Глава 2. Лысая шкура

Ролики терлись об асфальтированную поверхность, издавая еле уловимую задорную мелодию. Тело Еси содрогалось под весенним ветровым потоком, пока парень тянул её за руки. Веселье, что разрасталось по грудной клетке девушки, вынуждало отречься от всех переживаний и насладиться детской непосредственностью. Той самой, что побуждало сердце биться чуть чаще.  Широкая улыбка озаряло миловидное лицо девушки, смягчая черты её лица. Казалось, что в это мгновение её истинная женская привлекательность обратилось юной красотой. И это забавляло. — Доверься мне, — требует Кир, поглаживая нежную кожу её запястий. — Не могу поверить, что ты до этого ни разу не каталась… Есения лгала. Конечно, в детстве она не раз старалась опробовать обувь на колесиках, но каждая попытка заканчивалась фатальным окончанием, где она заливала перекись на кровоточащие раны. Однако, чтобы не огорчать мужской пол, иногда стоит вовремя замолкнуть. Им ведь так важно ощущать значимость в жизни предполагаемой пассии. Да и статус «первого» приобретает для них более щедрую огранку и не важно, что речь идет лишь о роликах. Такова природная сущность, увы. — Ты очень красивая, — застенчиво произносит Кирилл, попивая латте на кокосовом молоке. — Почему ты так смотришь? — недоумевает парень, и поочередно смотрит то на Есю, то на чашку с кофе.  — У тебя непереносимость лактозы? — Да нет… Знаешь, тебе просто стоит попробовать! Обычное молоко никогда не встанет вровень с заменителями… Вкус чтоли не такой, не знаю.  — Ну, ты же осознаешь тот момент, что все эти производные созданы на основе формулы коровьего молока? — интересуется Еся, сама не понимая, как обычные вкусовые предпочтения встали еле уловимой эмоциональной преградой. — Искусственные заменители никогда не смогут свергнуть то, что задумано природой. Тот, кто предстал перед лазурной радужкой, теперь выглядел иначе. Этакий волшебный образ талантливого, но, очевидно, юного парня видоизменился и теперь Есения замечала в нем слащавость и изрядную манерность. И даже темные волосы, что совсем недавно были очаровательно уложены и покрыты тонким слоем геля, теперь выглядели слишком неестественно. Впрочем, на мгновение в голове Никольской вспыхнула неочевидная вещь: лысые ей приходятся по вкусу куда больше.  Смартфон вибрировал на столике, покрытом молочной скатертью, и девушка интуитивно вчиталась в номер известного абонента. Любой звонок подруги был схож с пороховой бочкой, на которую Еся усаживалась каждый раз прямо голой задницей. 

— Есёнок, любимая, привет!

На том конце провода слышится изрядно яркое трение, а после соприкосновение стекла фужеров, меркнущее под тяжелым дыханием Ксюши.  — Не говори, что ты вновь опечалена, — завуалировано сообщает недовольство Еся, хотя сама находит спасение в данном звонке. — Ксю, а тебе больше лысые нравятся или же с пышной шевелюрой? 

— Смотря про какое место на мужском теле ты говоришь! 

Визг девушки, которая продолжала покорять северную столицу пьяными выпадами, оглушил настолько, что Никольская даже динамик от уха отвела.

— Ладно, я собралась! Я к тебе с просьбой! Есь, там ты кому-то в павильоне приглянулась, говорят, что ты идеально впишешься в массовку… Я, конечно, сказала, что ты против кино, потому что кино - это иллюзия, а картины…

— Ближе к делу! — вмешивается в болтовню Еся и одаривает парня, недоуменно сидящего напротив, натянутой улыбкой. — Я немного занята. 

— В общем, Есечка, тебе все равно придется пересечься с кем-то из них, потому что они не выплатили оставшиеся деньги по костюмам, а я всё еще в Питере.

— Нет, — холодно отвечает Есения, совершенно не признавая возможность вновь тащиться в съемочную обитель. — Пусть они переведут тебе на счет.  Честно говоря, Никольская всеми фибрами недоверчивости ощущала нечто, что тревожило нервную систему и побуждало судорожно воссоздавать ближайшее будущее. Такое случается, когда организм сталкивается с манипуляцией. Обычно, это жжение в солнечном сплетении, распространяющееся по всему телу и доходящее до пят. В сию секунду Еся ощущала что-то схожее, но не в столь значительной ипостаси. И всё же, желание поскорее прекратить свидание — главенствовало, а потому, она форсированно выдохнула и взглянула на механические часы.  — Пусть подъедут к галерее на Толстого, — сдавшись выпаливает Есения, припоминая коробочный завал. — К девяти, не раньше.

— Есь, ты знаешь, что самая-самая лучшая?! Если у меня когда-нибудь родится дочь, то я точно назову её твоим именем. Люблю, пока! 

В существующей действительности Еся всегда придет на помощь той, что оказывала колоссальную поддержку на протяжении многих лет. Борьба с болезнью матери повлекла за собой шлейф проблем: недостаток финансов, невозможность получения заграничных лекарств и нескончаемые тихие истерики, а Ксюша же всегда была рядом. Порой ведь самое важное, чтобы рядом кто-то был. И Еся в этом была уверена. Еся была в этом убеждена. Пустующая галерея позволяла фантазии размышлять насчет полотен, которые вскоре украсят золотистые стены. Только искусство помогало возрождать то, что творилось в душе. Впрочем, сама Есения почти год ничего и не писала. Сперва даже не пыталась, а после поняла, что пальцы разучились держать кисть.  Девушка перетаскивала коробки из одного угла комнаты, ненароком заглядывая в содержимое: ткани, бусы. Еся с забавной улыбкой вытянула нескончаемо длинное украшение и повязала поверх своей шеи. Игра разума забавляла. Если в это мгновение включить какое-то музыкальное сопровождение, а после пританцовывать в такт, то ситуация будет походить на мюзикл. Да, с психологической травмой, но всё же мюзикл. — Алиса, включи «Ту-лу-ла»!  Еся откладывает коробку и спешно устремляет руки в воздух. Бедра расслаблены, а кисти извиваются в незамысловатых изгибах. Рыжеватая энергия концентрируется в грудной клетке, раздражая межреберные дуги. Длинные кудрявые волосы подлетали в такт музыки, а на лице прорисовывалась самая искренняя улыбка одиночества. Это было схоже с трансом. Мир вокруг преобразился и всё, о чем она могла здраво мыслить: наслаждение. Тем самым неспешным мгновением, где она принадлежит себе, не поддается играм разума и бесконечно сходит с ума от приятного томления одиночества. И это столь безрассудство настолько поглощает разум, что даже дух захватывает. Букет алых роз пластом падает на мраморный пол, и Никольская судорожно распахивает глаза.  — Все цветы к твоим ногам, — серьезно заявляет вновь прибывший, пока Еся старается унять страх, поглощающий весь позвоночный столб. — Твоя свобода заслуживает больше.  — Алиса, стоп! — с иссохшими губами обращается к колонке, а после стягивает с плеч кожаную куртку. — Не думала, что востребованные актеры самостоятельно расплачиваются с костюмерами.  — Значит, искала обо мне информацию? — подстегивает Юра, и девушка еле уловимо дергает головой. — Даже искать не пришлось. Ты в первой новостной строке, Юрий Борисов… — честно отвечает Есения, стараясь выпутаться из повязанных на себе бус. — Хочешь? — вытягивает вторую часть бус из коробки и с вызовом пялится на мужчину.  — Хочу! — восклицает Юра, а после обматывает украшение вокруг шеи. — Лысина отлично сочетается с розовым цветом. — Боже! Есения ярко смеется, и Борисов застывает. Казалось, что атомы вселенной в одно мгновение решили замедлиться, дабы он мог насладиться притягательностью девушки. Она не стеснялась, не пыталась прикрыть рот, надеясь выглядеть более миловидно, отнюдь, смеялась так откровенно, словно находится в помещении совершенно одна. И если нужно будет, то Юра со стеной сольется, лишь бы она продолжала ощущать себя с ним также, как наедине. — Что ты тут делаешь, Юрий Борисов? — с напором интересуется Еся и невзначай тянет за рукава его куртки.  — А че мне еще делать? — задумчиво отвечает мужчина, позволяя верхней одежде скатиться с жилистых рук. — Ты мне нужна. — Твою необходимость порождает незнание, — на выдохе выпаливает Есения и откидывает одежду актера на одну из коробок. — Возможно, у тебя симпатия к костюмерам, так вынуждена разочаровать! Бартерных шмоток не будет! — изображает грустное лицо, а затем вытаскивает несколько белесоватых перьев.  — Блять, а я же реально на это рассчитывал… — вторит шутке Борисов, и уголки его губ чуть содрогаются. — А че будет тогда, Есеня Петровна?  — Откуда такие познания? — удивляется девушка, запихивая перья в густые волосы. — Признайся, гуглил меня?  — Да, твоя подружка болтушка заменит любую новостную строку!— правдиво выпаливает Юра, подходя к телу девушки. — Но если что, бабки я привез. Честно.  Мужские пальцы аккуратно поправляют пряди её волос, фиксируя перья. Глаза-лазуриты неустанно всматриваются в его лицо, и Борисов невзначай поглощается в лицо девушки, надеясь провалиться в бездну её радужки. Внедрить под кожу, запечатлеть на сердечной мышце и наслаждаться. Нескончаемо.  — Кофе будешь?  — Будешь, — кивает в такт согласия и опускает руки вдоль тела. — Значит ты - художница? — Не совсем, — задумчиво отвечает девушка, вытягивая чашку из небольшого комода. — На кокосовом молоке?  — Каком? — недоумевает Борисов, и на губах Есении отображается ухмылка. — Блять, я думал, что такое только на Патриках слышится… На коровьем! Тело предательски реагировало на его голос, и Еся ощущала невидимую нить, что тягуче связывала их сущности. Обезумевшее состояние туманит разум, и девушка на мгновение прикрывает глаза, фокусируясь на звуке воды, наполняющей чашку с растворимым кофе. Помешивает напиток металлической ложкой, ощущая взгляд на спине. Неправильность ситуации меркла под неизведанной притягательностью, возникающей даже при мимолетном разговоре.  — Искусствовед, — отвечает Еся и ставит напиток на журнальный столик. — Кресел нет, выбирай коробку потяжелее и присаживайся.  — Это твоя обитель? Девушка положительно дергает головой, решая умолчать тот факт, что ради этой галереи продала собственное наследство. Незачем ему знать об обезумевших идеях молодости. — Сколько тебе лет?  Еся смотрит на знакомого, пока тот отпивает горячий кофе. Кажется, болтушка-подружка всё же не поделилась всеми фактами биографии.  — Об этом не было информации в статье Ксюши, — признается Юра, и по его лицу проскальзывает еле уловимая ухмылка. — Согласен, весомое опущение. — Двадцать четыре. Шесть лет. Борисов неосознанно вычислительной математикой занимается, стараясь найти хоть единую причину для ретирования.  — Ты женат, — напоминает Есения, ненароком соприкасаясь с его мыслями. — Я чувствую это, Юра Борисов. Я свободолюбива, а люди, соединенные узами брака, изначально не обладают свободой. Твои оковы не подходят для меня, увы.  — Я проиграл. Мой брак оказался на дне Мариинской впадины почти два года назад, — отвечает Юра, задумчиво ковыряясь в собственных мыслях. — Я остаюсь в квартире лишь на выходных, дабы побыть с детьми. Как выяснялось, я - хуевый муж, но отцом таковым становиться не собираюсь.  — Так говорят все женатики, — ухмыляясь заявляет Еся, плюхаясь на соседнюю коробку с поролоном. — У меня, конечно, в этом не слишком большой опыт, но всё же, он есть.  — Значит, трахалась с женатиком? — провоцирует Юра и лыбится широко-широко. Никольская подхватывает кусочек поролона из коробки и откидывает в туловище мужчины. Впервые у Есении появилась возможность тщательно осмотреть черты его лица. Он не был признанным эталоном красоты, однако, на вкус самой девушки выглядел чертовски привлекательно.  Простота внешности сообщает о сложности души, — а это было слишком любопытно.  — Нет, — откровенно отвечает Есения и отбирает у собеседника чашку с остывшим кофе. — И всё же, что они нашли в кокосовом молоке? — Я толерантен, но эту херню никогда не пойму! — шутит Борисов, наблюдая, как Еся отпивает заимствованный напиток. — Почему ты не пишешь?  Этот вопрос был слишком сложен для изрядно оптимистичного, но всё же поломанного, сознания девушки. А потому она на мгновение замолкла, стараясь припомнить факты, которые хотела бы обнажить человек на вторую совместную встречу. Жестокость ситуации заключалась в том, что внутренности провоцировали выпалить всё и сразу. Желательно на выдохе и одним монологом.  Юра наблюдал, как сущность Еси находится на распутье небытия. В одной реальности она столь откровенна, как и выглядит, а в другой же привыкла сдерживаться даже в минимальной честности.  На ее лице прорисовывались мелкие мимические складки возле глаз, а густые брови свелись на переносице. Борисов поклясться был готов, что уловил, как содрогается эпителий её губ под натиском сомнений.   — Умерла моя мама, — отвечает Никольская, припоминая карие глаза любимой женщины. — Она слишком верила в мой талант, поэтому я и создавала картины, а после… Смысл потерялся, понимаешь? — Я видел твои картины, — откровенничает мужчина, припоминая несколько художественных статей, обнаруженных в интернете. — Почему ты подписываешься не своей фамилией?  — Боже, ты действительно навел обо мне справки! — игриво изумляется Еся, стараясь припомнить сайт, где говорилось о её реальных данных. — Я подписывалась фамилией матери. Есения Синевская звучит красивее, не находишь?  — А отец знает?  — Хм… Есения отрицательно покачивает головой, а после будоражит сознание в поиске их последней семейной встречи. Кажется, она была два года назад на похоронах матери, где Еся была наполнена счастьем об успокоении души родственницы и всё ещё верила, что желание творчества восторжествует, и она продолжит создавать картины. Веры не хватило, увы.  — Человек, который не приложился к труду ребенка, не имеет права посягать на подпись своей фамилией.  — Суровая! — с грустной усмешкой отвечает Юра, на что Еся задумчиво пожимает плечами. — Ты ощущаешь это?  — Ощущаю, но ничего не будет, — уверенно заявляет Еся и приподнимается с коробки. — Наши тела просто тяготеют, и если мы сблизимся, то всё исчезнет. Я, пожалуй, лучше сохраню приятные эмоции томления, нежели решусь насладиться десятиминутным удовольствием. — Ну ты, конечно, меня переоценила. Пять минут! Максимум! — отшучивается Борисов.  — Нам стоит держаться друг от друга подальше. Мужчина согласно кивает и даже елозит на коробке, желая сдвинуться в противоположную сторону. — Этого расстояния достаточно?  — Вполне.  Осознание, что Юра влип, ударило обухом. Казалось, что терпимость сменится принятием, а удовлетворение себя же в душе, сменит то безудержное желание, что он испытывал лишь при мимолетном взгляде на юное дарование. Пять дней, в которые он пытался отречься от суровой действительности, сыграли злую шутку. Все его эмоции и ощущения обострились настолько, что даже сидение на твердой поверхности влеклось за собой падением на глубину Мариинской впадины. — Пойдешь со мной на свидание?  — Да, — импульс, слетевший с губ Еси, сразил наповал собственную нервную систему.  Желание. Первобытное, неизведанное. Противиться инстинктом становится невозможно, когда ощущения главенствуют. — Тебе пора, — требовательно заявляет Есения, надеясь избавиться от назойливого источника нетерпимости.  Юра неловко дергает головой, и Еся на мгновение прикрывает веки, надеясь совладать с буйством гормонов.  Он томительно, подобно хищному животному, нагибается над её телом и прикладывает ладони к скуловым костям женского лица. Оттенки голубого поглощаются друг другом, и Есеня еле уловимо ослабляет губы, пропуская теплый воздух.  Никольская готова была поклясться, что кожа покрылась густой тягучей испариной возможного соприкосновения. Желание съедало сознание, но вместе с тем, выедала каждое волокно сердечной мышцы. Ей было страшно от происходящего. Неизведанного и приближающегося. — Да, пора! — резво выпаливает Борисов, ощущая, как в джинсах становится изрядно тесно. — Ну что, до встречи, Есеня Петровна! Когда возжелаешь человека по-настоящему, то о красоте не думаешь, лишь жаждешь сожрать его полностью, вникнуть в его шкуру и запечатлеться. — Я заеду за тобой в субботу в девять.  — Если за эти три дня в тебе хоть на мгновение возникнет сомнение, то не приезжай. — на выдохе заявляет Есения, всё ещё стараясь сохранить обходные пути. — Это не только про секс, Юра. — Секс ради секса меня не интересует… — парирует Борисов, натягивая на себя куртку. — Я хочу вжиться в твою шкуру. На меньшее не согласен.  Вытягивать из собственной кожи человека чертовски болезненно, но, кажется, в этом и есть вся суть безудержного тяготения.  — И всё же, отсутствие волос - несомненный плюс… — шепчет под нос Еся, когда входная дверь захлопывается. 

***