Часть 3 - штрих иголки

      Через пару минут в процедурном кабинете снова появилась медсестра, держа в руках аккуратный поднос. Он был прикрыт полупрозрачной салфеточкой, чтобы лишние бактерии не пролетали мимо.       Но на самом деле доктор прекрасно понимала, что это ещё и способ скрыть от пугливых глазок Жени устрашающий набор инструментов: помимо тонких нерасасывающихся ниток и острых иголок, там лежал шприц с обезболивающим. Выглядело это и правда жутко, особенно для ребёнка.       Женя сидела на кушетке, сжимая неповреждённую ручку в кулачок. Её лицо было бледным, возможно, это было от страха, а возможно и от потери крови. А глазки, полные слёз, метались по кабинету, словно ища путь к отступлению, но, зная Эмму Тиграновну с её характером, отступление явно невозможно.       Девочка ещё не знала, что ей предстоит, но вид подноса, даже прикрытого, вызывал у неё дрожь. Даже термин «зашивание раны» звучало крайне жутко.       Эмма Тиграновна, забрав у медсестры поднос, тяжело вздохнула, положив его на тумбочку на колёсиках. После этого женщина обратно села на кушетку к Женьке, аккуратно приподнимая её одной рукой, чтобы хоть немножко успокоить малышку.       — Ну что ты, в самом деле, Евгеш, я же ещё ничего не делаю, — вздохнула Эмма, заметив, что Женечка вздрогнула от одного только прикосновения от врача. Помимо этого, ребёнок продолжала плакать, явно очень переживая перед страшной процедурой.       — Я боюсь, отпустите меня домой, — плача, попросила Женечка, которой очень хотелось просто сбежать из этого кабинета ужаса. Уже не так важно куда. Возможно, даже дома девочка будет ощущать себя комфортнее, чем здесь. Хотя Эмма казалась хорошей и заботливой, Женю цепляло такое хорошее отношение к себе, но профессия «врач» отталкивала, особенно если она касается её самой.       — Кис, ты уверена, что хочешь домой? — уточнила Эмма, пронзительно посмотрев в глаза девочке. Всё-таки армянские корни брали своё, и дар убеждения никуда не девался.       Да и говорила Эмма правильные слова. Ей совсем не хотелось, чтобы эта малышка возвращалась домой к пьющим родителям, которые её обижают. Эту девочку хотелось просто пожалеть и больше никогда не отдавать к этим садистам.       — Не хочу, — честно говорит Женя, шмыгнув носиком. — И тут оставаться не хочу! — крикнув, психанула она, вскочив с кушетки, но почувствовала, как её ухватили женские руки.       Да, Евгения была девочка с характером, поэтому такие всплески криков и переизбыток эмоций был для неё нормой. Особенно сейчас, когда ей очень страшно и её некому защитить. Впрочем, как и всегда... Возможно, жестокие родители сделали своё дело, что повлияло на её характер.       — Не кричи, — спокойным, но уже не ласковым тоном просит её женщина, быстро усадив Женьку обратно на кушетку, боясь, что у ребёнка может закружиться голова, причин для этого было много: недоедание, потеря крови, резкий скачок и страх.       Но Женька, видимо, решила показывать свой непростой характер до конца, поэтому начала вырываться из хватки Эммы, дрыгать ножками и делать всё, чтобы выбраться из этого кабинета. Ругать её за это было бесполезно, малышка просто не справлялась с потоком эмоций, потому что ей было больно и страшно.       — А я буду! — снова крикнула Женя, снова пытаясь соскочить с кушетки, но на этот раз реакция Эммы была практически молниеносной, поэтому она удержала девочку на месте.       — Зайка, пожалуйста, не стоит, — сохраняя спокойный и даже ласковый тон, попросила Эмма, прекрасно понимая волну эмоций, которую сейчас испытывает девочка.       — Я буду! — сквозь слёзы продолжила упрямиться девочка, а потом ещё упрямее выдаёт. — Не трогайте меня, отстаньте! — откровенно хамит ей Женя, скаля зубки, решив, что лучшая защита — это нападение.       И даже в не самом лучшем поведении эту малышку было очень жалко. Ей же было так страшно, и она, видимо, просто защищалась с помощью агрессии.       — Женя, — это слово было произнесено со сталью в голосе, как бы показывая, что просьбы Эммы надо выполнять, а не продолжать упрямиться. Женщина совсем не злилась на Женьку, однако решила применить немного строгости, чтобы ребёнок её послушалась. — Сядь на место, живо, — строго, но не повышая голос просит, требует врач и эту просьбу Женька тут же исполняет.       К сожалению, психология детей из неблагополучных семей такая... Они привыкли, что на них кричат и применяют к ним насилия, поэтому порой не воспринимают нормальный тон. В голове отложилось, что их не просят, а требуют что-то выполнить исключительно жестоким образом, держа в постоянном страхе. Нормальный тон порой и вовсе не воспринимался.       Эмма же была женщиной на опыте. Она сама росла в типичной армянской семье — детей там очень любили, однако порой строго воспитывали. Мальчишек растили настоящими мужчинами, будущими защитниками родины и хорошими мужьями, которые никогда не обидят свою жену с детками. А из девчонок растили хороших хозяек и матерей. Почти все армянские отцы признавались, что в первую очередь мечтали о сыне, но если рождались дочки, но они относились к ним, как к самому нежному цветку.       Однако девчонок особенно контролировали, боясь, что кто-то им навредит. К примеру, от них требовалось: спрашивать разрешение на гулянки, приходить домой до заката, вставать, когда в комнату зашёл взрослый, во всём помогать родителям, не носить короткие вещи и это только малая часть. И за такое воспитание Эмма была очень благодарна своим родителям, потому что считала, что она выросла хорошим человеком. Верное рассуждение.       Сыновей она тоже растила в армянских условиях. Она очень любила детей, но считала, что наказывать и иногда повышать голос на детей — это нормально. В общем, Эмма уважала своих сыновей и никогда не позволяла себе оскорбить или поднять на них руку. Выросли они отличными парнями и тоже безумно любят свою маму, бесконечно благодаря за хорошее детство и отличное воспитание.       — Евгения, перечить и разговаривать со мной в таком тоне нельзя, — даёт понять Эмма, с укором посмотрев на девочку, чуть хмуря свои тёмные брови, показывая, что такого отношения к себе не потерпит. — Поняла меня? — уточняет она, смотря Женьке в слезливые глазки. Женщине было жалко ребёнка, однако пропустить такую ситуацию мимо ушей не могла.       — Да, — чуть успокоившись, кивнула Евгеша, шмыгнув носиком.       Девочка не была глупой и быстро увидела разницу между жестокостью родителей и лаской Эммы, которая могла быть в меру строгой, но не переходила на оскорбления и физическое насилие. Да, девочка знакома с ней всего ничего, однако она будто бы чувствовала своим сердцем, что Эмма не обидит... И даже защитит от всех бед.       — Я очень на это надеюсь, — кивнула головой Эмма, поняв, что девочка остыла и совсем не хотела хамить, а просто решила защищаться нападением, что, конечно, тоже было не очень хорошо, но строго судить перепуганного ребёнка было глупо. — Мы успокоились, зай? — снова перейдя на ласковые обращения, уточняет хирург, видя, что девочка уже не кричит и не плачет в голос, обходясь только периодическими, не менее жалобными хныками.       — Нет, я боюсь... — честно говорит Женя, здоровой ручкой быстро взмахивая слёзки с глазок. Она понимала, что всё самое страшное ещё впереди, и в детской голове просто не укладывалось, как её, живого человека, будут зашивать иголкой и ниткой, словно плюшевую игрушку.       — Чего, котёнок? — Эмма вздохнула и, не отводя взгляд от детских глазок, поинтересовалась, чего именно боится девочка. Вопрос с какой-то стороны был очень глупый, однако Эмму интересовало, чего именно боится ребёнок.       Женечка чуть наклонилась в правую сторону, чтобы в её поле зрения появилась тумбочка, где лежал поднос, накрытый полупрозрачной салфеточкой. Там лежали инструменты для зашивания раны. Девочка была в этом уверена, и это очень её пугало...       — Вот этого, — девочка тыкнула пальчиком, указав на тот самый поднос со страшными инструментами. Да, за салфеткой она его даже не видела, однако это не отменяло факта того, что ей было страшно.       — Ты даже не знаешь, что там, — Эмма усмехнулась, открывая вид на белоснежную улыбку, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку и угомонить плачущую кроху.       — Знаю... — Женя кивнула головкой, ещё раз посмотрев на страшный поднос. — Там иголка и нитка, чтобы зашить... — тихо рассказывает она, после чего снова слышатся пару всхлипов.       — А ты очень умная девочка, Евгеша, — на этот раз тяжело вздохнула хирург. Девочка знала, как будет происходить процедура, а значит, тех самых страшных подробностей скрыть не получится. А что насчёт укола? Знает ли о нём Женя? — А что тут? — женщина указала на другой поднос, где лежала инъекция с обезболивающим.       Женечка пожала плечами, потому что и правда не знала, что находится в другом подносе, но девочка чувствовала, что и там не лежит что-то хорошее. Ребёнок даже встала с кушетки, чтобы посмотреть, что именно там лежит, но Эмма её остановила, усадив обратно:       — Нет-нет, Евгеш, так я тоже могу, — усмехнулась она, взяв нужный поднос в руки, но пока что не показывая содержимое.       — Тогда не знаю, — покачала головой девочка. — Но что-то страшное, да? — шмыгнув носиком, спросила Женька.       Эмма даже не знала, что сказать... Укол хоть и облегчит саму процедуру, но он явно будет болезненным и, по мнению Женьки, очень страшным. И вот что отвечать на вопрос ребёнку? Соврать? Нет, ложь женщина ненавидела. Сказать правду? Это же испугает девочку. А хотя... Терять было нечего, в любом случае она будет плакать и бояться, так что верным решением было сказать правду:       — Вот, смотри, — женщина показала девочке поднос, а потом убрала от неё салфетку, открывая вид на шприц с жидкостью внутри.       Когда Женя увидела блестящую иглу в руке Эммы, она сразу же заплакала ещё сильнее. Тихие всхлипы превратились в истошный плач, а по щечкам с новой скоростью текли слёзы. Малышка начала отрицательно мотать головкой, как бы пытаясь показать, что ни в коем случае не согласна на укол:       — Это больно, не надо! — жалобно умоляет ничего не делать девочка, снова, наверное, уже в сотый раз пытаясь вскочить с кушетки, но, конечно же, Эмма быстро отреагировала и не позволила убежать.       Эмма вновь погрузилась в небольшой ступор. Сердце сжималось от жалости к Жене, особенно после того, как она увидела, как эти отчаянные слёзы хлынули при виде простого шприца. Как бы жестоко это ни звучало, но именно эта реакция убедила Эмму: укол стал не просто важен, а абсолютно необходим.       Если обычный шприц вызывал такой страх, то что будет, когда придёт время зашивать рану? Нет, обезболивание было уже не вопросом выбора, а единственным выходом. Даже взрослый человек едва ли выдержит такую боль без него, а тут маленькая испуганная девочка, которая и так панически боится врачей. Эмма понимала, что ради Жениного блага, ради того, чтобы страдания было менее длинными и менее болезненными, этот укол должен был быть сделан.       — Ну-ну, малыш, вообще ничего страшного, — но прежде всего женщина хотела успокоить Женечку, потому что ей было очень её жалко. Она хотела обнять малышку, но она снова дёрнулась и не далась на такие "нежности", к которым она явно не была привыкшей.       — Будет ещё больнее, — проплакала Женя, помотав головкой и пытаясь спрятать раненную ручку.       — Совсем наоборот, — спокойным и даже успокаивающим голосом говорит Эмма, пытаясь передать своё спокойствие, но это сделать не удавалось. — Это наше обезболивающее. Уколем ручку, и больно не будет, — подробно рассказывает хирург, чтобы девочка понимала, что ей хотят помочь, а не навредить.       Женя наивно моргнула большими глазками, обдумывая слова Эммы. В головке промелькнула простая, но логичная мысль: что если этот укол и правда сможет убрать ту боль, что сейчас она чувствует от ранки, и, что ещё важнее, избавит её от боли, когда будут зашивать, тогда... Тогда, наверное, лучше всё-таки уколоть. Женя была сообразительной девочкой и быстро уловила суть, понимая, что это облегчит страдания. Но...       Но даже при этом осознании, глубоко внутри, оставался тот же сильный страх перед самим уколом. Она понимала, что «надо», что это для её же блага, но холодная, острая паника при виде иглы никуда не исчезала... Малышка была между двух огней.       — Прям вообще не больно? — уточнила этот момент Женька, смотря на Эмму с явным недоверием и страхом, что очень характерно для ятрофоба.       Пару секунд Эмма думала, что сказать. Да, после обезболивающего Женечка перестанет чувствовать боль при зашивании ранки, но вот сам укольчик придётся потерпеть. Дети же боятся уколов, да? Тем более Женя, которая боится не только уколов, а и всех врачей. Но намного гуманнее заставить малыша потерпеть укольчик, чем зашивание, которое реально будет очень болезненным.       — Укольчик придётся потерпеть, — честно говорит Эммочка, поглаживая малышку по плечу. На этот раз Женька не стала дёргаться и дала себя погладить. Либо смирилась, либо... Это начало ей нравится. — Зато потом сделаем всё без лишних слёзок, — добавила она, рассказав о положительной стороне этого укольчика.       Тем временем женщина медленно отошла в сторону, с характерным звуком надев на руки новую пару чистых медицинских перчаток, распаковав спиртовую салфетку и ловким движением сняв с шприца колпачок, открывая вид на длинную угрожающую иголку. Женька вздохнула, шмыгнув носиком, снова пытаясь отодвинуться как можно дальше.       — Давай свою раненую лапку, — попросила Эмма, сев на свой стул, подъехав к девочке.       — М, — словно котёнок мяукнула Женечка, хотевшая начать сопротивляться, но к тому времени Эмма уже успела взять нужную ей ручку и аккуратно, чтобы не задеть саму рану, протёрла спиртовой салфеткой.       — Смотри в окошко, Евгеш, ничего интересного тут нет, — попросила хирург, замечая, что девочка не отводит взгляд со своей раненой ручки. Хорошо, что малышка не боится крови, однако укола она наверняка испугается и может начать дёргаться. Кстати, об этом тоже стоит предупредить. — Расслабь ручку и ни в коем случае не дёргай ей, а то поранишься, — говорит Эмма, после чего аккуратно начинает процесс обезболивания.       Не прошло и секунды, как девочка начала плакать, почувствовав иголку в ручке. Ей было больно, но она помнила слова Эммы, что если дёргаться, то она поранится. В понимании девочки шприц и гвоздь — это почти одно и то же, поэтому ранка останется такой же большой и болезненной.       — Ч-ч-ч, котёнок, я понимаю, — ласково разговаривает с Женькой Эмма, извлекая иголку из ручки, но на этом процедура не заканчивается — женщина вводит иголку в другой угол ручки. Да, это был не просто укол, который нужно ввести, а практически наркоз, который нужно обколоть по разным углам раны.       — Ай, больно! — плача вскрикнула Евгеша, нечаянно дёрнув ручкой от боли. Благо, врач её придерживала, и ничего страшного не случилось.       — Больно, я понимаю тебя, малыш, — со вздохом говорит Эмма, искренне жалея ребёнка, в то же время отвлекая разговором и снова вкалывая иглу в другой угол ранки. — Но нужно ещё чуть-чуть потерпеть. Совсем чуть-чуть... — ласково заговаривает её хирург, продолжая вводить анестезию, крепче держа ручку и слыша слёзки несчастной малышки. — А чем ты любишь заниматься, Евгеш? — спрашивает доктор, вытаскивая шприц и снова вводя его чуть правее, заодно решив расспросить ребёнка об её увлечениях.       — Зарабатывать, — сразу же отвечает девочка, которой хоть и не очень нравилось работать целыми днями, но очень нравилось зарабатывать, чувствуя себя независимой. Только жаль, что часть приходится тратить на еду, в то время, когда Женя мечтала купить свою недвижимость, лишь бы уехать из родного дома. — А ещё... — сквозь слёзы пытается рассказать девочка, всё ещё плача от больного укола. — Мне нравится трюки делать. Под водой.       Если первое высказывание было очевидно, ведь девчонка была из крайне неблагополучной семьи, но вот насчёт «трюков на воде» очень удивилась. Эмма была кандидатом мастера спорта по синхронному плаванию и, будучи профи, представить себе не могла, как можно заниматься на море, где всю твою грацию буквально сносят волны. Похоже, Женечка была очень упрямой девочкой.       — Вот и всё, ты умничка, — объявила Эмма, вытащив уже пустой шприц, сразу закрыв его колпачком и, открыв мусорное ведро нажатием ноги, выкинула его.       Когда пара минут, показавшихся вечностью, наконец прошли.       Обезболивающее, как и рассчитывал хирург, сделало своё дело, проникая в нервные окончания и приглушая любые намёки на боль.       Женечка всё ещё немного плакала, но уже не от боли, а от страха. Эмма несколько раз пыталась её обнять, но девочка, скаля зубки и в панике размахивая руками, уворачивалась от неё. Типичное поведение для ребёнка, который привык, что физический контакт от взрослого — это насилие и ничего больше. Эмма это понимала, а ещё понимала, что у этого ребёнка определённо проблемы с доверием, поэтому Женька вряд ли будет кидаться на "чужую тётю" с объятиями, когда они знакомы всего один день. Но малышку так хотелось пожалеть... Но сейчас действительны только слова, а не физический контакт, поэтому женщина временно отступила от попыток обнимашек.       — Милая, укольчик уже сработал, садись ко мне поближе, — позвала Эмма, её голос был мягким и успокаивающим, потому что она снова увидела панику в глазках Жени, как только хирург взяла инструменты. — Больно сейчас не будет, — сразу пояснила врач, чтобы детская паника Женечки хоть немного спала. — Отвернись от меня, но глазки не закрывай, это важно, — попросила она, зная, что глаза лучше держать открытыми, чтобы не потерять сознание.       Евгеша, к удивлению, доверилась Эмме, отвернувшись в другую сторону. Да-да, к огромному удивлению! Малышка совсем не привыкла доверять взрослым, потому что видела в них только зло, а не желание помочь, но Эмма... Она была другой — доброй. Ей хотелось верить. И Женя верила, даже несмотря на профессию.       Хирург, приготовив тонкую иглу и рассасывающиеся нити, начала процедуру очень медленно и осторожно, словно она боялась спугнуть даже само время, не то что девочку. Эмма знала, что физической боли Женечка не испытывает, но она также знала, что страх — это нечто иное, не всегда связанное с физическими ощущениями. Евгеша боится врачей, могла запаниковать, даже если не испытывает боли.       И это было видно. Девочка хоть и не кричала от боли, но периодически издавала тихие жалобные хныканья и всхлипывала. Ребёнок, который не понимает, что происходит, но чувствует, что это что-то серьёзное и пугающее. Да, это было не так, но малышку на фоне ятрофобии окутала паника, и её оставалось только пожалеть.       Эмма, чувствуя эту внутреннюю дрожь и сжимания сердца от страданий ребёнка, продолжала работать, но начала говорить с Женей, чтобы малышка отвлеклась от страха.       — Ну тебе же не больно, Евгеш, к чему эти слёзки? — ласково спросила врач, понимая, что это исключительно слёзы страха, а не боли, однако ребёнку, так или иначе, было плохо, поэтому не успокаивать её расценивалось как жестокость. По мнению Эммы.       — Больно! — сквозь слёзы решила поспорить с ней Женя, которой и правда не было больно, но спор уже казался как принцип.       — Я же знаю, что нет, — говорит хирург, тоном давая понять, что не шутит и говорит весьма уверенно, показывая, что не шутит.       — Тогда страшно... — на этот раз честно рассказывает девочка.       — Ещё чуть-чуть, котёнок, — ласковым и будто бодрящим тоном говорит доктор, продолжая аккуратно делать свою работу.       Прошло пятнадцать минут, которые для Женечки казались вечностью. Она пугалась каждого стежка и каждого поворота иглы. Девочка всё чувствовала, но это была не боль, а лишь ощущение, что с её лапкой проводят какие-то манипуляции. И вот, наконец, Эмма закончила. Она аккуратно обрезала нити и положила использованные инструменты на поднос, которые позже продезинфицирует медсестра, а использованные перчатки, которые немного были запачканы кровью, быстро полетели в мусорку.       — Всё, моя хорошая, — сказала доктор с облегчением, улыбаясь Женечке, ранее стянув маску с лица на подбородок, чтобы не быть для малышки такой пугающей. — Ничего страшного не случилось, правда? Незачем плакать, — логично умозаключает Эмма, пару раз похлопав Женьку по плечу.       Женька грустно, будто из вежливости, улыбнулась. Плечами она дёргать не стала, но было видно, что прикосновения от взрослого человека пока что воспринимаются болезненно и непривычно, хотя девочка была уверена, что женщина ей не навредит. Такое мнение от ребёнка, который не доверяет взрослым, было удивительным...       — Спасибо, — искренне поблагодарила Женечка, а потом, перестала через себя, встала с кушетки и обняла Эмму, прижавшись к ней.       — Не за что, котик, — искренне улыбнулась ей Эмма, обнимая малышку в ответ, обхватив её и руками поглаживая спинку.       Девочка съёжилась. Такие прикосновения были приятны физически, но неприятны морально. Ей не хотелось, чтобы взрослые её трогали, но сейчас она была благодарна Эмме, поэтому решила, что потерпит. Через пару секунд женщина отпустила ребёнка, заметив, что Женечке не очень комфортно. Этот кошмар с иголками, кровью и слезами, наконец, закончился...