Глава 3. Матрица бренности

Тонкие руки удерживали коробку, наполненную множеством разноцветных тканей, а икры чуть покачивались на неровно стоящем табурете. Еся невзначай оглядывала содержимое, стараясь совладать с эмоциями и не поддаться печали. И всё же, приятная истома грусти наполняла грудную клетку, замедляя сердцебиение, а меж ребер вспыхивало принятие. Печаль находила решение.  Пожилая женщина мельтешила вокруг табурета, стараясь хоть как-то помочь внучке, что решила распорядиться с вещами покойницы. И как ни странно, понимала ведь, что это лучшее решение из всех, что Еся могла здраво принять. И если ранее вразумить в «очищении» помещений она не могла, то сейчас наслаждается происходящем. Негоже молодым и живым тянуть на себе крест умерших, да почитать их каждую секунду, себя от жизни ограждая. — Ой, вот это платье с бахромой жалко, конечно… — щебечет бабуля и вытягивает бордовую вещицу из коробки. — Заберешь может? Верочка его толком и не носила…  — Ба.. Есения испытывает искреннюю нужду зажать ушные раковины, а после громко-громко крикнуть о несогласии. Ведь всё, что успела её мама: выйти замуж за эгоистичного мужчину и родить, а затем наступила нескончаемая борьба с изменами, гуляниями супруга и химиотерапиями. И если борьбу с лечением Вера периодически выигрывала, то похождения красавца-Петра — нет. — Да, пожалуй, заберу… — спешно отвечает Еся и спрыгивает с табурета. — Бабуль, ты в деда сразу влюбилась? — О, какие вопросы, неужто дожила! — визжит бабушка и складывает ладони под грудью. — Влюбилась чтоли, Еська? Не томи! Делись со старой кошелкой! — Да представляешь, ходила тут на свидание с одним художником и… — в голове девушки невзначай вспыхивает образ Кира, попивающего кофе с альтернативным молоком, и Никольская растягивает губы в ухмылке. — И это было настолько неудобно, словно я надела новые лакированные туфли и прошлась пару километров! Душа сжалась, как мизинцы, не иначе! — Мда, тогда совершенно точно нужно менять туфли! Мне с твоим дедом мгновенно стало непросто весело, а интересно! Он же читал много, Есюш, так много… И рассказывал постоянно о чем-то! Столько всего!  — А женат он был?  — Был, — на выдохе отвечает женщина и усаживается на диван, прикрытый толстым слоем пледа. — Ниче не скроешь в этой жизни… Да и зачем скрывать то? Был у меня грех такой, да думаю, за это наша Верочка и поплатилась…  Есения понимала, что никакого забвения через поколение не наступает, и всё, о чем сейчас думает родственница — лишь пережитки прошлого и блеф. В реальности же все давно наступали друг другу на пята, стараясь достичь неимоверно лучшего союза в отношениях. Каждый думает только о себе, а потому, и не стоит в очереди правильности.  Бабушка старалась не обнажать факт встречи с женатым, даже будучи беременной от него, однако мужчина, спустя экватор беременности, разобрался с проблемами в браке и смог уйти. И изречения про то, что в той семье всё изрядно плохо он, конечно же, вёл. А потому не ново всё это, Еся спустя пятьдесят лет такое же вкушает. — Настолько хороший, что ты вспомнила о правильности своей? — усмехается бабушка, и Есеня улыбается в ответ. — Я тебя никогда не осужу, но готова ли ты делить его? Какую бы пургу они не вещали о том, что все давно забыто и держат их только дети, быт, кредиты, — чухня собачая. Не живут люди с кем-то просто потому что должны. Не бывает такого.  — На свидание меня позвал. — И куда идете? — любопытничает Глафира Николаевна, пока внучка присаживается рядом и кладет голову ей на плечо. — Ух, Еська, тебя мужики на руках таскать должны! Неужто напоминать нужно, как Адрюша за тобой бегал?! Милок три года пороги отбивал, чтобы ты на него внимание обратила! — Так он стал моим первым, лишил чести, а значит добился того, чего хотел. Андрюша твой — мудак редкостный! В семнадцать лет пудрить мозги девочке и вещать о будущем, когда родители уже заготовили дочку депутата…  — Да, Есь, козёл… К слову, Андрей — не единственный, кто подвигами своими запомнился. Спустя пару месяцев появился педагог из университета, который вместо живописи учил её раскрепощенности и откровенности. И если Андрей был чудаком, то интеллигент с высшим образованием занял место в её сердечке, как нечто восторженное и значимое. Есю били, старались привязать к себе, кричали о значимости ее слов и поступков, а после доводили до нескончаемых слез. Она переживала, старалась извиваться под узкие рамки, а затем чувствовала, как позвоночник ломается под тягостью пережитого. Ей было сложно в отношениях чаще, чем она испытывала истинное удовольствие и умиротворение.  — И сильно он тебе нравится?  — Достаточно, чтобы я задумалась о статусе «любовницы»… — с грустной усмешкой отвечает Есеня, пока бабушка ласково поглаживает её по предплечью. — Это же совершенно не моя история, но я готова вписаться. Временно, конечно же.  — Для тебя это будет коротким романом, а для его жены станет точкой невозврата. Готова ли ты на это, Есечка?  Бабушка с любовью всматривается в профиль лица внучки, а после оставляет мягкий поцелуй на макушке. Их встречи стали не такими частыми, но регулярными. Есения навещала пенсионерку каждую субботу, лишь изредка меняя день на воскресенье. Честное слово, Глафира Николаевна выжидала каждую встречу, как небесное снисхождение. Возможно, дело было в безумной любви к Есе, но всё же Глаша ощущала, как на пороге появляется смерть. Сердце барахлило чуть чаще, чем обычно, воздуха не хватало настолько, что женщина сползала по стене, а затем часто-часто открывала рот. Как рыбка, не иначе. — Есюш, у меня на антресоли деньги отложенные… Немного, конечно, но на поминки хватит.  — Ты умирать собралась? — спокойно задает вопрос Никольская, стараясь припомнить, когда именно в последний раз затрагивали тему возможной панихиды бабушки. — Ты же никогда не говорила об этом, ба. У тебя болит что-то? — Возраст это, Есюш, возраст…  В грядущем году ей уже семьдесят пять исполнится, а потому мысли о смерти естественны и не столь отдаленны. Всё заканчивается гибелью. Всегда.  Еся знала, что крайние месяцы бабушка откладывала свою пенсию и жила лишь на деньги, что оставляла внучка. Да и в чем она могла действительно нуждаться в таком возрасте? Есеня и продукты завозила, и доставки заказывала, даже карту к онлайн-магазину привязала, лишь бы бабуля оттуда себе вещи заказывала.  — Так, давай собирайся, а то на сапсан опоздаешь. Я тебе пироги упакую! — С капустой побольше, бабуль! Петербург — место, где Еся находила себя в каждой позолоте на доме. Казалось, что дышится в культурной столице легче, а меж лопаток вырастали объемные белоснежные крылья. Порой она хотела отказаться от жизни в Москве и вернуться в обитель творчества, полета и наслаждения. Но возможности всегда находились в столице, там и медицина на уровень выше, да и бо’льшие площади для развития. Прохладный воздух ласково скользил по оголенной коже предплечий, оставляя за собой след из мелких мурашек. Кисти двух людей были скреплены воедино, голоса находили глубокое отражение в эхе малой сцены. Яркий смех озарил пустое пространство с сотней бархатных сидений, пока Юра ухватился за талию девушки и уставил её на стул.  Пустая сцена, крашенный табурет и Еся, стоящая на нем, подобно хрустальной кукле, на выставке народного творчества. Голубые джинсы чуть сползли на её бедра, пока Борисов ладонями продемонстрировал надобность её «застывания», а после весело перепрыгнул через оркестровую яму.   Мужчина уселся на центральное место первого ряда и запрокинул одну ногу на вторую. Он наблюдал. Жадно, внимательно.  Редкие кудри девушки сегодня были раскинуты по плечам, а лицо приобрело более нежные очертания. Юные. Те самые, что, возможно, будут утрачены через пару тройку лет. И у Юры было единое желание: быть рядом, когда её скулы станут столь острыми, что можно будет пораниться. — Читайте, Есеня Петровна! — с вызовом выпаливает Борисов и на губах Еси проигрывается еле уловимая усмешка.  — Пожалуй, вы не переживете моего откровения… Готовы вы ли к этому?  — Погибнуть под вашими чарами? Определенно! Разбейте же мне сердце! Очевидно, Юра провоцировал девушку на очередной яркий эмоциональный выпал, в котором она изречет невозможность прочтения никакого произведения, попросту потому, что никогда не сможет отыграть ощущения. Но вместо этого, Есения расправила плечи, чуть сведя лопатки, а затем сдула кудряшку, свисающую на середине лба.  — Тогда, когда любовей с нами нет, тогда, когда от холода горбат… Шепот, издающийся из уст Есени, был наполнен спокойствием и нарастающей тревогой. Той самой, что вскоре способно закончиться ярким буйством эмоций.  — Достань из чемодана пистолет, достань и заложи его в ломбард. — строго выпаливает Еся, чуть наклоняя голову и перекидывая пряди волос. — Купи на эти деньги патефон и где-нибудь на свете потанцуй, ах, ручку патефона поцелуй. Отображает соприкосновение губ с тыльной стороной ладони, а после резво спрыгивает со стула.  Юра замер. Его лицо ослабилось, а светлые глаза были наполнены ничем иным, как восхищением. — Да, слушайте совета Скрипача, как следует стреляться сгоряча: не в голову, а около плеча! — громко читает Есеня и потеряет середину своего лба, изображая незамысловатую точку для будущего выстрела. — Живите только плача и крича! Теплые слезы скатываются по нежной коже раскрасневшихся щёк, и Никольская чуть прикусывает слизистую рта, стараясь совладать над актерскими способностями, что были пропитаны пережитыми жизненными мгновениями, смешанные с истерической подоплекой. — На блюдечке я сердце понесу и где-нибудь оставлю во дворе... — девушка прикладывает ладонь к грудной клетке и на мгновение замирает. — Я разобью твоё сердце, Юра Борисов! — восклицает, а после громко-громко смеется.  Конечно, она смеялась над ним.  — Уже! — на выдохе выпаливает Борисов и вскакивает с кресла. — Вы уже разбили мне сердце!  Юра смотрел на нее с восхищением. Тем самым, что провоцирует сотню мурашек растекающихся по спине и вдохновляющему на свершения. Разум находился в обезумевшей стагнации и всё, о чем мог он мыслить (не здраво, но хотя бы искаженно) это она. В любых ипостасях.  В светлых мужских глаз виднелось нечто, что гласило не только об обезумевшей страсти и диком желании, но и о чем-то восторженном. Он испытывал воистину реальную нужду окружать себя её эмоциями, обаянием и невероятной красотой. Юра поклясться был готов, что женщин красивее в своей жизни не встречал. Каждая из них меркла на фоне кудрей Еси, что сейчас вновь были скреплены. Очевидно, он влюблялся. Да и дело было вовсе не в стандартах общепринятых, а в истинном превосходстве: её вижения были легки, взгляд наполнен свободой, а губы всегда растянуты в ухмылке. Той самой примитивной, что гласила о понимании его эмоций. Честно говоря, последнее, о чем он хотел бы думать: как бы скрыть очевидную тягу к Есени, что уселась на извилине и весело болтает ножками. Еся улыбнулась, и на её щеках прорисовались ямочки. Кажется, глаза напротив молили о снисхождении, однако, сердечная мышца девушки нахально выпрашивала продолжения. Порой, то, что сокрыто от нашего пристального внимания, располагается на более явном месте. Том самом, что обычно высвечивается на лице большими буквами. Люди не умеют скрывать очевидность и в этом их плюс. Еся ощущала, как канат, что ранее свисал из ее грудной клетки, нашел якорь в лице Борисова. И это чертовски пугало. Настолько, что даже прежде активная жизнь в свиданиях и встречах меркла на фоне ощущений, разрывающих изнутри. — Мы не должны даже думать об этом, — в пустоту заявляет Есеня и даже голову ввысь устремляет, лишь бы нахальные глаза мужчины не видеть. — Пожалуй, побуду громоотводом, у тебя есть семья.  — Дочки, конечно, останутся, поверь, я ахуенный отец, но и девочки поймут. Ты просто еще не видела маленьких людей, которые наполнены большим осмыслением, чем мы с тобой. — без раздумий отвечает Юра, припоминая крайние молчаливые ссоры за общим столом. — Знаешь, какого это сраться в тишине? Когда вы настолько заебали друг друга, что всё, что вас держит, это не дети даже, а обязательство перед соцсетями, что требуют от актера картинку красивой семьи. Правильной такой… Почти советской! Да мы и соответствуем! Секса нет, нихуя нет, а картинка всё еще презентабельная…  — Предлагаешь кинуть мою груду костей на растерзание прессы? Сурово!  — Да ты вроде мясистая, обглодают и всё… — отшучивается.  — Мда, комплимент, конечно… Уголки губ Еси содрогнулись, и она ощутила, как мысли сменяют шквалистый ветер на покой. Очевидно, её должна была беспокоить семейность возможного возлюбленного, а с иной стороны то, что созревала меж их телами было схоже с безумием. И внутренности тяготели так сильно, что Никольская все силы прикладывала, лишь бы с места не сдвинуться и не пойти на поводу вспыхнувшей влюбленности. Есения не боялась собственных ощущений, ибо они возникали так редко, что ожидались, подобно Божественному снисхождению.  — То, что происходит…  — Неправильно? — усмехается Борисов, а после прикусывает слизистую собственного рта. — Как шаблонно, Есеня Петровна! Жажду услышать отвратительные восклицания о том, что я - кабель.  — Ты — чертовски отменный актер. Моя бабушка смотрела сериал с тобой в главной роли на федеральном канале. А знаешь, это достойно высшей кинематографической награды.  Юра смеется. Счастлив. Определенно, он счастлив. — Жизнь - не платформа для актерских способностей. Я лучше кожу с себя сдеру, чем позволю внутренностям отыгрывать вымышленную реальность.  — Жизнь - это матрица, Юра Борисов, и мы действительно игроки в ней. Тебе стоит это признать. — на противовес выпаливает Никольская, а после переминается с ноги на ногу. — События - лишь череда наших прежних выборов. Я, к счастью, выбрала стоять на малой сцене напротив человека, очевидно привлекающего меня… К сожалению, рано или поздно я осознаю всю бренность бытия и брошу тебя.  — А мы встречаемся? Уже? Я не готов! Это же слишком быстро! — отшучивается. Происходящее забавляло.  Со стороны они действительно походили на двух театралов,  отыгрывающих сцену из притчи о змее-искусители. Вот сейчас нечто зеленое сползет по тонкому плечу Есени, а после завороженно укусит в сонную артерию, что подрагивала под тонкой кожей. Конечно, сомнения одолевали юный мозг. Однако, противиться интуитивному порыву тела невозможно. Вместо разума приступают руководствоваться физиологические потребности. Те самые, что просто жаждали человека. И это было неоспоримым фактом. Не будешь же ты с душой десмологию разводить, правильно? Юра, подобно хищному зверю, изогнулся и запрыгнул на сцену, представ прямо пред Есей, которая застыла, как завороженная и пялилась в одну точку. Прямо в складочку меж его бровей. Туда, куда вскоре она будет согласна всадить пулю. Свинцовую такую, качественную. Лишь бы не видеть ледяного самоуверенного взгляда, что был наполнен определенностью и необузданностью.  — Личное пространство - понятие, которое тебе не знакомо? — сквозь еле приоткрытые губы интересуется Еся, и Борисов поклясться был готов, что от нее мармеладом цитрусовым разит.  — Лайм? — в пустоту задает вопрос мужчина, пока Никольская шумно разрезает густыми ресницами спертый воздух. — Нет, скорее цедра…  — Если у тебя преждевременная деменция, то просто моргни, — столь же тихо отвечает Есеня, а после отводит взгляд куда-то в сторону, лишь бы не поддаться на невидимые флюиды влюбленности. — Я хочу, чтобы ты отошел.  Конечно, в фразе, что была произнесена на выдохе, очевидная ложь виднелась. Та самая, что сперва созерцается, как звезда, в головном мозге, а затем судорожно прокатывается по извилинам. Нейронные связи старательно воссоздавали цепочку, по которой женское тело получит чуть больше свободного пространства, но слово «хочу» было совершенно неуместно. Ведь то, о чем кричало сердце было очевидным антагонистом. — Хм, вот сейчас не верю, Есеня Петровна… Не верю! — оглушает.  А после с напором, что был пронизан веточками желаниями, наваливается на мягкие женские губы. Поджимает, наслаждается податливостью, что была изумлением прикрыта. Есю словно ледяной водой окатило, и она застыла напротив не созерцаемых, но всё же, безумно прекрасных ощущений. Языки сплелись воедино, подобно канатам, стягивающих мышцы внизу животу и не позволяющим мыслить адекватно и здраво. Худенькие пальцы скрепились на шее молодого мужчины, и Никольская ощутила, как под пальчиками прокатывались его позвонки. Остистые отростки казались столь ровными и гладкими, что Есеня успокаивалась, вырисовывая изгибы на его теле.  Юра, честное слово, сперва старался вразумить себе неспешность, да плавность, но всё, о чем он мог мыслить в действительности: её рот. Кончик языка соприкоснулся с нёбом, невзначай прокатился по слизистой, а затем плавно очертил внутреннюю поверхность её губ. Казалось, что до бездны оставался один еле уловимый шаг и, к счастью, у Юры хватило смелости его сделать. И вот он летит. Без страховки, с дурманящей улыбкой на лице. Как в матрице, не иначе.

***