руки один из полных флаконов и направляется к выходу из трибуны обвиняемых. Когда дверь закрывается, близнецы улыбаются: их накрывает волной облегчения — их выбор оказался верным. Люмин и Навия обмениваются безмолвным разговором, довольные тем, как всё обернулось. Паймон ликует: для неё исход уже предрешён. Уже на сцене Мэгуми понимает: это необходимо, — но всё равно не в восторге от того, что ради победы придётся раскрыть свою технику. Проглотив недовольство, Мэгуми складывает теневую фигуру своих псов и произносит заклинание. «[Тотальность]!» Его тень растягивается с искажённым, булькающим звуком. Одна массивная лапа за другой вытягивается из его тени, пока всё тело Тотальности не высвобождается из чернильно-чёрной техники Мэгуми. После такого фокуса зал уже не в силах хранить молчание. Защита уже видела подобное во время расследования, так что сам факт их не слишком шокирует. Шокирует их демон, выбравшийся из его тени, — а чем ещё это может быть? Люмин и Паймон немедленно сравнивают зверя с тем, как, по их представлениям, выглядел бы живой волк Разрыва; Навия и её телохранители мечтают лишь не оказаться у зверя на пути; а близнецы просто помечают его как ещё один клочок сведений, которые придётся предоставить Отцу. Выдернув пробку из флакона, Мэгуми подносит его к носу Тотальности, даёт зверю хорошенько принюхаться и отступает, отдавая единственную команду, которая спускает его с цепи. — Найди их и приведи сюда. — Получив задачу, Тотальность принимается принюхиваться: к земле, к воздуху — и наконец выходит к краю сцены. Изящным прыжком Тотальность соскакивает вниз и направляется к зрительской лестнице. Кто-то отшатывается, лишь бы держаться подальше от бредущего мимо зверя; кто-то, наоборот, подаётся вперёд, чтобы разглядеть получше. Но все замирают, когда Тотальность застывает на месте. Над залом повисает тишина; Тотальность принюхивается сильнее, вскидывает морду к потолку и снова опускает её. Из зверя начинает исходить жуткий рык, похожий на набирающий обороты рёв двигателя, и все поблизости пятятся; некоторые и вовсе вскакивают с мест, чтобы оказаться подальше. Шерсть на его загривке вздыбливается, клыки обнажаются во всей красе — Тотальность запрокидывает голову, издаёт вой и рывком уносится вверх по лестнице. Опера «Эпиклеза», главный вестибюль Затормозив юзом в вестибюле, Тотальность бросается вправо, в сторону уборной, и вскоре оказывается перед дверью. Солёный, осквернённый запах, по следу которого его отправили, таится прямо за ней, так что зверь, не теряя ни секунды, когтями и ударами сносит дверь с петель. В комнате — жандарм с зелёными глазами и каштановыми волосами. Уставившись на зверя, перекрывшего единственный выход, мужчина застывает в ужасе, так и не дописав то, над чем сгорбился за столом. Не тратя больше ни мгновения, Тотальность молниеносно бросается на мужчину, пригвождая его к столу массивной лапой. Тот вскрикивает от боли от впечатавшего его в стол удара, а следом Тотальность попросту хватает его лапой за горло. Мужчина бьётся в этой хватке, колотит кулаками по лапе изо всех сил, затем выщёлкивает из рукава нож и бьёт им чудовище над собой. Единственное, чего он этим добивается, — веселит Тотальность: на пёсьей морде проступает злорадное веселье, и зверь перекусывает нож одним щелчком челюстей. От тряски и борьбы с головы мужчины наконец слетает шляпа — и привлекает внимание носа Тотальности. Наклонившись обнюхать её, Тотальность подбирает шляпу пастью и направляется обратно в театр, не выпуская мужчину из хватки. Жандармы, мимо которых они проходят, не знают, что им со всем этим делать. С одной стороны, в лапе у зверя их сослуживец; с другой — лапы у него огромные, и вид такой, будто от резни всё живое на своём пути его отделяет одно-единственное раздражение. Поэтому они не делают ничего — потому что сделать, по сути, ничего и не могут. Тотальность просто игнорирует их, проходя мимо, и без промедления возвращается в театр. Пока зверь шествует мимо публики к сцене, все лишь таращатся с разинутыми ртами на демонического пса, волокущего жандарма. Добравшись наконец до сцены, Тотальность вскидывает лапу с жандармом и впечатывает его в край сцены, наваливаясь на него всем весом и подтягивая себя наверх. Хватка на горле жандарма разжимается; тот успевает лишь глотнуть воздуха, прежде чем Тотальность ставит лапу ему на грудь, пригвождая к полу. Мэгуми забирает шляпу из его пасти, треплет Тотальность по голове и поворачивается обратно к юдексу. — Господин Фусигуро, не думаю, что нападение на служащих жандармерии поможет вашему делу — тем более что на ваше расследование осталось около трёх минут. — Если этот человек действительно служит в жандармерии, то после всего этого вам, возможно, придётся перепроверить прошлое каждого из них — потому что вот этот человек и есть тот самый таинственный сообщник. — И вы уверены? Ибо если вы ошибаетесь, это означает, что вы напали на служащего жандармерии и будете за это привлечены к ответственности. — В ответ Мэгуми вновь поворачивается к шляпе, принесённой Тотальностью. Не может быть, чтобы Тотальность притащила ему такую вещь просто так. «Так что же с ней не так?» Оглядывая шляпу со всех сторон, Мэгуми осеняет: изнутри тулья слишком мелкая — она не совпадает с реальной высотой шляпы снаружи. «А, понятно. Для такой мелочи шляпа тяжеловата, так что если просто…» Подцепив тканевое дно шляпы, он в конце концов отдирает его — и под ним обнаруживается небольшой механизм, а рядом — пластиковый мешочек с водой, неотличимой от жидкости во флаконе, по которому искала Тотальность. — Вот и доказательство. У этой шляпы двойное дно, внутри — механизм, а с ним мешочек с чем-то, очень похожим на воду Первозданного моря. — Защита и обвинение перегибаются через бортики своих трибун в попытке разглядеть получше — без особого успеха. Нёвиллет же приказывает одному из жандармов у края сцены принести находку ему. Пока Нёвиллет осматривает шляпу, Вон вот-вот заработает сердечный приступ. Из-за того ли, что его личность таинственного напарника Кауэлла раскрыта перед всеми, из-за гигантского ли чудовища, пригвоздившего его к полу, или из-за страха перед тем, что сделает с ним начальство, узнав о его провале, — уже неважно. Он и так знает: надежды выбраться из «Эпиклезы» целым у него нет. Всё, что ему остаётся, — ждать слова юдекса и молиться о смягчении приговора. — Жандарм Вон, ввиду обнаружения механизма в вашей шляпе, полагаю, в ваших же интересах объясниться. Тот, у кого хватило власти заставить вас носить смертельную ловушку на голове круглые сутки, определённо не постесняется счесть вас обузой — и разобраться с вами куда менее приятными способами. — Я-я, кхх, я просто выполнял приказ! — успевает выдохнуть Вон, прежде чем давление на грудь лишает его дара речи. Мэгуми замечает это и жестом велит Тотальности ослабить нажим. Жадно глотая воздух, Вон переворачивается на живот и поднимает взгляд на юдекса. А затем, скосив глаза, впивается взглядом в мальчишку, устроившего всё это. Он сверлит его глазами в надежде, что клокочущей внутри жёлчи каким-то образом хватит, чтобы тот вспыхнул на месте, — но быстро сникает, стоит поймавшему его зверю снова зарычать. Его смелость тает, как мираж в пустыне. — Мы… мы выполняли приказ. Начальство дало нам задание: подставить Лини и Фатуи как виновников серийных исчезновений. Они решили, что это лучший шанс всё провернуть. — А что насчёт записи в блокноте о том, будто эта «вода Первозданного моря» способна растворять людей? — …Это правда. Босс выяснил, что от контакта с этой водой любой уроженец Фонтейна сам растворяется в воду. Но если развести её как следует, её можно производить в промышленных объёмах и продавать как наркотик с незабываемыми ощущениями! На этом мы и зарабатывали достаточно, чтобы держаться на плаву. — Зал не верит собственным ушам, а Фурина начинает бледнеть, осознавая, что это значит в свете пророчества; вскоре за ней бледнеют и наиболее сообразительные из зрителей. Утихомирив публику, Нёвиллет продолжает вершить суд. — Хорошо. С учётом представленных улик и признания жандарма Вона логично заключить, что последний довод господина Фусигуро действительно правдив. Посему Вон будет взят под стражу жандармерией, а всё его прошлое — тщательно изучено. Жандармы, уведите его. — Постойте, прошу! Выслушайте меня: они меня найдут, для них нет недосягаемых мест! — Отчаяние в его голосе вызывает у всех невольную жалость. — Место вашего содержания не будет ни разглашено, ни зафиксировано — известно будет лишь то, что вы находитесь под стражей жандармерии. Жандармы, уведите его. Немедленно. — Вон бессвязно лепечет, пока его волокут со сцены, бросает на Мэгуми последний взгляд — и срывается. — ТЫ, ТЫ, ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! Я ИЗ-ЗА ТЕБЯ ПОКОЙНИК! — С неожиданной силой Вон вырывается из хватки жандармов и бросается на Мэгуми, выхватывая из другого рукава второй нож, — похоже, ему уже плевать даже на Тотальность, наблюдающую из-за плеча Мэгуми. Пока жандармы пытаются перехватить Вона, Мэгуми действует первым. Он пригибается и с неожиданной скоростью скользит вплотную к Вону, усиливает руку проклятой энергией и вгоняет локоть ему в живот. Вон харкает слюной — и в ту же секунду Мэгуми хватает его за руку и плечо, выкручивает вниз и обрушивает усиленный локоть ему прямо на затылок. Мгновение спустя Вон обмякает и роняет нож. Пока публика рукоплещет стремительной расправе над предателем, жандармы наконец скручивают Вона и утаскивают со сцены. Мэгуми, не мешкая, развеивает Тотальность, и чёрная жидкость вновь сливается с его тенью. Вернувшись на трибуну обвиняемых, Мэгуми просто возвращает флакон Навии и молча отходит ото всех подальше. — Теперь, когда защита завершила свои заявления, — леди Фурина, есть ли у вас заключительные замечания или вопросы? — Нёвиллет поворачивается к Фурине; вопрос застаёт её врасплох — она наконец вспоминает, что вообще-то обвинитель на этом процессе. Она так увлеклась чередой поворотов, что забыла: она сама — актриса в этой пьесе. — Ох, эм, ну… — Она косится на Мэгуми: его безучастное лицо не выдаёт ни малейшего внутреннего смятения, и её кольнула зависть к такому душевному спокойствию. — Леди Фурина? Прошу, ответьте на мой вопрос, чтобы мы не затягивали вынесение приговора. — Я… вопросов больше не имею… и смиренно признаю поражение. Вы были блистательным противником, господин Фусигуро. Быть может, однажды мы встретимся под одним знаменем. — Развернувшись на каблуках, Фурина ловит себя на том, что относится к исходу этого процесса на удивление ровно. — Леди Фурина, воздержитесь от того, чтобы покидать зал суда до завершения процесса. Обвинению подобает держаться с достоинством, которого требует его положение. Закатив глаза, Фурина бурчит себе под нос: «Не дадите мне уйти с достоинством, да, юдекс?» Когда Фурина возвращается к передней части трибуны обвинения, Нёвиллет готовится завершить процесс. — Если возражений больше нет, то я, как верховный судья Фонтейна, повторю реконструкцию событий, произошедших во время волшебного шоу. — Нёвиллет проходится по всему делу целиком, включая эпизоды с подменённым реквизитом, местонахождением Лини и участием госпожи Лилиан. К тому моменту, как он доходит до конца, финальный скрежет шестерён возвещает: Оратрис пришла к своему заключению. — Из этой реконструкции событий мы можем подтвердить: обвиняемый Лини действительно невиновен в предъявленных обвинениях. — Паймон визжит от радости, Навия хлопает близнецов по плечам, а Люмин улыбается — мягко, хоть и со смешанными чувствами. Мэгуми молчит, но всем своим существом рвётся поскорее покинуть этот театр. Он доволен тем, что сумел добиться для них оправдательного приговора и заодно найти настоящих виновников, — но от того, что он попутно узнал, ему далеко не радостно. Нёвиллет привлекает всеобщее внимание к финальной части процесса. — Хотя отдельные моменты этого процесса были… далеки от подобающего судебного этикета, мы, по крайней мере, можем передать дело Оратрис для вынесения окончательного вердикта. — Словно дождавшись сигнала, механизм перед весами Оратрис вставляет чистую карту в приёмник. Неоново-синие огни поднимаются по трубам вдоль задних стен сцены; шестерни Оратрис за креслом Нёвиллета вращаются всё быстрее и быстрее, и синее свечение заливает все просветы между ними. После финальной вспышки света карта, вставленная в Оратрис, выскакивает перед Нёвиллетом, источая новое сияние. Аккуратно подцепив её, Нёвиллет пробегает глазами отпечатанные на ней слова и коротко кивает самому себе. — Согласно суждению Оратрис Меканик д'Анализ Кардинал, Лини, его труппа фокусников и господин Фусигуро настоящим признаются... невиновными. — Зал взрывается ликованием — все, кроме Фурины и Нёвиллета: одна — из-за поражения, другой — из безразличия. Со вздохом Мэгуми накрывает облегчение, растворяющее напряжение, копившееся с самого начала суда. — Спасибо вам всем, огромное спасибо! — Линетт даже не пытается скрыть ни благодарности, ни облегчения от вердикта. — Ха-ха, обычный рабочий день великого детектива Паймон! — Бахвальство Паймон встречают смехом, а Люмин треплет её по голове. Мэгуми не говорит ничего и направляется к двери, мечтая покончить с этим бардаком. Лини успевает схватить его за плечо прежде, чем он выйдет; Мэгуми лишь смеряет его взглядом через плечо. — Что ещё? — Мэгуми, подожди. Мы хотим поблагодарить тебя за то, что помог нам добиться оправдания. — Мэгуми просто стряхивает руку Лини с плеча. — Я добивался его не для вас. Моя жизнь тоже была на кону, так что я заботился только о себе. — Твёрдо решив не давать близнецам вставить ни слова, Мэгуми поворачивается к двери и выходит — без фанфар и промедлений. Близнецы сникают, и это не ускользает от Навии. — Надо же, он и вправду не намерен уступать вам ни дюйма, да? — Вопрос её, может, и риторический, но близнецы очень хотели бы услышать на него ответ. Мелюс вставляет свои пять копеек. — Что ж, это не так уж удивительно. Из того, что мне удалось узнать, месье Лини и мадам Линетт получили задание изучать господина Фусигуро от одного из Фатуи. Полагаю, он вправе чувствовать себя преданным. — Про себя Люмин ощущает то же, что и Мэгуми, но уйти спустя минуту после конца суда у неё не хватило духу. Впрочем, теперь, когда ликование начинает стихать, Люмин чувствует, что засиживаться не стоит. «Что ж, выходит, мы с Мэгуми похожи сильнее, чем я думала». Паймон облетает Люмин и растворяется в своём карманном пространстве, где обычно обитает, когда ничего не происходит. Близнецы лишь смотрят, как Люмин покидает «Эпиклезу», так и не набравшись смелости что-то сказать. Навия, впрочем, бросается за ней вдогонку: она всё ещё хочет попросить её о помощи в своём личном расследовании. Опера «Эпиклеза», снаружи здания Вдыхая свежий воздух и подставляя лицо льющемуся сверху солнцу, Мэгуми просто наслаждается моментом. Вот. Вот ради чего он выиграл этот суд. Ради этого мгновения дзена — будто все беды мира разжали хватку, и всё, что от него требуется, — впитывать это. «ЩЁЛК-ВСПЫШКА» Но, конечно, долго это длиться не может. Проморгав пятна перед глазами, Мэгуми смотрит на возникшую перед ним женщину, отмечая её розовые волосы — на тон неоновее, чем у Итадори. Она опускает камеру, выхватывает блокнот и стремительно вторгается в личное пространство Мэгуми. — Добрый день, месье! Я Шарлотта, из фонтейнской газеты «Паровая птица». Вы ведь Мэгуми Фусигуро, верно? Тот самый «сторонний причастный», который выступал голосом защиты? У меня к вам столько вопросов! Не поделитесь ли своими мыслями о процессе и о расследовании, которое к нему привело?! — Отшатнувшись от пулемётной скороговорки женщины, Мэгуми осознаёт: у него берут интервью. — Без комментариев. Я предпочитаю держаться подальше от посторонних глаз. — Он жестом просит её отступить; Шарлотта неохотно подчиняется, но лишь удваивает напор. — Месье, я настаиваю: дайте мне хоть что-нибудь! Дело о серийных исчезновениях тянется уже годы, и этот процесс — величайший прорыв в его истории! Я давно ищу зацепки — и вдруг слышу, что идёт суд над возможным виновником! Я не могу это упустить, тем более когда передо мной стоит участник защиты. Так что прошу — сойдёт что угодно. — Её решительный, почти маниакальный взгляд пригвождает Мэгуми к месту, словно он угодил под проклятую технику. Ему совершенно не хочется впутываться в это дело ещё глубже, и он надеется, что рано или поздно она примет отказ. Голос из-за спины привлекает их внимание — и это голос, с которым он надеялся больше не иметь дела. — Мадам Шарлотта, рад видеть вас снова. Прошу, если вам так нужен материал о процессе, позвольте нам стать его источником. Мой друг Мэгуми — не из тех, кто тянется к сцене. — Заслонив собой Мэгуми, Лини и Линетт готовятся принять на себя главный удар интервью Шарлотты. Мэгуми сужает глаза на Лини, но Линетт мягко берёт его за плечо и заставляет посмотреть на себя. Сожаление на её лице заставляет Мэгуми помедлить — ровно настолько, чтобы Линетт успела воспользоваться шансом и сказать своё. — Прости нас. Это немного, но мы можем взять её интервью на себя, если хочешь. Считай это нашим способом извиниться. — Переведя взгляд со сценической ухмылки Лини на искренность Линетт, Мэгуми просто кивает ей и проходит мимо всех троих. Шарлотта замечает это и пытается привлечь внимание Мэгуми, но её тут же утягивает обратно Лини, принявшийся отвечать на вопросы, которыми она его засыпала. Пока она записывает, близнецы переглядываются, молча признавая всю тяжесть своего извинения. Проходя мимо фонтана перед оперой «Эпиклеза», Мэгуми сворачивает к менее людной части дорожки. Сложив ладони, он произносит имя сикигами, который поможет ему поскорее убраться из этого богом забытого театра. — Нуэ. — Вспузырившись перед ним, Нуэ обретает форму и встряхивает перьями, готовясь к полёту. Оторвавшись от земли, Нуэ закладывает круг, подхватывает Мэгуми за плечи и несёт его через бескрайние воды к столице Фонтейна. Проводив его взглядом — после того как Шарлотта получила всё, что хотела, от блиц-интервью, — близнецы направляются к фонтейнской базе Дома очага и у самых дверей встречают Фремине. — Лини, Линетт! Вы целы! Вы выиграли суд?! — От их натянутых лиц у Фремине скручивает нутро, но ответ приносит ему облегчение. — Да, мы выиграли суд. Фатуи больше не подозреваются в причастности к серийным исчезновениям. — «Ну, точнее сказать, суд выиграл Мэгуми». — Лини и Линетт, соответственно: Лини куда охотнее начинает с оптимизма, а Линетт бормочет то, что оба и так знают. — Вот как? Поздравляю вас двоих. Мне отрадно видеть, что вы вернулись с такими добрыми вестями. — Расслабленный и в то же время давящий тон голоса Слуги пробирает троицу льдом до самых костей. Выпрямившись, чтобы встретить её с достоинством, трое выстраиваются в ряд и кланяются, когда она подходит. — И, полагаю, вам удалось раздобыть какие-нибудь сведения об Оратрис? — …нет, Отец. В подвале Оратрис не оказалось ничего примечательного. — Лини говорит это прежде, чем Линетт успевает хоть что-то сделать за него. Он здесь старший брат — значит, именно он обязан защищать младших. От холода, разлившегося в воздухе при его словах, все трое забывают, что у Отца, вообще-то, у самой Пиро Глаз Бога. — …Ясно. — Зуд, вгрызающийся им в головы от простейшего ответа, который она могла дать, — как гвоздь, вбиваемый в коленную чашечку. Их сердца грохочут, как барабаны, и Лини пытается спасти положение, пока оно не стало безнадёжным. — Зато мы выполнили другое ваше распоряжение — касательно Мэгуми Фусигуро! — При его словах холод отступает, но его тут же сменяет липкое, склизкое чувство, расползающееся по нутру; основной удар этого ощущения принимает на себя Лини. Внезапная перемена тона вокруг подтверждает то, что он и так знал. Возможно, было бы даже лучше сказать, что о Мэгуми они не узнали ничего. — Ах, как и следовало от вас ожидать. Я очень рада это слышать. Не составите ли мне компанию за чаем, чтобы мы обсудили всё в подробностях? — Медовые слова источают гордость и доброту, но в голосе сквозит отчётливое повеление. Это не предмет для переговоров, и сослаться на усталость Лини сейчас не может. — …да, Отец. Идёмте. — Пока трое следуют за Арлекино, звук закрывающейся двери напоминает им палача, встречающего смертников у эшафота. А в этот момент по спине Мэгуми пробегает странное дурное предчувствие — будто кто-то накинул ему на шею невидимую верёвку, предоставив самому догадываться о её назначении. Оно исчезает так же быстро, как пришло, и Мэгуми возвращается к книге и кофе в кафе фонтейнской столицы.