Часть 2 - перекись и ватка

      После обеда, когда последние лучи солнца начали клониться к западу, Эмма вернулась в мир стерильных кабинетов и сосредоточенной работы. Вторая половина дня пролетела в привычном ритме консультаций, заполнения карт и тонких обсуждений будущих преображений. Каждый пациент уносил с собой частичку её внимания, её опыта и профессионализма.       Через время Эмма взглянула на часы. Без пятнадцати семь. За час до закрытия клиники её записи были закончены, а стопка бумаг на столе исчерпана. С лёгким облегчением она сняла свой белый халат и аккуратно повесила его на плечики, словно прощаясь с дневным образом. Сегодняшний день подарил ей не только привычную рутину, но и необъяснимое чувство ожидания.       В планах женщины было забрать из химчистки своё любимое пальто — мягкое, кашемировое, цвета ночного неба, которое она так любила за его элегантность и комфорт.       Попрощавшись с Васей, которая ещё не закончила бумажную работу, Эмма покинула кабинет, ощущая лёгкую усталость, но и предвкушение домашнего уюта.       Когда она вышла на парковку клиники, вечерний воздух обнял её прохладой. Уличные фонари работали, но толку от них не было, на улице были белые ночи. И вот тут, рядом с высоким, уже привычным столбом, куда всегда клеили разноцветную рекламу — от услуг сантехника до курсов английского, Эмма увидела знакомый силуэт. Маленькая фигурка, стоящая практически вплотную к столбу.       Это была она. Женя. Та самая девочка с утра, чьё лицо так и не выходило у Эммы из головы весь день, несмотря на сотни других лиц и сотни важных задач.       Едва заметная улыбка тронула губы Эммы. «Если судьба — ещё встретимся...» — пронеслось в её мыслях. И вот она, судьба, явилась сама.       Сердце Эммы наполнилось каким-то теплом. Она ускорила шаг, намереваясь подойти, поприветствовать девочку, возможно, предложить помощь. Но как только женщина подошла к малышке совсем близко, улыбка медленно сползла с её лица, а лёгкое предвкушение сменилось леденящим ужасом…       Маленькие плечи девочки содрогались в беззвучных рыданиях, а одна рука была прижата к другой. Сквозь тонкие детские пальцы, крепко обхватившие ладонь, отчётливо виднелась алая тёплая кровь, хлеставшая из раны и стекавшая по запястью. Влажный блеск слёз на лице Жени смешивался с блеском крови, и этот жуткий контраст мгновенно пронзил Эмму насквозь, вытеснив все мысли о пальто и уютном вечере.       Эмма и её профессиональные инстинкты сработали мгновенно, заглушив панику, она опустилась на корточки перед маленькой девочкой. Мягкость её движений контрастировала с нарастающей тревогой в глазах. Она присела так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне, пытаясь поймать взгляд испуганного ребёнка.       — Зайка… — мягко и нежно произнесла Эмма, не зная, как обращаться к девочке, если женщина не знала даже её имени. — Что случилось? — её голос был твёрд, но в нём звучала искренняя забота.       Не дожидаясь ответа, Эмма аккуратно, но решительно разжала пальчики Жени на пострадавшей ладошке. Вид глубокого пореза, откуда продолжала сочиться кровь, заставил её сердце сжаться. Мгновенно выхватив из своей сумочки чистый носовой платочек, она прижала его к ране, оказывая давление, чтобы остановить кровопотерю.       Женя замерла. Слово «зайка» эхом отозвалось в её маленьком сознании. Зайка? Какая ещё зайка? Её никогда так никто не называл, но сейчас было так... приятно... Тепло разлилось по груди, на мгновение заглушая боль.       — Я клеила… — начала Женя, её голос прерывался всхлипами. — И тут… Тут. Был гвоздь. И я порезалась, — она рассказывала, её слова были обрывочны, но картина вырисовывалась ясно. Мало того, что она напоролась на острый гвоздь, так ещё и по неосторожности провела им почти по всей длине ладошки, оставляя рваную рану.       — Ч-ч-ч, всё, я поняла, — ласково прошептала врач, её свободная рука легла на плечо девочки, нежно поглаживая его, пытаясь передать спокойствие и уверенность. Её взгляд, прежде полный ужаса, теперь был полностью сосредоточен на ране, но её прикосновение было словно материнским. — Сейчас всё будет хорошо, не двигай ручкой, ладно? Сейчас всё исправим, пойдём, — Эмма аккуратно поднялась и повела её в сторону входа в клинику. Шаг был размеренный, чтобы не испугать ещё больше и дать девочке осознать происходящее.       Женя послушно шла рядом, её маленькие ножки переставлялись неуверенно. Она крепко прижимала к себе ладошку, накрытую платочком Эммы, и её заплаканные глаза всё ещё блестели от слёз.       — Как исправим? — тонкий голосок прозвучал с ноткой детского любопытства, смешанного с долей настороженности. — Куда пойдём? — задала следующий вопрос Евгеша.       Эмма улыбнулась, стараясь выглядеть максимально дружелюбно.       — Милая, я доктор и... — начала она, её голос звучал спокойно и обнадёживающе, но едва эти слова сорвались с её губ, как она заметила, как мгновенно изменилось выражение лица Жени...       Детские глаза, только что светившиеся наивной растерянностью, вдруг наполнились страхом или даже паникой. Девочка напряглась, и она инстинктивно попыталась отдёрнуть руку, словно в попытке избежать неминуемой участи. Её взгляд метнулся к двери клиники, затем к Эмме, и в нём читалась чистая, неприкрытая боязнь.       — Кто? — дрожащим голосом переспросила Женя, отступая на полшага. Каждое её слово было пронизано детским ужасом, словно она только что поняла весь трагизм своего положения. Врач. Белые халаты. Уколы. Боль. Все эти образы, посеянные где-то в детстве, вспыхнули ярким пламенем в её воображении.       — Доктор, — сохраняя спокойный мягкий тон, повторила Эмма, но она ясно чувствовала нарастающую панику ребёнка, ощущала дрожь в её маленькой ручке, которую она продолжала бережно держать. Они уже почти подошли к автоматическим дверям клиники, и их стеклянные створки медленно раскрылись, выпуская наружу прохладный стерильный воздух и едва уловимый запах медикаментов.       Для Жени этот запах был запахом угрозы, а светлый холл, хоть и выглядел современным и уютным, казался зловещим и холодным. Тем более запах спиртного она часть чувствовала дома и обычно это тоже заканчивалось плохо...       — Я не хочу с вами идти! — выкрикнула Евгеша, её тонкий голос дрожал, она попыталась вырваться из хватки Эммы, её маленькое тело начало сопротивляться, словно пойманный зверёк. Она была далеко не глупой, поэтому прекрасно понимала: врач что-то задумала. Видимо, хочет обработать рану. А это, она знала, будет больно!       Эмма, не ослабляя хватки, но и не причиняя боли, мягко, но уверенно повела девочку внутрь.       — Ну почему, малышка? — спросила она, её голос был полон искреннего сочувствия. — Я обработаю ранку, чтобы больше не было больно, чтобы ты не плакала. Через десять минут уже забудешь про это.       Женщина понимала, что во время обработки девочка, скорее всего, будет плакать. Эмма никогда не работала с детьми в своей профессиональной сфере, она — пластический хирург, и её пациенты — всегда взрослые, осознающие свои решения люди.       Но, будучи матерью двух уже взрослых детей, она прекрасно знала, что такое детские слёзы, как порой невыносимо видеть боль своего ребёнка, и как важно в такие моменты сохранять спокойствие и уметь успокоить дрожащее дитя. Её материнские инстинкты брали верх над профессиональной отстранённостью. Она знала, что сейчас главное не только остановить кровь, но и не испугать Женечку, которой и так сейчас очень страшно.       Эмма крепко, но мягко, не причиняя боли, держа Женю за руку, провела её через почти уже пустеющий холл клиники. Автоматические двери за ними бесшумно закрылись, отрезая от вечерней прохлады парковки. Из глубины коридора доносились лишь приглушённые звуки: звонкий голос Васи — медсестры, которая заканчивала свои дела, параллельно разговаривая по телефону, и чуть слышный шелест бумаг.       — Вася, приготовь нам набор для обработки, пожалуйста! — негромко, но властно бросила Эмма, когда они уже зашли в кабинет пластического хирурга. Одним движением она подхватила свой белый халат с вешалки и ловко накинула его на плечи, возвращая себе привычный уверенный вид. — Ну-ну, малышка, не брыкайся, — попросила врач, чувствуя, как маленькое тельце рядом с ней дрожит и пытается вывернуться из её хватки.       Женя, несмотря на боль, всё ещё сопротивлялась, не желая идти в эту пугающую, пахнущую больницей комнату. Но поздно, ведь они уже были в кабинете, но Эмма продолжала куда-то тащить девочку.       Хирург повела Женьку в так называемый процедурный кабинет. Почему у пластического хирурга есть процедурный кабинет, когда основная работа ведётся в операционной? Да кто ж его знает, наверное, так сказал медздрав, чтобы было куда заглянуть в экстренной ситуации или для простых манипуляций.       Это был небольшой, но функциональный кабинет. Воздух здесь был насыщен характерным запахом антисептиков и металлическим ароматом стерильных инструментов. Вдоль стен тянулись блестящие стальные шкафы, за стеклом которых рядами стояли флаконы, баночки и аккуратно разложенные в лотках инструменты.       Эмма, стараясь действовать быстро, но без суеты, поспешила надеть на руки стерильные перчатки, плотно облегая её пальцы. Затем она бережно, но настойчиво усадила Женьку на край высокой кушетки, застланной свежей шуршащей простынёй. Девочка выглядела совсем крошечной на этой белой поверхности, её ноги не доставали до пола, и она раскачивалась, пытаясь найти опору.       — Покажи ручку, пожалуйста, — мягко попросила Эмма, вытягивая к себе раненую лапку ребёнка. Её пальцы были предельно осторожны, чтобы не причинить лишней боли, но взгляд её был сосредоточен и профессионален. Одновременно она пыталась отвлечь девочку разговором. — Как зовут тебя, трудяга? — спросила врач, осматривая ладонь, оценивая глубину и длину пореза, с которого уже перестала так сильно хлестать кровь благодаря носовому платочку.       — Женя, — представилась девочка, её голос всё ещё дрожал, но попытки сопротивляться прекратились. Она смотрела на Эмму большими, влажными от слёз глазами, в которых смешались страх и какое-то робкое доверие. По её щекам всё ещё текли слёзы, но уже без надрывных всхлипов. — А вас? — неожиданно прозвучал робкий вопрос ребёнка.       — Меня Эмма, — ответила женщина, коротко кивнув. На мгновение её губы тронула тёплая улыбка, и она почувствовала, как Женечка потихоньку начинает ей доверять. Если бы это было не так, то девочка давно бы вырвала ручку, перепугавшись.       Имя «Эмма» в России казалось необычным, даже слегка экзотическим. Оно было созвучно европейским именам, но для Эммы оно имело глубокие корни. Она была армянкой по национальности, и это имя, такое звучное и элегантное, было данью её происхождению, традициям, переплетающимся с современностью. В нём чувствовалась сила, но и нежность, что вполне соответствовало её характеру.       Пока Женя, успокоенная присутствием Эммы, позволяла держать свою ладошку, доктор внимательно осматривала рану. Глаза хирурга, привыкшие к мельчайшим деталям, скользили по порезу. Он был длинным, неглубоким, но достаточно широким, чтобы самостоятельно не срастись. Гвоздь, судя по всему, прошёлся по ладони, оставив рваную линию. И вот тут Эмма поняла: нужна не просто обработка. Рану нужно зашивать...       Эта мысль мгновенно поставила её перед сложной задачей. Женя боялась врачей. Уколы, иглы, швы — всё это звучало как пытка для ребёнка, который только что начал ей доверять. Как Эмма это поняла? Да страх у Жени на лбу написан! Иначе бы малышка не плакала и позволила бы себя осмотреть. И как теперь уговорить её? Как объяснить, что это не страшно, а необходимо?       Эмма глубоко вдохнула, переводя взгляд с раны на заплаканное лицо Жени.       — Женя, зайка, — начала она, её голос был мягким, но в нём появилась нотка серьёзности. — Смотри. Твоя ранка... она довольно большая. Если мы её просто обработаем, она будет заживать долго и некрасиво. Но нам же не нужен шрам на ладошке, да?       Женя слушала, не отрывая глаз от руки Эммы, которая всё ещё бережно держала её ладошку.       — Я не хочу шрам, — покачала головкой девочка, у которой и так было достаточно шрамов на теле, и новых совсем не хотелось, особенно на всю ладошку. — Хочу красивую. Только... Не надо ничего делать, пусть она сама заживёт.       Эмма погладила её по плечу, мягко улыбнувшись. Женька была умненькой девочкой, однако не понимала, как именно врач будет делать ранку «красивой».       — Евгеш... — ласково обратилась к ней женщина, тяжело вздохнув, понимая, как тяжело будет лечить эту малышку, если она так боится... — Сама она точно не заживёт, слишком большая ранка... — честно, но при этом максимально фильтруя слова, чтобы маленький ребёнок не испугался ещё больше.       — Я не хочу… лечить её, — прошептала Женя, её голос был едва слышен. В карих глазках отражался чистый, неподдельный страх. Она знала, что будет больно. Очень больно. А особенно ужасно это шипение перекиси, это жгучее ощущение, словно тысячи маленьких иголок вонзаются в ранку. Кстати, об иголках... Уколов Женька тоже очень сильно боялась.       — Почему, котёнок? — Эмма вздохнула, её взгляд смягчился, а рука взяла у медсестры набор для обработки. — Боишься? — доктор задала вопрос прямо, но в её голосе не было ни капли осуждения, только забота.       — Угу, — Женя кивнула, шмыгнув носом, а по глазкам продолжали течь слёзки.       Хорошо, что хоть призналась. Хотя... Этот страх был более чем предсказуем, но теперь Эмма примерно понимала, как вести себя с ребёнком. Только вот женщина всё равно чувствовала себя растерянно, она никогда не работала с детьми, не считая своих сыновей, но они никогда не боялись врачей, отчего становится намного сложнее. К тому же, Женька была девочкой, а с девочкой нужно быть нежнее, нежели с пацанами, на которых Эмма иногда могла прикрикнуть.       — Ну что ты, Евгеша, я же не монстр и обижать тебя не собираюсь, — Эмма улыбнулась, стараясь успокоить девочку. Она прекрасно понимала её страх.       С её собственными сыновьями всё было проще. Два крепких парня, воспитанные в армянской семье, где строгость миксовалась с огромной любовью, никогда не боялись врачей. Их мама — доктор! Как можно бояться собственную маму? И вообще, там не было принято, чтобы мужчина распускал нюни и обычно мужчины пророняли слёзы, только когда впервые брали на руки своих долгожданных детей.       Но сейчас перед ней была маленькая ранимая девочка, одна, без поддержки родителей, окружённая своим главным страхом: больницей, врачами и разными инструментами.       — А… а будет больно? — спросила Женя чуть хриплым от плача голосом.       — Будет немножко неприятно, — Эмма взяла ватный тампон, осторожно пропитала его перекисью. Запаха от перекиси не было, но Женя почему-то неосознанно отшатнулась. — Но я буду очень стараться сделать всё аккуратненько. Только давай договоримся, что мы сидим спокойно и не мешаем мне, угу? — попросила её Эмма, понимая, что если ребёнок будет брыкаться, то процедуру будет провести в разы сложнее.       — Угу... — прохныкала малышка, которой стало ещё страшнее. Больная ручка начала чуть пощипывать, хотя Эмма ещё не начала процедуру.       — Ну-ну-ну, заинька, слёзки то просто так не лей, — ласково пытается подбодрить её хирург, видя, что ребёнок вот-вот начнёт захлёбываться в собственных слезах. Эту малышку так хотелось обнять и пожалеть... Материнское сердце просто разрывалось, хотя знакомы они были первый день. — Неужели так страшно?       — Сильно-сильно! — плача подтверждает Женечка, кивнув головкой. По всему виду было видно, что ребёнку действительно было очень страшно: она плакала и от боли, и от страха, глазки уже начала болеть от слёз, ноздри были натёрты, а сердечко, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.       — Хочешь, я буду дуть, котёнок? — предложила хирург, хотя понимала, что по санитарным нормам это не совсем правильно, и врачи вряд ли так делают со своими пациентами.       Но... А какая мама не дула на ранки своему ребёнку? А Женька ведь была маленькой и явно боялась, так что все способы были хороши. Главное, что ребёнку так будет менее больно и более спокойно.       — Да... — тихо и таким же хриплым голосом отвечает Женечка, на секунду подняв глаза на доктора.       — Ну вот и договорились, — Эмма приблизилась к девочке, её взгляд был тёплым и спокойным, полным сочувствия. Она говорила нежно, стараясь передать малышке чувство безопасности и доверия.       Она знала, что для маленького ребёнка, оказавшегося в чужом незнакомом месте, важна не только профессиональная помощь, но и человеческое участие, поддержка, ласковое слово.       Вскоре ватка коснулась ранки, и Женя вздрогнула, сжав кулачки. Вспышка жжения, резкий запах перекиси… но Эмма держала её ручку, её тёплые пальцы передавали малышке тепло и уверенность, будто бы говоря, что всё будет хорошо. Несколько секунд девочка стойко терпела, но потом не выдержала и расплакалась, чувствуя боль. Бедняжка...       — Ч-ч-ч, Женечка, нужно потерпеть, — ласково уговаривает её врач, «безжалостно» продолжая процедуру, но уже задумываясь о том, что стоит обезболить девочку, потому что та уже кричит от боли, женщине было её очень жалко, это ведь ребёнок...       Женя снова заплакала... Ей было очень больно и страшно. Моментами она вскрикивала, пинала кушетку ножками, пару раз даже случайно ударялась головой об стенку в моментах дёрганья.       — Котёночек, ну что же так кричать, в самом деле... — тяжело вздохнула Эмма, параллельно дуя на ранку, которая болезненно жгла, из-за чего и были эти жалобные визги. — Чуточку ещё, ладно? — попросила ещё немного потерпеть доктор, продолжая очень аккуратно обрабатывать ранку, держа ватку длинным хирургическим пинцетом.       — Ай... — ребёнок отчаянно рыдал, и теперь её терпение лопнуло, и она начала сопротивляться, выворачивая раненую ручку или пытаясь вырываться из хватки доктора, которая придерживала её.       — Всё-всё-всё, малыш, я закончила, не брыкайся, — спустя несколько секунд объявила Эмма, с грохотом положив пинцет на медицинский поднос, заканчивая первую часть болезненной процедуры.       Эмма встала со своего стула на колёсиках, подошла к мусорке, нажав на неё ногой и выкинув туда содержимое подноса: окровавленную вату. Туда же полетели использованные перчатки.       После этого она села обратно, прямо напротив девочки, смотря в её заплаканные и уже покрасневшие глазки. Ребёнка было очень жаль... Она тут совсем одна, ей страшно и больно, а ведь это только самая малая часть процедуры... Обработка раны закончилась, но предстояло самое сложное — зашивание.       — Иди сюда, маленькая, пожалею, — говорит хирург, раскрывая руки для объятий, ожидая, что девочка пройдёт к ней, чтобы та смогла её обнять и утешить.       «Пожалею». Что это значит? Девочка наивно похлопала глазками и не двинулась с места, совсем не зная такого слова... Она росла в семье, где она была совсем никому не нужна и где про ласку не было ни слова. А совсем наоборот... В семье её часто били и обижали, что мама, что папа... Особенно, когда были пьяными. Так что причин не появляться дома у Женьки было достаточно. Не хотелось попадаться под руку злым и нелюбящим родителям, не хотелось снова вдыхать запас дешёвых сигарет и палёного алкоголя, но хотелось кушать... А продуктов часто не было, или же родители использовали их под закуску и не спешили накормить ребёнка.       — Можно я пойду домой? — вместо объятий подала голос Женька, желая как можно быстрее убежать из этого жуткого кабинета страха и боли, но... Эмма ей так понравилась... Она была очень доброй, заботливой, совсем не кричала и не била. Ребёнок элементарно не привыкла к такому отношению от взрослых.       — Женечка, если мы хотим сделать так, чтобы ранка красиво зажила, то нам нужно… — Эмма, опытный пластический хирург, пыталась подобрать слова, чтобы не испугать малышку ещё больше. Её голос был мягким, успокаивающим. — Ещё немножко потерпеть. Сможем, малыш? — уточнила она у малышки, но чисто ради приличия, ибо без должного лечения она не собиралась отпускать ребёнка.       — Нет, — прошептала Женя, слёзы градом катились по её щекам. Голос её был слабый, полный отчаяния.       — Да ну, Евгеша, я же вижу, что ты смелая девочка. Разве ты хочешь, чтобы на ручке остался шрам? — Эмма попыталась использовать другой подход, но безрезультатно.       — Не хочу шрам, — пробормотала Женя, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       «Не хочу». Логично, зашивать рану никто не хочет, особенно ребёнок. А если этот ребёнок ещё и ятрофоб... Впрочем, шрам на пол ладони такой малышке тоже был вовсе не нужен, поэтому Эмма решила воспользоваться этими словами в другом русле.       — Ну вот видишь. Тогда сейчас я ещё немножко поработаю, а ты ещё совсем немножко потерпишь. Только вот… мне нужно согласие твоих родителей, — говорит Эмма, на миг остановившись, поняв, что не может провести такую процедуру без согласия родителей. Да она вообще не должна работать с детьми, но человечность и клятва Гиппократа говорили, что в таком случае всё можно!       Зашивание раны, пусть и небольшая операция, требовало родительского согласия, а получить его в текущей ситуации не представлялось возможным. Этот факт тоже как-то напрягал женщину, и волнение было аргументированным: ребёнок с раннего утра до позднего вечера шляется по улицам, делая всю грязную работу, чтобы получить хоть какие-то деньги. Крайне странно... А как же летний отдых, который так сильно ждут все школьники?       — Они заняты! — резко ответила Женя, её голос дрогнул, и она замолчала, обхватив руками колени. Резкость в её тоне удивила Эмму, и она ещё больше начала верить в свои переживания.       Женя была ещё маленькой, но уже далеко не глупой девочкой и понимала, что светить домашнюю обстановку лучше не стоит. Хвастаться было нечем. Родители алкоголики — это точно не круто. Особенно, когда они частенько не покупают продуктов, оставляя ребёнка голодной, а иногда и вовсе обижают её, поднимая руку и совсем не делая поблажек в ударах, от чего остаются большие синяки.       А если кто-то из взрослых об этом узнает... Есть два варианта: либо такое отношение проигнорируют, оставляя малышку в беде, либо же, наоборот, ответственно займутся этим вопросом, от чего девочка попадёт в детский дом, потому что таким родителям оставлять ребёнка нельзя. Женька сама не знала, какой вариант лучше... Или хуже. Жить с такими родителями не хотелось, но и отправляться в детский дом тоже.       — Чем, котёночек? — мягко спросила Эмма, стараясь понять причину такой реакции.       — Ну… — Женя замялась, не зная, что ответить. Признаваться, что родители алкоголики, ей совсем не хотелось. — Они болеют, — девочка выкинула самую банальную отмазку, которую всегда рассказывала учителям, если те хотели пригласить родителей на родительское собрание или индивидуально поговорить об успеваемости Жени, которая училась плохо. Но не от лени, а от обстановки в семье... Тем более в школьное время девочка тоже работала, потому что кушать хотелось не только летом...       — Оба? — Эмма насторожилась ещё больше. Что-то в этом ответе показалось ей неубедительным.       — Да… — Женя продолжала врать. — Сильно болеют, — добавила она, дабы миф о болезни звучал более правдоподобно, хотя это совсем не помогало.       — И чем же? — Эмма терпеливо ждала ответа, стараясь не давить на ребёнка.       — М… ну… я не знаю! — наконец Женя сдалась, её слёзы снова полились градом. Она не могла соврать, но и рассказать правду не решалась.       Взгляд Эммы был строгим и властным, поэтому врать, смотря в эти карие глаза было тяжело, казалось, что женщина знает всю ситуацию наперёд. Однако за взглядом скрывалось огромное желание помочь этой малышке и уберечь от всех трудностей.       Эмма поняла свою ошибку. Она слишком давила на ребёнка расспросами. Но чтобы добраться до истины, давление пришлось продолжить, хотя сердце сжималось от сочувствия к маленькой девочке.       — Хорошо… — хирург тяжело вздохнула. — Часто болеют? — задала она наводящий вопрос, стараясь быть максимально деликатной.       — Да, — ответила Женя, легонько кивнув, вытирая слёзки, решив больше не врать, но всё ещё придерживаясь версии о болезни.       — Ты ж моя хорошая… — Эмма тяжело вздохнула, всё поняв. По поведению девочки и по этим нелепым отмазкам можно было понять, что этот ребёнок из неблагополучной семьи. Алкоголизм родителей… и, скорее всего, полное невыполнение родительских обязанностей. Бедная Евгеша, как же хотелось уберечь её от всех бед...       Но когда Эмма протянула руку, чтобы приобнять Женьку, девочка резко дёрнулась, закрыв лицо руками, словно защищаясь от удара. Приплыли...       Эмма после такого жеста чуть не заплакала. Ситуация оказалась гораздо сложнее, чем она предполагала. Алкоголизм родителей — это только начало. Зажатый взгляд, судорожное движение — всё говорило о физическом насилии. Малышка жила в постоянном страхе.       Эмма поняла, что ей нужно действовать быстро и осторожно. Зашивание раны отходит на второй план. Сейчас важнее всего спасти ребёнка.       — Малыш, мы можем поговорить об этом? — осторожно, дабы не спугнуть ребёночка, спросила Эмма, смотря Жене прямо в глаза.       Вопрос будто звучал риторически. Женщине было важно узнать, что творится в семье у этого ребёнка. Однако сильно давить Эмма бы не стала, потому что понимала, какой для ребёнка стресс сейчас находится в больнице, плача от боли и страха, а тут тебя расспрашивают ещё о более тяжёлой теме.       Если сейчас Женечка откажется говорить об этом, то врач прекрасно её поймёт и не станет настаивать. В конце концов, Эмма — мать с опытом, которая может найти подход, успокоить и только потом аккуратно поговорить с ребёнком, обсудив все волнующиеся моменты.       — Нет, я не скажу, — Евгеша отрицательно покачала головкой, всем видом показывая, что для разговора совсем не настроена. Она и так сказала больше, чем следует, и теперь предпочитала держать язык за зубами.       И вообще, эта тема была очень тяжёлой и неприятной... И несложно догадаться почему.... Пока все дети хвастались, чья мама добрее, а чья разрешает дольше смотреть мультики, Женечка стояла в сторонке, про себя радуясь, если дома можно было что-нибудь покушать или родители были трезвые, отчего вели себя более адекватно.       — Хорошо, Евгеш, я понимаю, — тяжело вздохнула Эмма, но потом с пониманием кивнула, прислушиваясь к желанию ребёнка. — Тогда лечимся? — задала очередной риторический вопрос хирург.       — А… — Евгения подняла глазки на Эмму, после чего спросила. — А без разрешения же нельзя, да? — уточняет она, очень на это надеясь, потому что всё ещё боялась обрабатывать ранку. Если без разрешения родителей это делать нельзя, то от них впервые в жизни будет хоть какой-то толк...       — А мы похулиганим, — врач подмигнула и чуть улыбнулась Жене краешком губ, в это же время натягивая на руку новую пару перчаток. — Вася! — крикнула она медсестре, снова заставляя Женю вздрогнуть от повышения голоса, хотя это было даже не в её адрес.       — Да, Эмма Тиграновна, — через несколько секунд в дверном проёме процедурного кабинета показалась всё та же молоденькая медсестра, приготовившись внимательно слушать своё начальство.       — Приготовь нам, пожалуйста, всё для зашивания ранки, — попросила Эмма, поглядывая на Женю, которая явно сильно нервничала, поэтому хирург попыталась хоть как-то её успокоить. — С самой маленькой иголочкой, — пояснила она медсестре, хотя сказано это было показушно, чтобы девочка не так боялась.       — Это будет больно, — снова заплакала Женя, не в силах успокоиться, потому что одним разом на неё навалились все её проблемы и страхи. Обработка раны была болезненная, за ней шёл неприятный разговор про родителей, а теперь ещё и болезненное зашивание раны. Детская психика просто не могла это вынести...       — Васют, и полкубика лидокаина, будь добра, — добавила ещё одно указание для медсестры Эмма, решив, что малышке и правда будет очень больно зашивать ранку и вытерпеть она не сможет, потому что на обработке она вся изгалялась и всячески мешала, к тому же душераздирающе плача и крича. Зашивание — это очень точный и тонкий процесс, который требует полной неподвижности, что Женя предоставить никак не сможет. Лучше уколоть один укольчик, а не мучить малышку болезненной процедурой.